Школа
Воспоминания
После перевода отца начальником политотдела МТС я начал учиться в школе Новокузнецка. Через год или полтора отца перевели секретарем райкома в Алейск, поэтому третья школа была в Алейске. Следующий перевод отца был в Новосибирск. Там я учился в Новосибирских 12-й и 10-й школах. 12-я школа - это там, где Юрий Михеев учился. В Новосибирских школах больше всего нравились естественные науки, а вообще нравились все предметы, кроме пения. Радиоделом я занимался как любитель, у меня были все радиотехнические принадлежности. В наше время в каждой школе были хорошие учителя. В 9-м классе был у нас преподаватель литературы, он же директор школы, Большаков. Физику у нас преподовала Брильянская Вера Федоровна, математику - Потапов.
На досуге играл в шахматы, прилично ходил на коньках. Даже на соревнованиях областных бывал, выигрывал городские соревнования. С Лелькой Казначеевым по окончании 9-го класса совершали поход по следам партизанского отряда Петра Сухова на Алтае. Шли до Тюнгура, а потом спускались вниз по Катуни, прошли Маралиху, все эти золотые места. Комсомольский поход, большой - 30 человек комсомольцев. В деревне мужики кидали учебную гранату. Лелька двухпудовую гирю украл в селе Абай, тащил в рюкзаке, для утренних занятий. А геологическую коллекцию тащил я в своем рюкзаке. В одном селе мы устроили военно-спортивный праздник. Главным соревнованием этого военно-спортивного праздника было метание гранаты. Все мужики не могли докинуть до тридцати метров, а мы с Лелькой кидали за пятьдесят. Потом на фронте я оценивал расстояние от наших окопов до немецких - пятьдесят. Но учебная граната пятьсот граммов, а боевая потяжелее - семьсот - можно и не докинуть. Килограмм -противотанковая.
Ленинград. Военно-морская спецшкола 1940-1941 гг.
Воспоминания
Из девятого класса я отправился в Ленинград поступать в военно-морскую спецшколу. По моему имени - "Поколение Октября, Борцы И Строители Коммунизма" - я должен был быть готов к третьей букве и, чтобы быть "борцом", я выбрал военно-морскую спецшколу. Чтобы поступить в военно-морскую спецшколу, нужно было иметь только 5 и 4, причем максимум две-три 4. В спецшколе поступил в 10-й. Через полгода появились авиационные спецшколы, а до этого было много артиллерийских.
Меня приняли. Преподаватели были очень хорошие. Наш командир роты и он же командир взвода капитан-лейтенант Руткевич был из старых гардемаринов, и мы от него узнали очень много из жизни гардемаринов. Это была элита. Руткевич читал математику. А я у него был помкомвзвода. В газете "Красный флот" за 1940 год сообщается, что в военно-морской спецшколе есть свои младшие командиры, среди них - По-биск Кузнецов.
На войне я в общем-то чувствовал себя спокойно, военно-морская спецшкола в Ленинграде помогла. Мы уже готовились к войне, психологически были готовы. Мой стаж службы идет с 1940 года.
Служба в Советской Армии Сентябрь 1940 г. - сентябрь 1944 г.
Воспоминания
Я боялся опоздать на войну, поэтому я выбрал Севастополь, а из Севастополя хотел мотануть на защиту Одессы. Но мне было 17 лет и два месяца, был июль 1941 года, война уже шла. А в армию брали с возраста 17 лет и восемь месяцев. И меня не взяли, предложили на выбор Тамбовское ветеринарное училище или Сызранское танковое. Я говорю: "Ну уж, знаете, от лошадей я и так на пушечный выстрел, а тут хоть худо-бедно, но какие-то башни есть, пушки - поеду в Сызрань". С военно-морским ничего не вышло. Но я кончил десятый класс, в июле 1941 года получил выпускные документы Ленинградской военно-морской спецшколы. Я ехал старшим группы из 53-х человек, которая разделилась в Москве. 26 человек поехали в Баку, а 27 человек - в Севастополь. Я ехал в Севастопольской команде. Севастопольская команда ушла в Черноморское училище, а я попросился в училище ЛКСМУ. В нем четыре года, а здесь пять лет учиться. Боялся, что война кончится. И вот из этого училища ЛКСМУ и начали комиссовать. Формируют морские батальоны под Одессу. Думаю, и я пойду, но из-за возраста не приняли. Так я и оказался в танкистах - в Сызранском танковом училище. Я был подготовлен, ходил правофланговым второго полубатальона на парадах в Ленинграде. Это шеренга 24 человека. Поэтому мне учиться в танковом училище было легко, только танки нужно было изучать, а все остальное я знал. Училище готовило командиров - выпускали лейтенантов. В училище был старший сержант, который преподавал радиотехнику, но, дай Бог, хоть бы один преподаватель, хоть бы в одном ВУЗе, умел столь элегантно читать этот курс. В училище ежедневно было 10 часов занятий, 4 часа самоподготовки, всего 14 часов. Это для молодого человека слишком много. Я куда-нибудь устраивался уснуть и мог проспать вечернюю проверку, но так как я был молодым, 17 лет и 8 месяцев не было, то мне прощали. Но к 7 ноября я написал стишата про гауптвахту, куда меня посадили, и в них говорилось, что, братцы, ну их, на фиг, со всякой учебой, на гауптвахте вошки, гауптвахта первая приходит на кухню пробу снимать. Дальше говорилось, что когда пришел полковой комиссар, то мы сделали вид, что все страшно заняты: взяли метлы, подняли такую пыль, что он зачихал и быстренько ретировался, а мы снова расположились на полках и продолжали спать. Вызывает меня комиссар батальона вместе с командиром батальона, грозят, что отправят на фронт, а я говорю, что давно прошусь на фронт. Почему меня не отправляете? Он смотрит на меня: "Почему ты не учишься?" Я говорю: "Как? Я учусь."
- А какая у тебя отметка по политподготовке?
- Отлично.
- А по курсу боевых машин?
- Отлично.
- А по огневой подготовке?
- Отлично.
Командир батальона, а это и был майор Рязанцев, поворачивается к комиссару: "Слушай, он у тебя что, отличник что ли?" Тот начинает листать бумаги. "Да, - говорит, - отличник. Что с ним делать?" И меня переводят в роту выпускников Казанского пехотного училища, которых прислали на двухмесячную переподготовку из лейтенантов обыкновенных в лейтенантов-танкистов, на должность командира отделения. А как командир отделения уже дурака валять не сможешь. Хотели оставить в училище, но отец прислал телеграмму с просьбой перевестись в Завидово. А "Завидово" - это был шифр 30-й армии. А поскольку отличник имел право выбора, то командующий БТМВ РККА дал разрешение на выезд в 30-ю армию. Так я попал в 30-ю армию, сперва в 238, а потом 10-ю гвардейскую танковую бригаду. Но оказалось, что танковые бригады не закрепляются в армиях, а переводятся из армии в армию. Поэтому мой отец, вместо того чтобы оставаться замполитом в госпитале, попросил перевести его в 10-ю гвардейскую танковую бригаду, где я командовал взводом разведки. И положение моего отца было хуже, чем у его сына, потому что командир взвода разведки -хозяин: у него 30 человек; отец спит в штабной машине. Командиром взвода разведки
был назначен в декабре 1942 года. Один из секретарей обкома в 1942 году мне рекомендацию в партию давал. Меня в партию не приняли, потому что я дезертировал. Получилось так. Только съехались в 30-ю армию, а тут бригаду уводят на формирование, и ее место занимает другая бригада. Я решил, что здесь и останусь. И у меня за непослушание, как у дезертира, забрали кандидатскую карточку. А потом, где-то через полмесяца, я принял взвод разведки в 10 гвардейской танковой бригаде . А принимали меня в партию уже после лагеря - с шестнадцатилетним кандидатским стажем. Когда анкету читали, рядом со мной сидел Горобец, который, после событий 1905 года в Одессе, был в ссылке со Сталиным, старый большевик. Этих стариков тоже всех сажали. Все голосуют "за", а один воздержался: "Чавой-то ён много ездил". А Горобец сидит рядом со мной, он же знает что к чему и говорит громко: - "Так его ж возили по всяким разным местам". Перед этим был эпизод, связанный с 238-й танковой бригадой. Эту бригаду отправили на отдых, а я на отдых ехать не хотел, хотел остаться командиром взвода разведки в 10-й гвардейской танковой бригаде. Поэтому я укрылся, и меня исключили из кандидатов в члены партии, потому что я дезертировал на фронт. Потом меня пытались вернуть через БТМВ 30 армии, как "дезиртира", но я уже командовал взводом разведки, - здесь и вспомнили майора Рязанцева.
Запомнился такой эпизод перед захватом с. Слободка. Поляна метров 600 шириной с горбом посередке и около километра длиной. Танки пошли слева, немцы их начали обстреливать из 37-миллиметровых противотанковых пушек, видно, как их насверлили дырками, но не пробивают. Тогда командир бригады распорядился пустить мотострелковый батальон с правой стороны бугра, где немцам не было видно. Мотострелковый батальон отошел метров на полтораста и залег, не поднимается. Командир бригады АР.Бурлыза подозвал меня и говорит: "Ну-ка, возьми разведчиков, подними мотострелковый батальон". "Есть, товарищ гвардии полковник". Стариков, у которых дети, я не брал, я их берег. Дошли мы до опушки. Пробежали полдороги - тр-ти-ти-ти-ти. Стреляют. Легли. Смотрю: впереди, в метрах 50-ти станковый пулемет стоит, пулеметчик, видать, убитый. Я говорю: "Давайте еще один рывок сделаем:" Добежал до пулемета - тр-ти-ти-ти-ти. Лег. Я решил: "Заряжу 250 патронов, в белый свет, как в копеечку вдарю, они хоть головы поднимут, стрелять начнут, а то лежат и не стреляют". Только пулеметчика отодвинул, беру коробку, чтобы свежую ленту достать, и вдруг - тр-ти-ти-ти-ти, уже около меня. Возвращаюсь опять к коробке, а крышку-то открыть нельзя, потому что пуля зашла в коробку справа, а вышла слева. Я понял, что противник-то не впереди, а, видно по коробке, что справа. Ну, я же командир взвода разведки, у меня бинокль. Я бинокль туда - три "кукушки". Мама родная! Около меня, в метрах 10, лежит старший сержант с пулеметом Дегтярева. Я отползаю к сержанту, снимаю с себя бинокль, говорю:
- Ну-ка посмотри, эти три "кукушки" видишь?"
- Где?
- Ну, вот одна большая сосна, а рядышком две поменьше, там еще две сидят.
- Ага, - говорит, - вижу. Я говорю:
- Дай твою машину, я сейчас по правому вдарю.
Но "дегтярь" на расстоянии 120 метров - сила. Я как саданул очередь: Сержант говорит:
- Упал.
Я перевожу. "Теперь, - говорю, - по среднему".
- Упал.
Я перевожу на левую, третью:
- А он, - говорит, - уже сбежал.
После этого я первый въехал в с.Слободка и увидел ухоженную индивидуальную могилку. Старушка сказала, что здесь похоронен наш генерал. Генерал Ефремов, командовавший 33-й армией, был похоронен немцами в с.Слободка, причем, с полными воинскими почестями, и сделал это - в будущем начальник штаба 6 немецкой армии фельдмаршала Паулюса генерал Шмидт. Нехорошо, что в воспоминаниях, говорят только о зверствах. Могилку немцы сделали генеральской, а хоронили советского генерала Ефремова.
Госпитали
Воспоминания
Я не знаю, правильно или не правильно я поступил, но я расшифровал свое имя публично, я хотел объяснить, что у меня всю жизнь была одна единственная задача. Еще в госпитале для меня ситуация выглядела так: что такое коммунизм, нужно ли его строить и как строить? Поэтому я и хотел создать научное студенческое общество. Первое время в госпитале я читал про память, а потом вспомнил отцовскую лекцию, и вот тут-то я и увлекся как следует, откуда и пошел интерес ко второму закону термодинамики и к проблеме жизни. Если в 1895 году для Энгельса это были проблемы, то в 1944 году - это уже даль науки, а не проблема, но, может быть, это лжепроблема, тогда вообще ею заниматься не стоит. Все ли это правильно? Может быть, там ложные вещи, только учеными терминами изложены. В общем, я решил воспроизвести дело Энгельса, разобраться с этой наукой, как связаны между собой нерешенные вопросыы науки, которые классики завещали науке будущего. И если бы не было такого завещания классиков науке будущего, естественно, не появилась бы идея об организации научного студенческого общества, направленного на решение этих проблем.