2024 статьи, видео январь-март
31.03.2024 С демократией на Западе покончено
...всё время говорится, что мы другие. Какие «другие»? Цифровые или «логосные»?
25.03.2024 Обращение Сергея Кургиняна
Если проделывается окно с украинской стороны, то это может быть только официальным делом высокопрофессиональных людей, но если это проделывается, то эти люди всё знают и участвуют во всем остальном
16.03.2024 Изменить цель и построить всю систему иначе
Какая «гниль» завелась в американской державе и на всем Западе? Как реагировать России на всё более агрессивное поведение Запада?
11.03.2024 «Мирные рельсы» или «столетняя война»?
Поскольку Карлсон правый, для него денацификации нет. Если хотите до предела доводить, то в каком-то смысле, совсем не прямом, он комплиментарен к этому нацизму, не включая в него только Гитлера
04.03.2024 В Европе уже назвали год и место, где начнется война с Россией
…они захотят захватить Калининградскую область. А к моменту, когда они начнут этот захват, а мы начнем ему противостоять, защищать территориальную целостность, они скажут, что «это русские совершили экспансию против НАТО»
26.02.2024 Без СВО страна бы истлела
Человек проигрывает конкуренцию машине в одном случае: если это поломанный машино-подобный человек, управление которым осуществляется машиноподобным управителем, когда из человека делают робота
16.02.2024 Америка сует Израиль в такой капкан, из которого тот уже не вылезет
Ничем, кроме ядерной мировой войны, конфликт на Ближнем Востоке, запущенный против Ирана, окончиться не может
09.02.2024 Украина запустила необратимый процесс трансформации Российской Федерации
Дорога, по которой движется Запад, ведет к демонтажу Ялтинско-Потсдамского мира. Россию будут вытеснять из Совета Безопасности
03.02.2024 Итальянцы уже зигуют — следующие немцы
Подготовка Запада к уничтожению России не будет эффективна только в одном случае: если они увидят какое-то русское чудо — русское восстановительное чудо, с каким-то вдруг появлением такой военно-духовной мощи, которая для них немыслима
28.01.2024 Запад готов дестабилизировать Россию большими терактами
…будет сказано: «Мы обывателя хотим дестабилизировать, чтобы он понял, какую страшную жизнь ему устроил Путин»
21.01.2024 Как победить поражение?
Какие отношения с бытием, жизнью, смертью, сущностью, зрением человеческим ты должен иметь для того, чтобы возникла возможность самого искупления? На что ты должен опереться? На что должна опереться нация? Как она может воскреснуть? Что означает это воскресение?
13.01.2024 В чем идиотизм украинской элиты?
В среднем мы будем жить лучше. Мы всё равно очищаемся, всё равно пролитая на Украине русская кровь — это спасение русского стратегического будущего
06.01.2024 Логика «там война, а здесь живите как раньше» приводит в бешенство
Запад офигел от того, что русский человек в существенной своей части оказался тем, кем был — человеком мыслящим, чувствующим, человеком с глубоким патриотическим чувством, человеком, готовым жертвовать собой
05.01.2024 В чем наш шанс выстоять и победить?
Единственное, что может сильно изменить ситуацию, — это наше просыпание
30.12.2023 США готовятся к взрыву политической стабильности в России
Нет возможности сейчас нанести этой страшно несовершенной, во многом омерзительной России, которая, тем не менее, борется с мировым злом, поражение на фронте, — только в тылу. И тут на вес золота любая криминальная или субкриминальная пассионарность
31.03.2024 С демократией на Западе покончено
...всё время говорится, что мы другие. Какие «другие»? Цифровые или «логосные»?
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №579 / 31 марта 2024
Рабы в Древнем Риме Изображение: (сс) Jun
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 22 марта 2024 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья! Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Ервандович Кургинян — политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствуем Вас!
Сергей Кургинян: Здравствуйте!
Анна Шафран: Тут накануне глава Европейского центрального банка Кристин Лагард признала, что цифровое евро де-факто будет использоваться для установления масштабного контроля за гражданами того самого Евросоюза. А мы напомним, что гражданам ЕС уже сегодня и сейчас грозит либо тюремное заключение, либо штраф за участие в операциях с наличными на сумму — внимание! — свыше тысячи евро. То есть это довольно небольшой порог, под который очень многие могли бы попасть, если бы это было, например, в России или в каких-то других странах.
Введение цифрового евро, говорит та же самая Кристин Лагард, позволит вести эту работу, то есть контроль за гражданами, совершенно в других масштабах. То есть если вдруг кто-то вышел за допустимые пределы, он автоматически становится объектом более пристального внимания со стороны государственных органов.
Но ведь мы понимаем, что речь идет не только о цифровом евро — всё то, что мы наблюдали за последние годы, особенно начиная с 2020 года, — это всё та самая социальная инженерия, которая ведет в финале к выстраиванию социального рейтинга (по существу именно эта система выстраивается). Ну в Китае просто ее назвали своим именем, а в других странах по-другому происходит.
Вот где же в этой всей системе место для демократии? Остается ли оно в принципе? И еще вопрос возникает: процесс, который мы сегодня наблюдаем, с Вашей точки зрения, Сергей Ервандович, обратим или необратим уже совсем? И если вдруг необратим, то как же нам тогда всё это называть?
Сергей Кургинян: Я хотел бы начать с какой-то практической вещи, которую я почти случайно понимаю. Поскольку эта вся жизнь, начавшаяся после 1991 года, была очень специфичная, — а я отвечал за довольно большую организацию, и меньше всего мне хотелось сесть на обочину, посыпать голову пеплом и кричать о том, как всё ужасно, — то, естественно, в том виде, в каком это было законно, я участвовал в каких-то видах этой новой жизни. И, в общем-то, небезуспешно это всё делал. И я могу сказать как человек, который в этом участвовал, что нет ничего общего между европейской и западной в целом банковской системой образца 1995 или 1994 года — и 2024 года.
Это не модификация существующей системы, это абсолютно новая система. Это реально так. Например, в 1995 году (даже в Европе) банк принимал деньги, переводил их и брал себе отчисления. В 2024 году, и не только в связи с санкциями, банк превратился в организацию, которая хочет — эти деньги примет, хочет — заморозит, хочет — отбросит. Он делает всё, что захочет. Обладатель финансовых средств перед этими банковскими институтами стал абсолютно бессилен. Они этого обладателя финансовых средств не обслуживают, они его прессуют, говорят: «Ну, иди сюда! Что у тебя там? Деньги? Какие деньги? Сейчас посмотрим, захотим — примем, захотим — не примем. А ты лоялен, не лоялен? А кто ты вообще такой?» Это колоссальное изменение. И если этот мелкий факт ввести в систему других фактов, то мы увидим, в чем процесс.
И главный процесс заключается в том, что западное общество 2024 года и западное общество даже 1994-го — это абсолютно разные общества. Как говорил один представитель северных народов в одном из анекдотов советского периода: «Я раньше думал, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс — это брат и сестра, а оказалось, что это четыре совершенно разных человека». Так вот, смысл в том, что мы раньше думали, что западное общество — это общество, которое наблюдалось по факту. В 1994 году меньшинство наших граждан наблюдали это общество, и соприкосновение с ним не было уделом хотя бы тридцати процентов наших граждан, скорее десяти процентов. Но те, кто его видел, думали, что так и будет. Так вот, их зажали немыслимым способом — им вдруг предложили совершенно новую модель финансовых отношений.
Рассмотрим другие аспекты того же самого. Я уже несколько раз говорил, что бог с ней, с Германией, которая действительно претерпела очень сложные процессы: фашизм и всё остальное — но Америка, которая никаких сложных процессов не претерпевала, в 1950-е, если мне не изменяет память, годы гомосексуальные связи были там уголовно наказуемы достаточно жестко. Я не буду говорить об эпохе Оскара Уайльда и его «Балладе о Редингской тюрьме», в которой всё об этом говорится, — позже, в 1950-е годы. Что же могло вообще произойти для того, чтобы в исторически короткий срок, измеряемый десятилетиями, группа, которая находилась под уголовными преследованиями, начинает вдруг превращаться в группу, которая сама по отношению к другим фактически может осуществлять чуть ли не уголовные преследования — наказание за то, что сомневаются в ее социальной легитимности.
Что могло произойти за это время? И если бы сейчас мы вдруг стали с Вами обсуждать, можете ли Вы за одну секунду переместиться отсюда, ну, скажем, на первый этаж или на улицу, Вы бы сказали: «А как я могу переместиться? Что, я буду телепортироваться? Такая скорость перемещения невозможна».
Так вот, такая скорость органических социальных процессов невозможна. Нельзя органически, с помощью саморегулирующихся систем, за тридцать-сорок-пятьдесят лет превратить общество, в котором граждан, обладающих некой ориентацией «икс» (не будем обсуждать, хорошая она или плохая), судят и приговаривают к срокам, в общество, где ориентация «икс» начинает доминировать, а всё остальное рассматривается как моветонное существование. Это можно сделать в Голливуде или где-нибудь еще в каких-то особых группах. Но это не может быть мировым мейнстримом, если нет группы, которая реализует это как форсированный наступательный процесс.
Значит, вопрос заключается в том, что социальная и даже антропологическая трансформация осуществляется с такой скоростью, как если бы Вы за секунду переместились на улицу. Скорости сумасшедшие!
Одновременно с этим таким же путем идет финансовая трансформация.
Банкиры. Миниатюра из итальянского средневекового трактата о семи смертных грехах. XIV век
Дальше возникает вопрос об этой самой демократии, о политической трансформации. Всегда говорилось, что для того, чтобы демократия была возможна, необходимо гражданское общество. Гражданин является субъектом этой самой демократии, то есть лицом, полностью ориентирующимся в политике, имеющим свои устойчивые ценности и взгляды, соответствующим образом осмысленно выражающим симпатию и антипатию по отношению к определенным институтам, лицом, которое в состоянии в определенной ситуации, когда его фундаментальное право на выбор подвергается сомнению, просто восстать. Это называется право на восстание. Если где-нибудь (американская практика говорит) возникает даже подозрение о том, что демократия переходит в тиранию, то общество имеет право на восстание. Это очень далеко идущая вещь.
Теперь возникает вопрос: когда и как перестал существовать гражданин как опора демократии? Где это гражданское общество? И не было ли сказано, что это диффузное общество, потребительское общество, аморфное общество, что вопрос о том, есть ли общество и собственно социум, уже очень серьезным образом возникает не в виде несомненности «ну конечно, есть!», а в виде проблемы «а может быть, и нет…»
Значит, если нет гражданина, а есть потребитель, то что такое классическая демократия? Я имею в виду классическую буржуазную демократию в том виде, в котором она утвердилась на Западе.
Если есть потребитель, то откуда возьмется классическая западная демократия?
Анна Шафран: Интересно!
Сергей Кургинян: Откуда возьмется Рузвельт, если нет гражданина, для которого Соединенные Штаты являются его ответственностью, который в них живет. Он рассматривает эту страну как свой дом, в котором он участвует в наведении порядка, он обсуждает устройство дома и так далее…
Анна Шафран: И ему ведь никто не декларировал, гражданину, что теперь его нет?
Сергей Кургинян: Да, никто не декларировал, что нет, но его уничтожили. Его уничтожили вместе со всеми классическими добродетелями или хотя бы декларируемыми принципами. Ведь декларация тоже не малозначима: когда мы что-то декларируем, то в итоге, конечно, прямо это в реальности не реализуется, но что-то от этого остается. Вот эта Америка Рузвельта со всеми ее характеристиками (не будем говорить, одноэтажная, не одноэтажная — вот такая как есть) и то, что есть сейчас, — это как бы некая чашка, на которой чуть-чуть эмблему изменили? Или мы вместо чашки рассматриваем, я не знаю… камень или нож… какую-нибудь мину замедленного действия? Происходит органическая медленная трансформация с сохранением фундаментальных качеств объекта? Или мы имеем дело с колоссально другим объектом? Это же вопрос.
Это та же банковская система или радикально другая? Говорится: «Все названия остаются, это всё банки, они принимают ваши деньги, что-то с ними делают». А на самом деле это уже фискальные органы, которые действуют в режиме если не произвола, то какого-то скрытого управления и контроля со стороны каких-то субъектов, диктующих «это можно, а это нельзя; это — да, это — нет». И никакого отношения к тому, что вы являетесь хозяином этих денег, нет. Как только вы оказываетесь в этом банке, хозяином является уже банк. И он может сделать что угодно.
Ремедиос Варо. Полет банкиров. 1962
Наиболее значимой акцией и почти незамеченной в этом смысле (а я тогда же сказал, что вот сейчас меняется радикально вся система частной собственности) была акция правительства Кипра, которое объявило: «Поскольку у меня проблемы экономического порядка, то вклады граждан в такой-то банк моей страны будут арестованы, а когда-нибудь потом мы их вернем».
Если бы священное право частной собственности — хорошее оно или нет — отстаивалось, то есть отстаивался краеугольный камень классического буржуазного общества, то весь мир возмутился бы, и правительство Кипра немедленно дало бы обратный ход, потому что действует так называемое прецедентное право: вы один раз нечто сделали — всё, это принято, дальше будет повторяться.
Но никто не обратил на это внимания, а ведь мы знаем, что на Западе умеют обращать внимание, когда надо, на самые мелочи. А тут же произошло что-то фундаментальное с точки зрения прецедента — и не обратили внимания.
Теперь обсуждается арест русских активов. А священное право собственности в чем? Это же деньги, принадлежащие кому-то. С какой стати вы их можете арестовывать? По какой причине? По причине того, что государство проводит такую-то политику. А когда Индия и Пакистан начали войну, то арестовывались индийские или пакистанские деньги? Во всех войнах надо так действовать? А когда Америка проводит какие-то операции во Вьетнаме? Если священное право собственности может оказаться эластичным в условиях, когда граждане определенной страны являются заложниками политики, которую проводит эта страна, а эта политика кому-то не нравится, — то всё, нет священного права собственности. Какой капитализм? Где он?
Дальше — свобода слова. Конечно, под свободой слова имелась в виду свобода определенных пластов элиты на то, чтобы как-то выражать свое мнение, но оно имело право на существование, пусть даже в ограниченном объеме. Теперь его нет! Определенная позиция просто демонизируется, и обладатель этой позиции получает проблемы с работой, со своими средствами, со своим гражданством, что блистательно показала вакцинация, и что фактически означало, что мы живем уже в другом обществе.
Я во время этой истерической вакцинации спокойно говорил только об одном: друзья, мы не можем отменить право на дискуссию! Оно существует со времен античных граждан, которые дискутировали на форуме, со времен средневековых Соборов, со времен всего юридического правового существования Запада, которое строилось на дискуссии между защитником и обвинителем, и судом присяжных. Оно уходит глубочайшими корнями в самые фундаментальные основания того, что мы называем западным демократическим обществом.
И мы знаем сейчас, что издержки этой вакцинации гораздо больше, чем говорили люди, которые ее поддерживали. И даже те, кто говорил, что она будет иметь издержки, изумляются тому, насколько велики эти издержки. И это же уже скрыть невозможно. Значит, тогда возникает вопрос, обладаете ли вы правом на свое тело? Уже не только на свою собственность.
Кстати, вопрос о собственности. А так ли велик процент этих собственников в современном мире? И что такое ипотека? Это не форма ли по существу финансового рабовладения? Кто такие эти люди, находящиеся под потребительскими кредитами? Они же не собственники в этом смысле, они не граждане, обладающие собственностью. А когда они даже ею обладают, насколько они свободны в распоряжении ею? Это же тоже абсолютно новое качество данного процесса.
Анна Шафран: Такая гибридная история очередная.
Сергей Кургинян: Нет, ну как? Ну это ваше тело, ваше здоровье, ваша частная жизнь. Вы хотите — колетесь, хотите — не колетесь. Вы опасаетесь — вас надо убеждать. Значит, тогда выступают по телевидению какие-то лица и заявляют, что все, кто делает не то, что они считают нужным — это идиоты, дикари, мракобесы. Они адресуют это консервативному большинству населения.
Что в этом разумного? От лица чего они вдруг демонизируют мнение целых пластов населения по отношению к собственному телу и здоровью? От лица какой абсолютной истины? Науки? Наука разделилась колоссальным образом по этому вопросу. Заткнули рот нобелевским лауреатам, их вывели из респектабельной элиты. Заткнули рот директорам институтов, академикам, кому угодно. Кто заткнул? Что это за странный субъект, который обладает репрессивными функциями по отношению к тому, что всегда считалось вашей частной территорией?
Анна Шафран: То есть, Сергей Ервандович, взять хотя бы тот самый кейс (дурацкое слово, но тем не менее) ипотеки: мы имеем дело с новой попыткой выстраивания старой системы — рабовладельческой вообще-то, если называть вещи своими именами. Но нам пытаются усиленно изобразить, что всё замечательно, прекрасно, это очень демократическая демократия.
Сергей Кургинян: А в Риме как говорилось-то, кто такой раб? В Риме была какое-то время демократия: сенат, то-сё… потом тирания и так далее. Но когда была демократия в Риме, то она была для кого? Для граждан. А рядом были рабы. А чем отличался гражданин от раба? Он отличался тем, прежде всего, что у раба нет собственности никакой: у него нет жены, у него нет имущества, которым он может распоряжаться, даже собака не может быть его собакой. И это основополагающая константа власти собственника-гражданина над несобственником-рабом.
Анна Шафран: Я прошу прощения, тут же у нас закрадывается… не ассоциация, нет, — прямое предположение о том, что не обязательно обладать вещами в современном мире в XXI веке, а достаточно обладать функциями вещей. То есть возьмите в аренду телефон, холодильник, стиральную машину, автомобиль или квартиру.
Сергей Кургинян: Значит, тогда отменяется это священное право собственности, его огромное значение — это мой дом, это всё мое. И также радиус суверенитета личности. Он [человек] говорит: «Вот вы сюда не суйтесь. Это моя семья».
Анна Шафран: Возникает ювенальная юстиция.
Сергей Кургинян: Да. Имеются, конечно, какие-то ограничения: что значит «твоя», ты будешь избивать жену, ты будешь насиловать ребенка? Но это регулируется общим законодательством, по которому сажают в тюрьму. Но вот эти функции контроля за семьей — они такие же, как функции банковского контроля, а также всех других видов контроля?
Теперь возникает следующий контроль.
В классическом буржуазном обществе, в отличие от общества феодального, граждане имели право на выборы, но информация о том, кого будут выбирать, находилась в газетах, которые принадлежали крупному капиталу, в крупных партиях, которые могли собрать деньги на выборы и так далее. А также имелось так называемое «политическое меню». Вам предлагали выбирать из неких «блюд», а кто-то — правящий класс — формировал эти «блюда». Но это всё существовало так, правильно?
Потом газеты сменились телевидением, и телевидение тоже было в чьих-то руках, и оно могло начать манипулировать. Никогда не понимал до недавнего момента мою бесконечную любимую мать (она была крупным литературоведом советским), которая смотрела на телевизор (а он был такой еще с линзой, знаете, КВН первые) и говорила: «Это будет хуже атомной бомбы». Я удивился: «Мам, ты чего говоришь? При чем тут атомная бомба?» — «Ну как при чем?!»
Но эпоха разрушения Советского Союза показала, что мать была права, она это чувствовала — это ощущение манипуляции с помощью определенного типа картинок, клипов и всего остального, оно нарастало.
Потом появился интернет. И в каком-то смысле стали размываться и все другие критерии.
В советскую эпоху я знал, какие критики (Зингерман или Сурков, или еще кто-то — Шах-Азизова, Кречетова) должны похвалить мой спектакль, чтобы больше людей на него ходило, в каких журналах («Театр»), в каких газетах («Советская культура») должны выходить статьи для этого. И весь этот институт критики был референтен для общества, общество на это ориентировалось.
Теперь это всё уничтожено начисто, и это мировой процесс. Есть какие-то журналы, их кто-то читает — и это никого не интересует. Никакого единого представления о системе авторитетов нет. Сломана идентификация, рассыпались все групповые поля, всё держится на неких кластерах, в пределах которых существуют абсолютно разные авторитеты. Это диффузное общество. И кто им и как манипулирует — отдельный вопрос.
Но, помимо этого, возникло совершенно новое явление, и оно узаконено постмодернизмом, значение которого недооценивается. Это новое явление заключается в том, что любое высказывание приравнено к другому высказыванию. Стихи Пушкина и матерная надпись на заборе — это текст, одинаково. Значит, теперь все граждане «самовыражаются». В отличие от обществ предыдущей эпохи, образованных людей гигантское количество — я имею в виду минимально образованных: способных читать, писать и нажимать на эти «клавы», чтобы сказать: «Пошли все нафиг!»
Возникла совершенно новая ситуация, при которой власть имущие начинают ощущать, что они теряют контроль над этой диффузной массой, что какая-то существующая система управления перестает действовать. Что произошло?
Я верю моим ближайшим соратникам-экспертам, которые говорят, что количество крупных компаний, контролирующих масс-медиа современного типа, за последние десять лет изменилось радикально, и что эти процессы тоже идут с колоссальной скоростью, идет концентрация информационного могущества в руках определенных сил. И тогда вы уже становитесь заложниками не того, что вам надо выступить по телевидению, а кто-то контролирует, выступите вы или нет; или когда вам надо в газете напечатать статью, и кто-то контролирует, пустят вас в эту газету или нет. Вы становитесь заложниками крупнейших порталов, на которых ваша информация может выйти так, чтобы ее прочитали, или может не выйти. И называется ли это Google, «Яндекс» или YouTube — не имеет значения.
Видимость свободы атомизированного субъекта, который высказывается, контролируется крупнейшими порталами системы, превращающими эту свободу в ничто.
У вас есть какое-то равноправие в том, что ваши высказывания все приравнены друг к другу? Я хорошо помню это «равноправие» и свое изумление: как можно верить, что американская система будет равноправно пропускать высказывания в пользу США и во вред США? Она будет закрывать, пессимизировать или что-то еще делать. И вся эта информационная свобода окажется пустым звуком.
Анна Шафран: Еще несколько лет назад, во времена Болотной, очень многие искренне заблуждались относительно того, что: «Конечно же, свобода! Вы что говорите! YouTube, Facebook (организация, деятельность которой запрещена в РФ) (сеть социальная, запрещенная в России) — вы что, хотите сказать, что они что-то там банят?!»
Сергей Кургинян: Да, да. Не люблю Евтушенко, но вспомнил сейчас строки… Надсмотрщики говорят рабам своим:
Вы что-то загалдели?
Вы снова за нытье?
Свободы захотели?
А разве нет ее?
(И звучат не слишком бодро
голоса:
«Есть!
Есть!» —
то ли есть у них свобода,
то ли хочется им есть!)
В конце там говорится:
А над рабами стонущими —
раб Амона он —
надсмотрщик всех надсмотрщиков,
наш бедный фараон.
Так значит, на самом деле возникает система тотального контроля, которую всю жизнь и называли, прошу прощения, тоталитарной. Тоталитарная система начинается там, где внутри некоего социального мира микросоциум тоже контролируем. До последнего.
Дальше возникает вопрос о том, что эту же всю систему интернета надо не просто пессимизировать, выбрасывать что-то. Необходима цензура — та самая, с которой так сильно боролись. За что боролись, на то и напоролись — необходима цензура. А цензура будет не только цензурой высказывания, где определенные критические высказывания будут приравниваться к терроризму, с уголовными сроками. Но вы даже не знаете, ваше высказывание относится к этому или нет, потому что решать это будет кто-то не на основании судебных процедур, не на основании вашего права оправдываться, а по факту — всё, вас закрыли! Почему? — потому что мне так хочется. Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать.
А следующий элемент в том, что это всё будут делать не люди, с которыми всё-таки вы можете входить в споры и отношения, а машины, которым будут заданы какие-то критерии — неизвестно кем, неизвестно как. И где вся эта политическая система? Кто те, что определяют, что вы неблагонадежная личность, у вас не тот рейтинг. А кто этот рейтинг выставляет? Какой рейтинг — вдобавок к вашему ненарушению закона? «Разрешено всё, что не запрещено» — вы находились в правовой системе, когда наказывали за правонарушение, и вы в состоянии были в суде отстоять, нарушили вы право или нет. Где это всё?! Где хоть кусочки этого?! Вот кто их видит? Кто те сумасшедшие, которые считают, что это есть?
Дальше возникают некоторые тяжелые вопросы, которые, конечно, требуют определенной компетенции. Но ведь меня-то больше всего и задело в той самой оргии вакцинации, что по ходу оргии был уничтожен авторитет науки — вместе с правом на дискуссию, аргументацию и всем прочим. Эта оголтелость, которая не вызвала коллективного сопротивления научного сообщества, показала, что авторитет науки как нового жречества, новой религии, секулярной религии — тоже исчез. А кто в авторитете-то — непонятно!
Дальше возникают вопросы, как вы именно в этой ситуации будете наказуемы. Это же серьезно — ваши права чем защищены? Ваше право на высказывание или что-нибудь еще — у вас уже его нет? Вы «антиваксер», то есть человек второго сорта, по отношению к которому возможно всё что угодно. То есть это называется «приписывание антропологического статуса идеологическому врагу». Вы вообще представляете, куда это идет?! Если я как антиваксер — человек второго сорта, то есть возможность этот сорт установить. А это называлось Третий рейх, недочеловек, унтерменш и так далее. Это же идет полным ходом, с соответствующими санкциями. Вы не знаете даже, что в вашем высказывании будет сочтено «второсортным».
Дальше начинаются более сложные вопросы. Вот все говорят о какой-то концепции устойчивого развития. Ну да, с наукой плохо, поэтому должен Вам сказать то, что я знаю как еще советский кандидат наук, у которого уже была написана докторская диссертация, как человек, входивший в интеллектуальные круги позднесоветского общества (а они были достаточно серьезными), где были действительно концептуальные группы, где философия обсуждалась всерьез. Концепция устойчивого развития — это выдумка, состоящая из нескольких слоев лжи. Во-первых, слово само «устойчивое» придумано здесь. Sustainable development — это не «устойчивое развитие». А во-вторых, развитие в принципе не может быть устойчивым. Источником развития является неустойчивость — где устойчивость, там нет развития. А это уже говорит о неподвижных иерархиях, о прекращении социальной динамики и в угоду устойчивости — гомеостазу, который нельзя нарушать.
Ни один из нас бы не взлетел,
Покидая Землю, в поднебесье,
Если б отказаться не хотел
От запасов лишних равновесья.
Как только равновесие становится доминирующим, как только на нем ставится акцент, развитие прекращается. И тогда возникает вопрос, а кто такой этот не слишком умный человек по фамилии Фукуяма, и почему его совсем пустая статья под названием «Конец истории» была так раскручена? А потому что нужен именно конец истории как исторического развития и как истории вообще.
Человечество прошло ряд этапов. Огромный длиннющий этап, когда главным был Бог — богоцентризм. Не важно, называлось это иудаизм, ислам, христианство или язычество древнее, но это был богоцентризм, это было религиоцентрическое общество. Религия осталась, но она уже не имеет этого веса. Бывая в крупных готических соборах Европы, я думал: «Вот что тут творилось, когда шли крестовые походы, и всё это было забито людьми страстными?» Это же было религиоцентрическое общество.
Неизвестный художник. Праздник Разума в церкви Нотр-Дам. 1793
Так вот, сначала религия.
Потом Просвещение уничтожило богоцентризм и возвело на пьедестал Разум. Богине Разума поклонялся Робеспьер. Разум как высшее начало.
Потом даже не политик, а Иммануил Кант с его антиномиями и всем прочим показал, что разум не всесилен (потом это показали Гёдель, Коэн и так далее). И тогда возникло: «бог» уже не разум, а история. И, в сущности, тут главными были большевики — вот эта страсть по истории, «крот истории» и всё прочее.
Если кончается история, то что начинается? Кто теперь в этой эпохе-то становится главным? Какие темные культы? Что стоит за этой абсолютизацией равновесия? И не говорите «равновесное развитие». Можете таким способом (я имею в виду моего мысленного оппонента) придавить какого-нибудь среднеобразованного человека, но не говорите так с людьми, которые что-то понимают в математике, в теории развития. Развитие не может быть устойчивым. Как только вы сказали, что оно устойчивое, вы закончили это развитие. И исторический процесс вы закончили. А что, собственно говоря, возникло? Что думают мировые религии? Мессия не придет? История закончилась, а его нет? А что есть? Не напоминает ли это пьесу Беккета «В ожидании Годо» — господин Годо не придет…
Что тогда есть, и где там внутри всего этого человек? Александр Блок уже в XX веке, а не в XXI, настойчиво спрашивал об этом, описывая XIX век очень ярко.
«А человек? — он жил безвольно:
Не он — машины, города,
„Жизнь“ так бескровно и безбольно
Пытала дух, как никогда».
И дальше сразу:
«Но тот, кто двигал, управляя,
Марионетками всех стран, —
Тот знал, что делал, насылая
Гуманистический туман…» —
Где он под «гуманистическим туманом» имел в виду дегуманизацию фактическую. И дальше, когда речь шла о XX веке, он спрашивал:
Что ж человек? — За ревом стали,
В огне, в пороховом дыму,
Какие огненные дали
Открылись взору твоему?
О чем — машин немолчный скрежет?
Зачем — пропеллер, воя, режет
Туман холодный — и пустой?
Теперь наступил XXI век, и вот этот вопрос становится ребром. И когда Шваб на последнем форуме в Дубае, где они мировое правительство обсуждали, начал говорить, что «мы на самом деле всё гуманизируем»… то шел бы он куда подальше! Они уже заявили, что проект «Гуманизм» закончен, что это нехороший проект, что проект «Человек» закончен, что истории нет. Это говорит о том, что внутри всей данной конструкции наступает стремление к тому, чтобы установить такой тоталитаризм, который был немыслим, по отношению к которому советское общество или наша сегодняшняя Россия — это предельно свободные конструкции, гораздо более свободные, чем что-нибудь еще.
Основатель и исполнительный председатель Всемирного экономического форума Клаус Шваб Изображение: (сс) World Economic Forum
Старший Щедровицкий, Георгий Петрович, в советское время в том центре, которым я руководил, недолгое время принимал участие в его работе. И я с ним разговаривал, а он рассказывал о Зиновьеве, с которым сильно полемизировал и дружил. Он говорил, что у Зиновьева была своя концепция марксизма, и, ссылаясь на Маркса, тот говорил что «капитализм — это не уклад»: «Феодализм — уклад, рабовладение — уклад, а капитализм не уклад, а переходный период». От чего к чему? От гуманизированного феодализма (то есть реального, вот со всеми этими помазанниками божьими и так далее) к феодализму дегуманизированному.
А что такое дегуманизированный феодализм? Это техно-феодализм Шваба. А кто сказал, что всё остановится на феодализме (когда какая-то собственность существовала, ее нельзя было так сразу взять и отобрать)? А может быть, это будет и не техно-феодализм, а техно-рабовладение?
О какой свободе идет речь, если вы не можете распоряжаться вашими деньгами, если вы не можете реализовывать свои семейные права, и непонятно, кто и на каких основаниях эти ваши права нарушает? К вам вторгаются в дом, хватают ребенка, — а потом судитесь десять лет. Если вы не можете распоряжаться собственностью, если вы не свободны, не можете высказывать ваше мнение, вы тут же попадаете не в ту шкалу по социальному рейтингу. А когда вы попадаете не в ту шкалу по социальному рейтингу, вы уже не можете ни выступать, ни куда-нибудь баллотироваться, ни пользоваться своими деньгами, ни устраиваться на работу. А в итоге этот социальный рейтинг вам будет выставлять машина, искусственный интеллект.
И здесь, как и по устойчивому развитию, должен сказать как математик: искусственного интеллекта еще нет (его все боятся, но его еще нет), но он будет. И вот когда он будет, наступит настоящий тоталитаризм. В каком-то смысле — подчеркиваю, в каком-то — геном человека еще не расшифрован (то есть он расшифрован, но он так расшифрован, что это скорее лукавая фраза про расшифровку, чем действительность, не будем вдаваться в подробности), но он будет расшифрован. И вот когда искусственный интеллект возникнет, а геном будет расшифрован, мы окажемся в условиях такой беспощадной диктатуры, по отношению к которой все времена так называемой несвободы покажутся чем-то очень свободным и очень мягким по отношению к наступившему.
Все говорят: «утопии Хаксли». Это не утопии! Хаксли сам был ученым, а не только научным фантастом. Члены его семьи были блистательными учеными, очень крупными, входили в британскую элиту. Это проект. И вот этот-то проект беспощадно реализуется.
Мы имеем дело с борьбой двух проектов, о которых редко говорят. Вот здесь мы начинаем говорить уже о конспирологии, но на самом деле могу сказать, что я конспирологию ненавижу, потому что она резко упрощает картины. Картина мира невероятно сложная. Любая конспирология, которая описывает какой-нибудь заговор, — к ней один есть вопрос: если этот заговор есть, то почему мы все уже не лежим под заговорщиками, как бы они ни назывались? Почему заговорщики не открывают карты?
Так вот, на самом деле есть все основания — именно в пределах того, что называется специсторией или историей элиты, — на основе доказательных фактов говорить о том, что скрытых проектов два, что они есть.
Один из них называется «Проект „Великий инквизитор“, и он в основном поддерживается ЦРУ, Ватиканом и Демократической партией США.
А другой проект основан на невероятно мощной диктатуре в условиях соблюдения основополагающих основ буржуазного общества. То есть если вы плюете в трамвае, то вас можно застрелить, но если вы не плюете в трамвае, то вы относительно свободны. Понимаете, да?
Вот эти два проекта борются сейчас под видом так называемой борьбы консерваторов и либералов. И в конечном итоге этот либеральный проект превращается в «Проект „Великий инквизитор“, в котором говорилось, что будут миллиарды счастливых младенцев (то есть идиотов, обыдленных людей, людей, специально дебилизированных, пластичных, бесконечно крутящихся вокруг какой-нибудь системы адаптации) — и сотни тысяч „страдальцев“, взявших на себя познание добра и зла. Но там, у Достоевского, это же говорится Великим инквизитором, что мы все давно не с Христом, а с его оппонентом:
«…великий дух говорил с тобой в пустыне, и нам передано в книгах, что он будто бы «искушал» тебя. Так ли это? <…> Вспомни первый вопрос; хоть и не буквально, но смысл его тот: «Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся, — ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы».
Но ведь Достоевский, вкладывая в уста Ивана Карамазова легенду о Великом инквизиторе, (у нас же теперь спичрайтеры президента любят Достоевского, ну вот пусть бы они еще и этим поинтересовались!), он же отсылал читателя при этом еще и к Шиллеру, к его трагедии «Дон Карлос, инфант испанский», где Великий инквизитор спрашивает: «Тень Самуила Зачем призвали вы? Я трех монархов возвел на трон испанский». «Кому я всё это отдам, — власть-то, — если Карлоса я убью?» — спрашивает его король. Инквизитор говорит: «Тленью, но не свободе!»
Так вот, речь идет о том, чтобы передать власть тленью, не допустив свободы.
А дальше возникает вопрос: а человек способен нести бремя свободы? Христианство разве не оказалось, в сущности, религией свободы, при всех его инквизициях и прочем? Оно же было именно религией свободы, ибо достаточно было сказать, что все имеют душу и что раб не вещь, что у него есть душа, чтобы рабство оказалось отмененным де-факто. Еще де-юре оно оставалось, а де-факто — ты не можешь обращаться с рабом как с вещью, зная, что у него есть душа, что на том свете «последние станут первыми». Христианство сокрушило несвободу рабовладения.
Значит, если оно отменяется, то тогда надо признать, что не у всех есть душа. А это осужденная Соборами гностическая концепция, согласно которой есть пневматики, обладающие духом и душой, психики, обладающие только душой, и хилики, которые обладают только телом, и в этом смысле равны животным. И фашисты — это жалкий отголосок мирового гностицизма.
Так не всплывает ли при всех нынешних несвободах подводная лодка этого гностицизма? А когда она всплывет, оформится то, что называется многоэтажным человечеством, то есть самая страшная диктатура, в которой право быть человеком делегируется только вот этим пневматикам — только они полноценны, и они управляют этими миллиардами «счастливых младенцев», короткоживущими счастливыми младенцами.
Как Вы помните, это еще концепция «кжи» и «джи» — короткоживущих и долгоживущих. И я имел беседы с олигархами (это было уже в самом начале XXI века), которые кричали мне по телефону, что «скоро будут изобретены таблетки бессмертия, и мы будем платить не деньгами, а временем жизни! Представляешь, какая будет производительность труда? Мы будем платить тем, кто хорошо работает, сто пятьдесят лет жизни, кто плохо работает — двадцать лет жизни…» Чувствуете, куда ручки-то тянутся?.. Олигархи, которые это орали, они же не свои слова произносили, они таких слов не знают, они эти слова воруют и воспроизводят. Это слова представителей мировой элиты.
Так вот, то, что происходит сейчас на Западе, является категорической отменой всего, что Запад декларировал. То, что он декларировал, называлось «проект Модерн». И там были этика (пусть светская, но этика), своя гносеология (разум), свои постулаты: принцип свободы, понятие собственности и много всего прочего. Но то было классическое буржуазное общество. Теперь его нет, они сами его отменяют. И когда наши «герои»-реформаторы в 1980-е годы рвались туда, они считали, что они рвутся в это. А когда они туда приперлись, оказалось, что этого уже нет.
И мне кажется, что инстинктивное (да, возможно, и осмысленное) поведение президента России заключается в том, что он пытается спасти то буржуазное общество, которое он считает позитивным и которое они уничтожают. Что это, в сущности, главный импульс не только его одного, что эти так называемые авторитарные лидеры, все эти Си Цзиньпины, иранские муллы, Асады, Мубараки, Бен Али, Каддафи — вот всё это вместе, оно говорит: «Ну как же так? Мы же хотим построить вот это классическое буржуазное общество. Мы же все буржуи!» Как Путин говорил: «Ну что же вы нас так атакуете? Мы же буржуины, как и вы». А нет уже буржуинов. Нет их! Запад уничтожает всё, что было связано с пусть условными, пусть очень сомнительными, но буржуазными добродетелями и с буржуазностью как таковой.
Рокфеллер был собственником и является собственником определенных средств, и у него есть семья, он передает это по наследству. Таких немного, все эти Вандербильты и так далее. Семей осталось не так много, но теоретически они были, ибо был контрольный пакет акций (Крупп был хозяином). В Blackrock кто хозяин? Ларри Финк? Он исполнительный директор. Самый большой процент капитала в этом самом гигантском заведении — может быть, два процента кто-то имеет. Я и то думаю, что это слишком много. А кто хозяин-то? Вы хоть назовите хозяина. Уж если вы не называете, кто будет контролировать высказывания, определять социальный рейтинг? Скажите хоть, кто хозяин!
Об этом умолчание. Когда я спрашиваю (я уже говорил об этом) своих собеседников на Западе, они говорят: «Какие-то непрозрачные и уже самоприватизировавшиеся части спецслужб». Я говорю: «Какие?» — «Ну, кто бы знал…»
То есть на фоне всего этого надвигается тьма — она не только «над Ершалаимом», но и вообще, — которая фактически является наисвирепейшей гностической диктатурой, по определению более темной, чем любой тоталитаризм.
И вот реакция на это — слабая реакция, неполная, очень спутанная — русской политической элиты, она и привела к конфликту на Украине. По большому счету, это конфликт за человека и за устройство мира. И не о том, однополярный будет мир или многополярный, речь идет, а о том, будет в нем человек или нет.
А тогда возникает вопрос: как вы этого человека реально за тридцать-сорок лет, до времени, когда искусственный интеллект станет не набором каких-то программ, а действительной мощной силой, — как вы его-то актуализируете? Он-то сам что такое? Он какая-то поломанная игрушка, которая управляется поломанным разумом? Или там есть более мощные силы, которые в состоянии превратить его из поломанной игрушки в нечто, обладающее целостностью и полнотой, и вывести его на абсолютно новые горизонты, на которых он управляется чем-то другим, работающим на другой скорости?
И наконец, когда говорится о цифровом обществе — не важно, о цифровом концлагере или цифровом благом счастливом существовании… В анекдоте мальчик кричал, бегая по двору: «Теперь у нас дома полное счастье, полное счастье!» Его спрашивают, что такое? Он говорит: «Ну, папа… — дальше называет определенное заболевание, — из командировки привез, и мама сказала, что нам только этого для полного счастья не хватало»… Так вот, у нас уже «полное счастье» или «не полное»? Нас уже осчастливили Швабы и все прочие? Или еще мы сопротивляемся?
И тогда я спрашиваю всех ревнителей цифры… Я не против технического прогресса, никогда не буду против, потому что, в конце концов, армия должна уметь себя защищать. Но ведь было сказано: «все прогрессы реакционны, если рушится человек». И это правда. Так я спрашиваю господ, которые уже не просто используют цифру (что правильно и разумно), а сакрализуют цифру: эти господа считают, что «в начале была цифра»? Я об этом спрашиваю, о метафизике, потому что она будет иметь все последствия — концептуальные, идеологические, политические и практические. В начале цифра? А цифра не есть антагонист Слову, Логосу?
Значит, речь идет о том, чтобы использовать цифру? Да кто ж ее не использует? Говорю опять, у меня уже докторская была написана по распознаванию образов, все мы оперируем всё время цифрами. Но мы же знаем, что есть цифра, а есть слово, что только синтез одного и другого при безусловном приоритете Логоса способен двигать человека наверх. А всё остальное — это движение вниз, полное сокрушение всего. И когда у нас всё время говорят: «Мы должны идти в тренде, но отстаивать в нем суверенитет», — то речь о том, что будет суверенный цифровой концлагерь? Мы боремся за свой барак в мировом концлагере? Или всё же за свободу? Мы из этого концлагеря бежим? Или пытаемся в нем чуть-чуть лучше обустроиться — помягче, погуманистичнее? И так далее.
Это сейчас фундаментальный вопрос — СВО или не СВО, а идет фактически мировой конфликт невиданной остроты. И внутри этого конфликта всё время говорится, что мы другие. Какие «другие»? Цифровые или «логосные»? Мы за восхождение человека? Или за то, чтобы как-нибудь его возможности соизмерить с машиной? Так машина его съест.
Анна Шафран: Мы «логосные», Сергей Ервандович.
Сергей Кургинян: Ну вот об этом-то и разговор. Но очень многое, что продолжает говориться в параллель с противостоянием Западу, которое я поддерживаю, свидетельствует о том, что многие пытаются остаться «в тренде». А я примерно сейчас описал, что такое этот тренд. Проект «Великий инквизитор» или, там, Opus Dei хочет сохранить какие-то остатки от частной собственности, соединив их с невиданной капиталистической диктатурой? «Железная пята»? О чем идет речь? С демократией покончено! И они сказали, что это конец демократии, конец гражданского общества. Более того, конец гуманизма, конец проекта Человек, конец истории.
Тьма сгущается. И слово «гуманизм», которое казалось таким заезженным и которое они же еще используют — в этом же главное лукавство, — стало сейчас символом высочайшей метафизической борьбы между силами, которые хотят Логоса и восхождения человека, и силами, которые хотят нисхождения человека и Цифры — не как вспомогательного понятия, а как сакрализованного антилогоса.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за эту глубочайшую беседу!
https://rossaprimavera.ru/article/3d67acc7
Обращение Сергея Кургиняна
Если проделывается окно с украинской стороны, то это может быть только официальным делом высокопрофессиональных людей, но если это проделывается, то эти люди всё знают и участвуют во всем остальном
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №578 / 25 марта 2024
Здание Крокус Сити Холл после пожара Изображение: © ИА Красная Весна
Прежде всего я должен выразить свои глубокие и искренние соболезнования всем пострадавшим во время отвратительного теракта в «Крокус Сити Холле». Я должен выразить свои соболезнования всем их родственникам, друзьям, знакомым, всем, кто связан с ними чуть в большей степени, чем мы. Но мы тоже с ними связаны. Мы связаны с ними не просто гражданскими узами, которые тоже очень прочны, мы связаны еще и ощущением общей беды.
Я много раз цитировал Джона Донна, фразу которого Эрнест Хемингуэй взял в качестве эпиграфа произведения «По ком звонит колокол»: «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе». Мы все понимаем, что это общая угроза, общая беда. Общий ужас, что сегодня это произошло с одними, а завтра будет происходить с другими. И это понимание делает наше сострадание, соболезнование, соучастие еще более прочным и сильным, чем обычно. Хотя и обычно, если бы речь шла только о таком чужом горе наших соотечественников, наше сострадание было бы глубоким и искренним. Но сейчас, в этой ситуации, оно еще глубже, еще искреннее. Оно носит уже другой характер. Это первое.
Второе. Идет война. Называется она СВО или как-то иначе, уже пресс-секретарь президента сказал, что на самом деле, по факту это война. И мы все это понимаем. Во время войны должно резко измениться наше отношение ко всему, что связано с официальными институтами, отстаивающими нашу безопасность. Если мы начнем со средними или малыми основаниями выражать свое недоверие этим институтам, то мы играем на руку врагу, и у нас сейчас нет никаких оснований выражать это недоверие. Главное слово за институтами, отстаивающими нашу безопасность. За ФСБ, Следственным комитетом, Росгвардией, другими структурами, вплоть до Министерства обороны, которые сейчас должны сказать о том, что в действительности произошло.
Александр Дейнека. Берлин. Франкфуртер-аллея. 1945
Всё, кроме этого, носит характер бездоказательных гипотез. Если сейчас кто-то из нас, даже обладая каким-то избытком информации, станет надувать щеки и говорить, что знает больше, чем официальные институты, он фактически начинает работать на деструкцию. Поэтому я повторю еще раз, главное — что скажут официальные инстанции. Сейчас, пока идет война, это аксиома нашей жизни. Теперь третье.
Да, кстати, перед тем, как перейти к этому третьему. Тут какие-то мерзавцы создают мои фейковые каналы и публикуют что-то, якобы сказанное мной. Я нигде, кроме как в этой передаче и в официальных государственных передачах, не выступаю. У меня нет других каких-то каналов или чего-то такого, где бы я мог выступать. Это так, между прочим.
Теперь главное, вот это третье. Нет более высокого официального лица, чем глава государства, который, помимо прочего, является профессионалом в сфере безопасности. Поэтому я имею полное право процитировать главу государства и обсудить его тезис, являющийся суперофициальным. Глава государства сказал следующее про террористов: «Они пытались скрыться и двигались в сторону Украины, где, по предварительным данным, для них с украинской стороны было подготовлено окно для перехода государственной границы».
Тут важно подчеркнуть, что президент России справедливо осторожно говорит: «По предварительным данным». Но если президент счел нужным предоставить эту информацию всему обществу, то общество же должно понимать, что означает сказанное — «подготовлено окно для перехода государственной границы».
Это значит, что, во-первых, достаточно крупная структура проделывает это окно, которое, в принципе, всегда можно проделать, но которое, наверное, труднее проделать во время конфликта, чем обычно, а она его проделывает. Крупная структура — это первое. И второе — эта структура не может существовать отдельно от тех, кто осуществляет теракт. Это единый штаб. И, наконец, третье — это окно, что, проделывается без Украины?! То есть люди побегут в сторону Украины, считая, что там некие благородные демократические украинцы скрутят им руки и передадут их назад, в Москву?!
Значит, если проделывается окно с украинской стороны, то это может быть только официальным делом высокопрофессиональных людей, но если это проделывается, то эти люди всё знают и участвуют во всем остальном. Они осуществляют все логистические связи. А если они осуществляют логистические связи — когда выехали, куда приехали и так далее, — то для того, чтобы их осуществлять, они должны знать всё о теракте. А если они знают всё, то они в нем по определению участвуют.
Это сказано не кем-то из экспертов, не каким-то человеком, который не несет окончательной ответственности за свои слова и которого мы можем не слушать. Это сказано только что избранным главой государства, который, повторяю, прекрасно знает, что такое сделанное окно с украинской стороны и всё прочее. Значит, уже сказано очень многое, а для того, чтобы сказанное не было слишком скороспелым, говорится «по предварительным данным», но предварительным данным официальных структур, которыми руководит президент. Так что уже мы знаем достаточно много.
Далее, мы все-таки люди, умеющие мыслить и в большей или меньшей части участвовали в анализе тех или иных действий, имевших похожий характер. Мы следили за подрывными действиями самых разных структур, в самых разных регионах мира. Я, по крайней мере, не могу вывести себя за скобки в этом качестве. Но тогда мы понимаем, что для того, чтобы осуществить такой поджог, кто-то должен быть внутри, что поджог очень большой, что много людей с автоматическим оружием, двигающихся в пределах Москвы и Московской области в свободном полете, — это экзотика. Даже в мирное время Москва и Московский регион достаточно контролируемы по понятным причинам: они являются зонами повышенного контроля. Для того чтобы это всё делать, нужно иметь план, нужно репетировать это, нужны профессионалы, нужно суметь доставить это оружие и двигаться с этим оружием по территории, что совсем непросто.
Значит, это крупная операция крупной структуры, имеющей здесь свои сети, свое заложение и всё остальное. И президент сказал, кстати, об этом.
Следственный комитет России Изображение: (сс) Следственный комитет России
Но тогда вопрос об этой крупной структуре. И не вообще «англичанка гадит», еще кто-то гадит… Сейчас проводятся связи между произошедшим в «Крокус Сити» и Хатынью и так далее — но это всё связи в далеком прошлом. А какая связь между тем, как штурмовали Белгородскую область, и этим? Эта связь какова? Мы до каких пор будем называть диверсионными группами тысячи людей с тяжелой техникой?! Если эти люди называют себя определенным образом и связывают себя с «Добровольческим корпусом» (организация, деятельность которой запрещена в РФ), якобы русским, если вся эта падаль говорит об этом, то осмысливать сказанное необходимо? Это же непростая структура. Что здесь еще заложено в виде ячеек?
И какую историю имеют эти структуры заложения? Кто не вышел из подполья даже в 1991 году из тех, кто готовил все эти взрывы на протяжении предыдущего периода? Это репетиция чего-то большого или крупный и мерзкий, но эксцесс? Это же тоже надо понимать.
Теперь ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ). Ну, во-первых, что такое ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ), мы прекрасно понимаем. И, во-вторых, как структура, которая могла там триумфально действовать, оно отсутствует. В-третьих, ему это зачем? Это ему сейчас зачем? Чего оно добивается? И может ли оно сейчас чего-нибудь добиваться само? Понятно, Чечня в горячий период, когда там шли боевые действия, «Норд-Ост» и так далее. Но мы находимся в холодной фазе взаимодействия с ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ). В Сирии процессы сворачиваются, никаким особым образом мы сейчас эксцессно ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ) не задеваем. И что бы это оно вдруг сорвалось-то с одного места? Что оно вдруг взбесилось? Кому-то это кажется объяснимым, а мне нет. Либо его взбесили, и тогда нам понятно кто. Либо, согласитесь, его поведение более чем странно. А кто управляет ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ), мы прекрасно понимаем. Им управляли и управляют западные спецслужбы.
ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ) — часть большого исламского радикального или не радикального мира, с которым тоже хочется кому-то (и мы понимаем кому — тому же Западу) обострить наши отношения и открыть там второй фронт. Но у нас с исламом отношения как никогда хорошие, у нас не было таких хороших отношений с исламом прежде. Это касается и государств, которые, между прочим, тут же выражают нам все соболезнования, и каких-нибудь структур, потому что мы находимся сейчас в посреднической роли между «Хезболлой» и Израилем, ХАМАС и Израилем, этими структурами и Западом и так далее.
И, наконец, даже хуситы говорят о том, что они не будут трогать Китай и Россию. Что это вдруг какая-то исламская структура с какого-то бодуна вдруг начала подобным резким образом выступать? И что она может на территории России?
Теперь диаспора. Я, конечно, хотел бы, чтобы диаспора была в большей степени ассимилирована. Это моя мечта. Все, кто здесь существуют, должны быть гражданами России, принадлежать к единому великому русскому миру и русскому культурному полю. Но это программа-максимум, а программа-минимум ясна — что «это» должно быть заагентурено, как ничто! И я верю, что оно заагентурено. Оно заагентурено до паралича. Я верю в этом смысле в наши спецслужбы.
А еще я верю в одно — что это заорганизовано, как никакие русские. Вот эта диаспора заорганизована полностью и до конца. И что, соответственно, о любом таком эксцессе эта диаспора знала бы быстрее, чем любые американцы. И кто угодно еще, и даже наши спецслужбы. И тут же сообщила бы нашим спецслужбам, потому что никто в такой степени не задет происходящим, как эта диаспора. Ей-то это зачем? Ей же это опаснее, чем кому бы то ни было. Значит, если бы это были ее люди, она бы всё знала. Она о любом разговоре в любом месте бы знала и тут же передала бы как по оперативной линии, так и просто из желания себя обезопасить.
Дальше. Многие из нас негодуют по поводу того, как ведет себя телевидение и что оно показывает в момент, когда это происходит, и что оно не экстренно сообщает, а продолжает развлекательные программы. Дорогие мои, я полностью разделяю точку зрения, согласно которой это всё неправильно, но только не надо говорить о мелком, если есть крупное. Это часть единой стратегии и, я бы сказал даже, философии, согласно которой «там» воюют, а здесь живут так, как жили.
Это крупнейшая концептуальная идея того, что мы построили государство, образно говоря, как некий замечательный «Роллс-Ройс», и будем ездить на этом «Роллс-Ройсе» по дорогам вхождения в замечательное западное общество, и что ради этого мы пожертвовали Советским Союзом и всем остальным. Теперь оказывается, что вся эта концепция глубоко ложная, и кто-то говорит, «а она еще вернется», а кто-то уже понимает, что она не вернется. Но есть идея, что на «Роллс-Ройсе» можно исполнять номера не только под названием «хорошая поездка по хорошей шоссейной дороге», но и даже на войне — движение по бездорожью или по каким-нибудь глинистым почвам с осуществлением стрельбы. А для этого нужен БТР или танк.
Я говорю здесь, используя концептуальные образы. Эти действия на «Роллс-Ройсе» осуществить нельзя. Нам говорят: «Нет, мы „Роллс-Ройс“ бронируем, мы поставим форсированный движок, поставим пару пулеметов», — и это есть то, что делается на протяжении последних лет. Я понимаю, что если в твоем распоряжении только «Роллс-Ройс», то уже сегодня надо ставить пулеметы и прочее, но завтра же будет другое! Если кто-то хочет открыть второй фронт, то он будет открыт, и сама по себе философия «Роллс-Ройс», концепция «Роллс-Ройс», язык «Роллс-Ройс» (я, разумеется, использую метафору) — уже в прошлом. Я с большой симпатией отношусь к тем, кто на определенном языке обсуждает случившееся, но это язык «Роллс-Ройс».
Это есть, с моей точки зрения, самое трагическое. Степень глухоты этого общества, степень его, прошу прощения, невменяемости по отношению к происходящему — всё это придется менять не сегодня, так завтра.
А дальше я задаю еще один вопрос как человек, который проводит общественные мероприятия. Дайте нам возможность их охранять по-настоящему, создав — причем легко — такие ЧОПы, в которых мы окажемся на одном техническом уровне с этими мерзавцами, — и мы защитимся. Или создайте другой уровень государственной защиты — что, согласитесь, сделать очень трудно.
И не бойтесь того, что нам будут даны эти возможности. Мы структуры мелкие и сугубо законопослушные, а контролировать вы нас будете уж совсем до конца. Но дайте нам защитить тех, перед кем мы отвечаем, приглашая их на мероприятие, — и мы сделаем это. Но поскольку господствует идея другая, что «вы там сидите с дубиночками и шокерами, а мы вас будем защищать», тогда возникает вопрос: кто защищал это мероприятие, и как будут защищать еще сотни, тысячи, десятки тысяч мероприятий? Их хотят свернуть? Тогда это другая жизнь. Их хотят оставить, пустить на самотек? Тогда следующие мерзавцы этого же разлива будут делать то же самое.
Значит, единственный — третий — вариант между полным закрытием и пусканием на самотек — это либо государственная защита, либо гражданская защита. Но тогда нужна другая концепция, которая должна быть частью того, что я концептуально называю «превращением „Роллс-Ройс“ в БТР». Какой другой вариант?
Дальше, конечно, вопрос о том, о чем предупреждали американцы. А о чем они знали? Какова мера их осведомленности? Через какую агентуру они получали эти знания? Как их агентура связана с ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ)? Они нам на эти вопросы не ответят, но совершенно ясно, что их задача в переводе стрелок. Что теперь всё можно списать на ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ), на несуществующую структуру.
Удо Кеплер. Дядя Сэм спит после трудов. 1897
И, наконец, есть ли все-таки связь между белгородскими трагедиями и событием, произошедшим в «Крокус Сити Холле»? Если она существует — тогда это вряд ли уже можно назвать действиями ДРГ. Тогда задействованы структуры с очень известной спецификой, очень известным почерком, очень известной историей, очень известной, как говорят в таких случаях, архитектоникой, и очень известной философией действий. Но тогда их и надо обсуждать. Я мог бы это сделать, но из уважения к тем официальным инстанциям, которые должны прежде всего рассказывать сейчас обществу о случившемся, я это делать не буду. Как говорил один из шекспировских героев, «дальнейшее — молчание».
И, в конце концов, моя точка зрения — это субъективная точка зрения, а главное слово за официальными структурами: «Ваше слово, товарищ маузер». Спасибо всем, кто меня слушал. Еще раз огромные соболезнования всем, и прежде всего тем, кто сильнее нас задет случившимся. Их горе — наше горе. Нам нужна еще большая сплоченность, еще большая готовность к испытаниям. И понимание, что испытания будут еще больше. И это всё я и называю «превращением „Роллс-Ройс“ в БТР».
https://rossaprimavera.ru/article/6212637c
Изменить цель и построить всю систему иначе
Какая «гниль» завелась в американской державе и на всем Западе? Как реагировать России на всё более агрессивное поведение Запада?
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №577 / 16 марта 2024
Цитата из к/ф «Александр Невский». Реж. Сергей Эйзенштейн, Дмитрий Васильев. СССР. 1938
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 5 марта 2024 года
Анна Шафран: Сергей Ервандович, одна из нашумевших новостей этих дней — утечка переговоров немецких военных относительно подготовки удара по Крымскому мосту. Дальше — не унимается Макрон, который заявил, что НАТО готовится отправить свои вооруженные силы, войска, отряды, группы на территорию Украины. Ряд европейских политиков тут же стал отрекаться от такого рода заявлений, но Макрон неуклонен: он сделал еще одно заявление, сказал, что, мол, «каждое его слово выверено». А вот что это за цепь событий и как их интерпретировать, с Вашей точки зрения? Давайте сегодня об этом поговорим.
Сергей Кургинян: Давайте. Есть несколько аспектов этой проблемы, которые… я не скажу, не обсуждаются, но не находятся в фокусе рассмотрения. А мне кажется, что они заслуживают если не нахождения в фокусе, то по крайней мере приближения к этому фокусу.
У меня есть один хороший знакомый, старший родственник которого находился в советских спецслужбах, в том числе еще и сталинского периода. Он говорит, что когда после какой-то хирургической операции уже возрастной его родственник был перенесен в палату под наркозом, то он очнулся и понял, что находился в неконтролируемом состоянии — наркоз. Он оглядел палату (вставать ему было запрещено), встал и — внимание, я отвечаю за точность рассказа — выдрал (человек был сильный) все розетки, через которые могло идти прослушивание.
Конечно, это поведение не является образцом рациональности, правда? Но оно характеризует нечто более важное, чем рациональность, — вектор, понимаете? Вектор, систему ориентации. То есть если ты относишься к определенным ведомствам и что-нибудь неизбежно подписываешь типа «неразглашения», и если это серьезная эпоха, то ты десять раз подумаешь перед тем, как начать что-то обсуждать. Это первое. Данное правило тут было нарушено, это всем понятно.
Теперь второе. Что именно обсуждалось? Надо сказать, что во всех крупных доктринах и серьезных военных документах существует рассмотрение всех возможных действий против противника, недоброжелателя, проблемной страны. Поэтому если мы вскроем какие-нибудь совсекретные файлы, то мы найдем там планы ядерной атаки на Москву или чего-нибудь еще в таком духе — пострашнее того, что обсуждали эти странные господа. Но это носит характер «вполне возможно», «в неблагоприятном случае» и так далее. Это не носит характер «когда, чем и как навернуть». Это разные жанры. И это находится в документах с соответствующими грифами, которые можно раздобыть как вообще-то любой документ — всё зависит от мастерства разведки. Но это общие доктрины на случай «если»: может быть так, а может быть и так… То, что обсуждалось, никакого отношения к подобным «если» не имеет. Обсуждалось нечто вполне конкретное, осуществляемое в ходе данного конфликта — реального, а не в случае гипотетической ядерной войны.
Третье. Стиль, в котором это обсуждалось, — технологический, типа: «А куда ты привезешь ракету? А на чем ты ее доставишь? А где мы произведем? А сколько их надо?» Он чисто технологический.
Четвертое. Это где обсуждается одним из участников? Ну, не скажу, в Белоруссии, но ведь не у себя дома, а во время некой командировки, на территории государства, которое, всячески поддерживая выгодный для него формат отношения к конфликту России и Украины, тем не менее ну уж никак не находится на стороне «ястребов», поддерживающих Украину, правильно?
Следующее. Это всё где конкретно обсуждается? В гостиничном номере, как я понимаю. Значит, вы вообразите это: я, высокий офицер немецкой разведки, при полномочиях, действующий, подписавший соответствующие бумаги в обязательном порядке, приехав в командировку, не в посольстве своем и не где-нибудь, а в отеле, подключившись к чему-то, начинаю обсуждать чисто технологические проблемы того, по каким азимутам, когда, в какой день и так далее надо что-то делать.
С какого хрена, прошу прощения, это обсуждается на расстоянии, по телефону? Что так приспичило? Через пять минут надо нанести удар, и уже плевать на всё, какая связь: открытая, закрытая? Что за странный кинофильм, увидев который на экране, вы сказали бы, что уж слишком далеко от реальности?
Ян Стен. Болтуны у окна. 1665
Что происходит вообще с культурой секретности? Существует ли она? Если она существует, то что находится в мозгу у этих людей? Кто эти люди? Они же высшие офицеры — их не учили тому, как разговаривать на секретные темы? Они не получали инструкций? Они все, находясь в разных городах, напились до положения риз или нанюхались? Что знаменует собою неслыханная экстравагантность данного эпизода?
Это же не первый раз в истории сопровождения конфликта между Украиной и Россией (а на самом деле между Западом и Россией) нечто откуда-то утекает. И в Соединенных Штатах оно утекало, и где угодно. Какова реакция на это экстравагантное событие? Когда с американцами что-то произошло и у них нечто утекло — в большом количестве, и очень опасное, и секретное, — никто почти не обратил внимания. Максимум реакции — было: «Ну, бывает, дело житейское». Тут: «Если хочешь что-то сообщить русским, сообщи немцам». Значит, что у нас за странная дочка западного сообщества под названием «Дойчланд»? Как с ней себя ведут, как ее хлещут по щекам — и, собственно, за что? Что случилось?
Анна Шафран: Сергей Ервандович, тогда исходя из всей вот этой диспозиции, которую Вы сейчас очень подробно разъяснили, что же, получается, это было? Это неслучайный постановочный сюжет или что-то иное? Как понимать?
Сергей Кургинян: Я несколько раз говорил: я знаю, что такое Киссинджер или Бжезинский, я могу назвать еще десять-двенадцать фигур крупных действующих. Какая-нибудь Кондолиза Райс — я понимаю, что это такое. А кто такой Блинкен, я не понимаю. Это какие-то уже новые сорта рыб, плавающие в новых водах. Может, они вообще каждое утро нюхают наркотики, а может быть, они, в силу их специфической гендерности, склонны к избыточной болтливости…
Я не понимаю, что происходит. Я вижу, что «какая-то в державе» американской «гниль» — и не только в американской. Во всем Западе называли ее давно «постмодернизм» — сочетание распущенности и кровавости. Но если считать, что это естественно, значит, в западном сообществе люди при исполнении обязанностей (с обязанностями дополнительными — как-то: жесткое соблюдение секретности, необсуждение ничего в публичных местах даже на своей родной территории, а уж тем более на территории чужого и не до конца тебе подконтрольного государства) — если эти люди могут так себя вести, то это мелкое событие является микрокосмом, отражающим некий макрокосм. Значит, это всё допустимая распущенность, разболтанность, вседозволенность. Это первое.
А дальше начинается то, что характеризует любую интерпретацию — она многозначная. Я кандидат физико-математических наук и по первой профессии близко соотносился с группами академика Андрея Николаевича Тихонова, занимавшегося обратными задачами. У меня диссертация была по обратным интерпретационным задачам. Они всегда — всегда! — неоднозначны. Кто сказал, что этот чудик не находился в специальном состоянии, что он чем-нибудь себя не уколол, или не нанюхался, или не напился до положения риз? Но чтобы одновременно напились и нанюхались несколько человек, — тоже ведь странно. Эти люди должны были сказать: «Курт, подожди, прилетишь — обсудим».
Что, повторяю, приспичило? Почему надо в этом режиме всё это обсуждать? С точки зрения минимально серьезного отношения к происходящему это — провокация. Это провокация участников. Либо эти участники не в себе, либо они ведут сознательную игру. Вполне предполагая, что будет утечка, или даже участвуя (парадоксальная, очень эксцентричная версия) в создании этой утечки. Иначе я себе эту ситуацию, понимая, что представляет собой мир спецслужб, представить не могу.
Значит, кто-то с кем-то договорился, что нужно создать определенный эксцесс; они замаскировали этот эксцесс в небрежность, зная, что за эту небрежность они почему-то не будут отвечать до конца, и устроили это на соответствующей территории. Даже если предположить, что их записали — почему бы нам их не писать, собственно, в чем проблема, или китайским товарищам, или американским господам, или кому-то еще, — даже если писали, то записали-то это фуфло. Очень опасное, о многом говорящее, но — фуфло. Фуфло же не перестает быть фуфлом. У Галича в одной из песен это называлось «орать, как пастух на выпасе»:
А мне говорят:
— Ты что, — говорят, —
Орешь, как пастух на выпасе?!
А ну, — говорят,
— давай, — говорят,
Сиди, — говорят, — и не рыпайся!
Они орут не как пастухи на выпасе, а как пьяный сброд, нарушающий все возможные правила. Значит, либо это совсем пьяный сброд — и тогда есть одна опасность, либо это сознательная постановка — и тогда это другая опасность. Если это пьяный сброд, то этот пьяный сброд может всё!
Да, сброд может всё! Сброд вдвойне опасен тем, что он находится в состоянии вседозволенности.
Либо это постановка. Тогда эта постановка призвана ударить по Шольцу конкретно за что-то: за то или за другое, — и является частью композиции бундесвера, которому не нравится, что именно делает Шольц.
Далее примечателен поднятый визг. Этот визг означает, как относятся к Германии. Германия — страна, находящаяся под подозрением, фактически полуколониальная, в смысле — колония Соединенных Штатов, с соответствующими войсками Соединенных Штатов, с соответствующей постоянной цензурой («вы во всем виноваты и будете каяться вечно»), с соответствующим раздавленным населением. И в качестве таковой страны она всё время говорит: «Я же не могу быть на переднем краю, вы же мне сами не разрешите оказаться на переднем краю. Или что, уже можно?»
Однажды в 1992 году на довольно высоком международном симпозиуме, куда меня привезли как советника Хасбулатова, я должен был говорить с одной из женщин-политиков, занимавшей высокое место в немецком парламенте. Я ей говорю: «О чем, собственно, тут идет разговор? О том, что Атлантический океан должен стать внутренним немецким морем? Вы об этом?» Она, как в плохом и с элементами эротики фильме каких-нибудь там 1940-х годов, вот так закрылась и сказала: «Найн, найн, найн! Зачем Вы мне это говорите? Ну зачем? Зачем?.. Нам нельзя! Мы и так всё время об этом думаем».
Анна Шафран: Сергей Ервандович, на Германии мы с Вами остановились, с одной стороны. А с другой стороны, еще сразу же хочется мостик пробросить в сторону Франции…
Сергей Кургинян: Немцы всё время смотрят и говорят: «А что, уже можно? Зиговать в Италии можно — нам тоже можно?» Карлсон только что уже сказал в беседе с Фридманом: «Что такое нацизм? Это чисто немецкое явление». Ничего себе — «чисто немецкое явление»! Да? Это что еще за приколы? «Чисто немецкое»… Да что там Муссолини, да что там Франко, — это всё хорошие ребята, в сущности! Какие-то, как Пиночет, — «наши сукины дети» и всё. Ну вот, значит, немцы: «Уже можно или еще нельзя? Потому что мы всё время об этом думаем», — как сказала мне та представительница немецкого парламента (она потом странным образом выпрыгнула в окно).
Значит, тогда вопрос заключается в том, что кому можно и что нельзя. «Вы хотите, чтобы мы активнее участвовали? Так уже можно? А вы нас прессовали десятилетиями, нам не так просто опомниться. А если нам не так просто опомниться, а мы хотим чего-то, то вы нам что за это дадите?» Это некий торг. «А не дадите — так всё будет течь. И тогда вы на нас не рассчитывайте».
Что было главной ставкой постсоветской России, главной ставкой в международной игре, и что остается, в сущности, такой же ставкой для тех, кто не отказался полностью от концепции вхождения России в западный мир? (А таких полно среди действующей российской власти.) Что было главной ставкой? Взаимодействие между Россией и Германией. Говорилось «Европа», «Запад», — имелось в виду «Германия, главная индустриальная страна». Это было главной ставкой — российско-германские отношения. За чем американцы следили, как за опасностью большей, чем коммунистический Китай? За российско-германскими отношениями. Что они разрушили? Российско-германские отношения. Что такое этот эпизод? Это эскалация данного обстоятельства.
И тут я коротко хочу сказать, что стихотворение Константина Симонова «Если дорог тебе твой дом…» (еще его называют «Убей немца») является, с моей точки зрения, стихотворением небезусловным, раз; два — категорически необходимым: в условиях чудовищной мировой войны, войны на уничтожение, и гибели миллионов и миллионов людей такие произведения нужны; три — адресованной советскому обществу. Апелляция к нему сегодня, в условиях, когда произошел телефонный эксцесс с немецкими военными, может быть, и возможна, но лично мне представляется избыточной.
Поэтому вопрос о том, как к этому отнестись, тоже очень неоднозначен. К этому можно отнестись двояко. С одной стороны, надо понимать — это озвученное очень опасно. Это часть подготовки Западом войны, и к этому надо отнестись так. С другой стороны, нужно относиться к этому, уж если оперировать советским опытом, так, как сказал Сталин: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается». И если существует сегодня Германия, то есть один человек, благодаря которому она существует, как и Израиль, — это Иосиф Виссарионович Сталин, который сохранил право немцев на национальное государство вопреки тому, чего добивались Рузвельт и прежде всего Черчилль.
Это отдельный вопрос: с кем и как строить отношения, и насколько легко их надо то избыточно эскалировать, то избыточно демонизировать. Спокойствие — черта подготовки к грядущим трагическим событиям, по отношению к которым надо быть серьезными.
Теперь Макрон. Это часть всё того же: это проверка общественного мнения и разминка темы будущей войны между НАТО и Россией. Как мы к этому должны отнестись? Как мы должны на это отреагировать? Сколько еще времени нас будут проверять на вшивость? Потому что нас всё время проверяют.
Президент Франции Эммануэль Макрон Изображение: (сс) Présidence de la République
Отвечаю. Есть реакции тактические (военные), дипломатические и стратегические. Тактическая реакция одна — побеждать и побеждать, и всё больше и больше укреплять обороноспособность. Дипломатическая одна: сколько можно еще отжать из этих красных линий — отжимать. И в этом смысле произошедшее событие есть для наших дипломатов часть скандала, который, возможно, даст нам возможность сколько-то времени еще отжимать красные линии. Стратегически — нам нужна другая обороноспособность, другой потенциал, чтобы никто не сунулся.
Граждане России, прошу прощения, вам никто не запрещает «красиво жить»! И даже хотят, чтобы вы жили максимально красиво. Но в словосочетании «красиво жить» есть слово «жить». Если разница в том, чтобы красиво жить, просто жить и умереть, то лучше просто жить, пусть скромно, чем умирать, правда? А если разница в том, чтобы красиво жить или некрасиво, — ну конечно, хочется красиво. Но Макрон говорит уже о том, что дальнейший разворот будет несовместим с такой жизнью.
Далее, они всё время говорили, что война на Украине, в которой они не участвуют, — это так называемая средняя война, в которой как бы меряются возможностями. Реально — это эксперимент, после которого можно сказать: «А вот на самом деле у стран такие-то потенциалы, и в соответствии с ними мы так-то делим зоны влияния и всё остальное».
Теперь они говорят другое. Это кто-то услышал? Они не говорят о том, что тут будут происходить некие замеры, по результатам которых будет то или иное мирное соглашение. Они говорят, что это экзистенциальная война, которую они не могут проиграть. Они не могут оказаться в ситуации, когда наши войска доблестно будут развивать свои успехи, украинцы провалятся, они скажут: «Ну давайте заключим соглашение, поделим территорию…» Они, по крайней мере в этой части, говорят: «Это экзистенциальная война, мы ее проиграть не можем. И если ее проиграют украинцы, начнем действовать мы».
Это ничего не напоминает? Ну как? Грэм Грин, «Тихий американец», события во Вьетнаме. Была национально-освободительная война между вьетнамцами и французами, Дьенбьенфу и всё прочее. Дальше туда влезло ЦРУ. Дальше ЦРУ начало делать то, се, пятое, десятое: маленький экспедиционный корпус, большой экспедиционный корпус и так далее — произошла эскалация.
Значит, мы должны быть готовы к тому, что за этими мелкими событиями, порою странными, идет нечто типа проработки возможности превращения этого конфликта в очевидный конфликт с участием американцев и НАТО. А они разве не участвуют?
Теперь вопрос о дальнобойности всех этих ракет. Всё начиналось с того, что «мы будем им поставлять только бронежилеты и каски, а то лучше вещмешки и спальные мешки». А теперь обсуждается, на пятьсот километров ракеты поставлять, на тысячу или на сколько. А с каких изделий эти ракеты запускаются? Если они запускаются с воздуха, то кто определит, кто сидит в этом самолете? По факту сбития? Ну, тогда объявят этого человека добровольцем, кем-то еще, документы будут уничтожены.
Итак, эскалация будет происходить. Они готовят к ней население. Их разминки на тему о том, что будут какие-то мирные переговоры… — мирные переговоры ведутся, когда не говорят об экзистенциальном конфликте! В экзистенциальном конфликте нет мирных переговоров, они отсутствуют. Нельзя одновременно говорить об экзистенциальном конфликте и о мирных переговорах.
Слава богу, наша дипломатия перестала об этом говорить. Говорила только на очень ранних этапах. Но здесь-то возникает вопрос не только о дипломатии. К чему готовимся? В чем завтрашний день? Сколько лет предстоит воевать? Как эта война изменит облик страны? И будет ли она его менять, готовы ли мы к этому? Понимаем ли мы, что нельзя изменить просто облик той страны, которую готовили к другому? Нужно построить всю систему иначе, изменив перед этим стратегическое целеполагание.
Система — это совокупность элементов, объединенных связями и целью. Наличие связей и целей отличает систему от груды элементов. Страна — это система: если у нее есть другая цель, то будут меняться и элементы, и связи. Потому что иначе нельзя реализовывать на практике другую стратегическую цель.
В чем эта цель? Насколько мы видим, та сторона распоясалась и обнаглела до беспредела. И что, собственно, мы хотим сделать ответом на это? Почему они себе это позволяют? Почему они никогда прежде не стали бы себе позволять подобное: эту разболтанность, наглость и цинизм беспредельный? Вот эту наглость, главное, которая существует во всем, что мы обсуждаем: и в Макроне с его заявлениями, и в немцах, и во многом другом. Откуда это всё?
А не стоит ли посмотреть на самих себя? И не на громкие заявления по поводу ядерной войны — никому она не нужна, — а на такие действия, при которых люди задумываются о главном — а с кем, собственно говоря, они имеют дело: со вчерашней попрошайкой и полуколониальной проигравшей несчастной Россией или с великим государством, которое становится на другой путь всерьез, без дураков, обладает другим целеполаганием и говорит по существу о том, что и советское, и имперское наследие (почему Heritage есть в Америке и не может быть здесь?) является для нас не просто ценимым фактором, а фактором нашего стратегического будущего?
Вот если это всё будет развернуто спокойно, настойчиво, твердо, мощно и доказательно, тогда, возможно, не сунутся.
Сад земных наслаждений (фрагмент). Музыкальный ад. Иероним Босх. 1510
Анна Шафран: Сергей Ервандович, но есть такой вариант. Не сунутся, как Вы сказали сейчас, с одной стороны. С другой стороны, Вы же говорили сейчас об экзистенциальном конфликте, который, в общем-то, подразумевает собою отсутствие этой возможности. Либо нам в принципе суждено и предписано именно в таком состоянии пребывать до скончания века? Вот вроде бы взаимоисключающие варианты — а как правильно тогда смотреть на вещи?
Сергей Кургинян: Конфликт экзистенциального типа происходит между чем и чем? Между победителем и побежденным. Для них Российская Федерация — это ублюдочное, полуколониальное государство, лижущее им сапоги, являющееся продуктом поражения в холодной войне и внутренне пораженческим как по типу элиты, так и по типу существования — не имеющее стратегической самости.
Нельзя в новой ситуации только декларировать, что мы другие. Это другое должно быть всюду — всюду, в каждой молекуле бытия. Пусть оно будет разворачиваться постепенно в культуре, в языке, в лингвемах, в семантике, в семиотике, в образе, — во всем. Нам пора, с моей точки зрения, осторожно и без перегиба отказываться от избыточно негативного отношения к советскому наследию, которое сочетается с постоянными цитатами то из каких-то писем Сталина нашим директорам заводов, то из патриотических стихов. На что с той стороны ухмыляются и говорят: «Вспомнила бабка, как девкой была».
А покажите, что это не бабка! Докажите это не на языке угроз применения ядерного оружия, а на языке политической стратегии и концепции, на изменении самообраза. Предъявите противнику тот образ, в котором эта экзистенциальная война станет для него слишком издержечной. И не только образ, связанный с наличием у нас тяжелого ядерного оружия (что, конечно, имеет решающее значение), но и образ всего остального. Всего остального, полностью и до конца. Тогда, может быть, твердость образа и понимание, что имеют дело с чем-то уже совсем другим, чем то, что долго вело себя избыточно комплиментарно, скажем мягко, а, в общем-то, по-колониальному, — изменят отношение к происходящему.
Они поймут, что они имеют дело по факту с той великой страной, с которой, как считалось и как они уверены до сих пор, они покончили. Очень трудно убеждаться в том, что эта страна снова является той, которой они боялись, — они не хотят этого. Надо переломить инерцию пренебрежения, презрения, понимания вторичности и, в сущности, отношения ко всему этому как к бунтующей колонии, как к Трансваалю относились англичане во время англо-бурской войны. Вот это отношение надо решительно и спокойно переломить. Нельзя сочетать элементы, реликты прежнего вхожденческого языка, прежних концепций, прежних образов — сочетать это с адресациями к советскому наследию, когда надо, и отказу от него, когда хочется отказаться, — и из всего этого слепить страну, по которой не нанесут такой удар, после которого придется отвечать, ставя под вопрос существование цивилизации.
«Нам такой хоккей не нужен», как говорил когда-то один советский комментатор. Нам такой «хоккей» не нужен, нам нужен другой, но тогда ясно надо понимать, каков он, этот «другой». И сейчас эти мелкие, в общем-то, события: болтовня по телефонам из-за границы, легкомысленные заявления Макрона и всё прочее — они должны быть нами восприняты спокойно и с предельной серьезностью, потому что это разминка катастрофического варианта. Для того чтобы прервать эту разминку, мало засветок, которые нужны, мало информационных скандалов. Нужно нечто неизмеримо большее и относящееся, прошу прощения, чуть ли не к области политической философии и метафизики.
Другую Россию они должны увидеть и пересчитать всё, что они делают. Вот знаете, есть всякие модные новые центры: всякие там институты хаоса, хаосо-сложности и так далее. Но работает — это должны понять те, кто этим занимается, не исключено, что они этого не понимают, а я это знаю по старым временам, — всегда работает RAND (организация, признанная нежелательной в РФ), работает RAND Corporation (организация, признанная нежелательной в РФ). Всё! А что делает RAND Corporation (организация, признанная нежелательной в РФ)? Она, как только видит стратегическую новизну, возвращается назад и всё пересчитывает. Заставьте вернуться назад!
Вот пусть снова пересчитывают, запустите этот механизм пересчета. Это сейчас вопрос жизни и смерти для нас и для человечества.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за эту беседу.
https://rossaprimavera.ru/article/c89e3f79
«Мирные рельсы» или «столетняя война»?
Поскольку Карлсон правый, для него денацификации нет. Если хотите до предела доводить, то в каком-то смысле, совсем не прямом, он комплиментарен к этому нацизму, не включая в него только Гитлера
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №576 / 11 марта 2024
Михаил Кугач. Возвращение. 1969
Передача «Предназначение» № 28 от 7 марта 2024 года
Я несколько раз очень внимательно и прочел, и просмотрел послание президента России Федеральному собранию, и могу по этому поводу сказать следующее.
Во-первых, даже если бы это послание мне до крайности не понравилось, я всё равно не стал бы об этом говорить, потому что идет война, президент — Верховный главнокомандующий, война судьбоносная. И тут, особенно когда и твои товарищи воюют, любое критическое высказывание начинает оборачиваться чем-то типа злопыхательства. Мы смеялись в советскую эпоху над терминами «наводит тень на плетень», «льет воду на мельницу врага». Должен сказать, не такие уж глупые термины, хотя использовались очень часто совсем не по назначению.
Так вот, даже если бы мне это послание не понравилось очень, я бы просто промолчал на эту тему. Но у меня нет такого негативного отношения к посланию. Мне кажется, что президент России рассказывает о том, в какую сторону должна двигаться созданная им — я настаиваю на этом, именно им, лично, — Российская Федерация, некое государство, страна, общество, исходя из того, что оно на предыдущем этапе оказалось построено как-то. (Рис. 1). Потом оно, будучи построенным, двигалось как-то вот так по некоторому отрезку пути (О₁ на рис. 1); потом нечто произошло — и оно же начало двигаться сюда дальше и вот оно сейчас находится здесь (в точке x на рис. 1), а потом, к 2030 году и далее должно будет находиться где-нибудь вот здесь (y на рис. 1).
Еще раз: есть построенная, созданная определенным образом страна. Не хочется терминов «капиталистическая», «буржуазная» и так далее, — но вот такая как есть. Эта страна куда-то двигалась, потом настало время СВО, она двинулась чуть-чуть по другой траектории и сейчас находится в точке х, а в будущем она должна находиться в точке y (рис. 1).
Рис. 1
По отношению к этой концепции всё, что говорит президент, вполне серьезно, вполне позитивно, и, с моей точки зрения, никакой особой критике не подлежит, а если речь идет об уточнении каких-то деталей, то не мое это дело, не настолько мне это интересно. Я в целом всё это поддерживаю. Действительно поддерживаю, не ради того, чтобы, так сказать, набрать какие-то очки, а вот просто сущностно, мне никакие очки тут не нужны. Вот уж воистину настал момент, когда «жила бы страна родная», потому что у тебя есть свои планы, свои идеи, иногда достаточно нетривиальные, и ты прекрасно понимаешь, что реализовывать их ты можешь, только если страна есть — а вопрос о том, быть ей или не быть, стоит ребром.
Президент России заявляет следующее: что эта страна будет, с одной стороны, вести и доводить до победного конца то, что называется СВО, то есть конфликт на Украине, а с другой стороны, осуществлять некую мирную жизнь по неким правилам (П₁ и П₂ на рис. 1), которые являются преемственными по отношению к тому, что построено. А кто против? И что можно сказать другое?
Другого фактически сказать нечего, ибо в основе всего, что ты говоришь, и того, что ты думаешь, и того, что ты оцениваешь, и того, что пытаешься понять, лежат простые вещи. Первое — есть то, что есть. И второе. Именно это — то, что есть, надо каким-то способом напрячь для того, чтобы добиться определенного результата. Но если есть то, что есть, и нужно напрячь это, то в сущности ничего такого, про что ты можешь сказать «о ужас, что же говорится!» — нет в послании. Президент скептически относится к затратам на оборону в Советском Союзе, считает их избыточными и считает, что они отчасти привели к краху Советского Союза, к ненужному перенапряжению… Ну это правомочная совершенно концепция. Может быть, это так, может быть, это не так…
Есть одно безумно серьезное и проблемное утверждение внутри этого развернутого содержательного доклада, которое я всё-таки считаю необходимым обсудить. Оно, во-первых, в каком-то смысле судьбоносно и позитивно, и, во-вторых, очень проблемно. Я имею в виду очень яркий и впечатляющий тезис о том, что в дальнейшем вот на этом пути движения, пути X, в будущем (отрезок Хб на рис. 1) решающим образом произойдет переориентация на «элиту», воющую сейчас на Украине.
Президент произносит слово «элиты», оговаривая при этом, что этот термин имеет, конечно, и отрицательную окраску. Но давайте эту отрицательную окраску уведем в сторону, а просто скажем, что по каналам вертикальной мобильности приоритетно будут двигаться люди, воевавшие на Украине: их будут учить, готовить к политической деятельности, они будут включаться в эту деятельность.
Вот ни о чем другом лично я не мечтаю. И мне это кажется единственно спасительным. Мне только хотелось бы обратить внимание на одно: что это так не работает. Ну честное слово, не работает! Очень важно понять, что оно так не работает. Героев этой войны, как и любой другой, нельзя просто взять, направить в определенное место, где им будут читать лекции, проводить семинары, образовывать разного рода ученые, а также, как было сказано, деятели правительства — и там они «дооформятся» и превратятся в политических управленцев, администраторов и так далее…
Ну не бывает так вообще в войнах, и особенно в таких, которые идут сейчас. Это идеальный вариант. И очень хотелось бы, чтобы так и было. И я мечтаю быть опровергнутым в тезисе о том, что так не бывает. Но я боюсь, что лучше заблаговременно нечто понять и разработать, чем оказаться в плену и этой иллюзии. Притом что сама власть говорит, что мы несколько раз попадали в плен иллюзий. Так вот, не надо в очередной раз в этот плен попасть по столь судьбоносному вопросу.
Люди, главные герои, которые прибудут с театра военных действий, — это очень многообещающий и ужасно проблематичный одновременно материал. Донельзя, честное слово. И главное, что это же не материал, это люди! У них есть свое состояние человеческое, свое представление о том, как они дальше распорядятся своей судьбой, есть свои травмы. И всё это мало совместимо с их нормальным, достойным, очень позитивным и желательным — подчеркиваю, очень желательным — продвижением во власть. Вы начнете с ними это делать и вдруг обнаружите, что гладко было на бумаге, да забыли про овраги, что это люди с их пригорками-ручейками, с их военным опытом, включающим в себя не только героизм и готовность жертвенно сражаться за благо страны, но и многое другое.
Я наблюдаю с близкого расстояния за конфликтом на Украине уже девять лет. Я знаком со слишком многими людьми, которые оказались вовлечены в гущу этого конфликта, которых история побудила к тому, чтобы они оказали решающее воздействие на протекание конфликта, которые обладали массой героических качеств. И мне трудно представить себе, что эти люди, образно говоря, сядут за школьную парту — в любом виде, хоть вы эти парты сделаете бронированными, а для обучения вовлечете весь состав высшей военной элиты. Ничего из этого не получится. Если договаривать, то это очень обожженные войной и очень травмированные люди. И чем они героичнее, чем больше хочется, чтобы в поствоенной жизни они заняли совсем ключевое место и начали определять вектор развития страны — а, честное слово, мне этого хочется ничуть не меньше, чем главе государства — так вот, чем больше они совершили героического, тем больше они обожжены. И тем в меньшей степени по отношению к ним работают линейные схемы их перевода на мирные рельсы. А в том, что было сказано Федеральному собранию, речь именно о линейных схемах.
Грубо говоря, для этих людей, наиболее ярких из них, линейных схем нет. А поскольку война будет долгая, то самые лучшие, самые героичные с войны уже не вернутся. Они там и останутся сущностно, до конца. По этому поводу в произведении Юрия Бондарева «Берег» сказано достаточно внятно, когда два молодых лейтенанта, которые дружат друг с другом, противопоставлены как два человеческих типа. Один из них — Никитин, максимально рвущийся перейти на мирные рельсы, а другой — Княжко. И понятно, что лейтенант Княжко, который в романе гибнет, так обожжен войной, что никоим образом его на мирные рельсы не переведешь. И он не хочет этого. Всё, там нечто состоялось — это уже воин без дороги назад.
У меня отец воевал и в Финскую, и всю Великую Отечественную, и очень хотел назад — учиться, и быстро очень, в шинели прямо, поехал в аспирантуру, и так далее. Я хорошо знаю этот типаж людей, которые идеально вписались в мирную жизнь, и не надо было им никакой адаптации, и здорово они воевали при этом. Но я знаю и другой типаж, очень контрастный. А то, что происходит сейчас на Украине и что происходило девять лет, — это не Великая Отечественная война, и не советский лейтенант должен переходить на мирные рельсы. Не советский офицер, мечтающий о том, что у него будет семья, что он будет заниматься любимым мирным делом, должен переходить на мирные рельсы, а человек, обожженный так, что этот перевод крайне проблематичен.
То же самое очень ярко показано в великолепном фильме Тарковского «Иваново детство», где видно, что герой его Иван ни на какие мирные рельсы не перейдет, что — да позволено мне будет очень условно применить эту небезусловную метафору — этот мальчик уже шахид. И с этим делать нечего, он перешел Рубикон, он трансформировался в человека войны, и осуществлять обратную трансформацию он в высшей степени не готов. И таких было очень много.
Даже в ходе реабилитации этих людей после победы в Великой Отечественной войне — войне, длившейся относительно недолго, — было огромное количество проблем. Здесь их будет неизмеримо больше, даже если через какое-то время война закончится, и этих людей можно будет переводить на мирные рельсы.
А сейчас я хочу спросить: а она закончится? Чем, как, почему? Задача вписывания этих людей в мирные рельсы делится на две части. Первая — как вписывать и можно ли? И вторая — будут ли мирные рельсы? Вот это бы и хотелось обсудить.
Спросят: «А что вы предлагаете?»
Отвечаю: я предлагаю радикальную перестройку Вооруженных сил, доведение численности контрактной армии до трех миллионов, создание другого института — в каком-то смысле сословного — воспроизводства военной силы, создание инфраструктуры (в том числе поселений или городов), в которых люди с войны могут приходить назад на военные же деяния мирного времени. Если использовать исламский термин, с «джихада меча» на «джихад духа», а не в мир, ибо мир для них уже закрыт, для этих людей.
Они должны возвращаться в военные поселения, в этих военных поселениях они должны дальше развиваться и учить людей. И в армии они должны служить до смертного часа, поднимаясь, развивая свои возможности, переходя на педагогическое или любое другое поле, которое им будет нужно, возвращаясь назад при необходимости в Вооруженные силы. Но это требует совсем другой армии, которой в этой стране прямого места нет (Рис. 1).
Мы обсуждаем другой способ задействования драгоценного человеческого материала, который произвела эта война, специально усугубляя технократический, прагматический аспект. Мы обсуждаем, как это задействовать? В академии постукраинского будущего, диплом в котором даст возможность занимать место в политикуме или в системе управления? Или вот в этих поселениях, в которых военный остается военным? Это две разные модели.
Так вот, я боюсь — не хочу, а боюсь, — что модель-то с этими поселениями, не безусловная, мучительная, соответствует тому человеческому материалу, который надо использовать наиболее эффективным образом для будущего России, а модель грезящейся академии постукраинского будущего — как бы хороша эта модель ни была — она не соответствует материалу. Ведь модели-то могут быть как угодно хороши сами по себе, но вопрос о материале.
Это моя смелая гипотеза, которая является прологом к данной передаче. Хочу еще раз подчеркнуть, что я очень рад буду ошибиться, и что солидарен с тем, что было сказано в послании Федеральному собранию: с желанием каким-то самым-самым оптимальным, самым-самым бережным, самым-самым эффективным образом задействовать драгоценный человеческий материал, «произведенный» (в кавычках говорю) этим огромным конфликтом, жертвами, выстаиваниями, героизмом. Оно у меня совершенно такое же, как-то, что изложено в послании Федеральному собранию. Цель общая, вопрос о методе. А метод продиктован не желанием что-то обязательно менять, а соответствием материала, который должен быть задействован, и метода, который надо использовать. Нельзя игнорировать специфику материала. Кто-то и так впишется в мирную жизнь, а кто-то — нет. И вот об этих «нет» и надо думать сейчас. Если маячит некоторая мирная перспектива. А дальше возникает вопрос, маячит ли она. И с чем мы здесь сталкиваемся?
Есть такой Патрик Шриер, очень долго служивший в американских войсках, очень увлеченный историей, как-то сочетавший службу с обучением. У него две степени по истории в американском военном университете, он член общества военной истории, пожизненный член общества ветеранов зарубежных войн США. Его материал «Срединная война. Новая норма в будущем» опубликован 2 мая 2013 года. И он не сам лично что-то там высасывает из пальца. Он ссылается на очень авторитетный Центр стратегических международных исследований (CSIS), опубликовавший книгу «После последней войны. Баланс сухопутных сил и риск будущих вызовов».
Это американский аналитический центр, базирующийся прямо в Вашингтоне, основанный в 1962 году и до 1987 года существовавший в виде филиала очень важного Джорджтаунского университета. Первоначально он назывался «Центр стратегических международных исследований Джорджтаунского университета». Он проводит политические и стратегические исследования. По всем экспертным международным оценкам, это центр номер один в Соединенных Штатах во всех областях, ведущих аналитические исследования и занимающихся проблемой национальной безопасности в мире. И это четвертый лучший аналитический центр в мире, он получил статус Центра передового опыта обороны национальной безопасности и так далее. Он двухпартийный, постоянно фактически занимающийся только тем, чтобы согласовать позиции Демократической и Республиканской партий, и, повторяю, крайне авторитетный.
Срединная война, о которой иногда говорится больше, иногда меньше, — это термин сам по себе очень популярный в формальной и неформальной военной среде (причем неформальная весьма сильно влияет на формальную), требует еще раз проговаривания того, что такое срединная война.
Срединная война — это неформальное изобретение военной среды и политической (прежде всего американской, европейской тоже). Суть этого изобретения в следующем. Возникло некоторое соотношение сил. Например, СССР проиграл в холодной войне, и по итогам этого проигрыша Российская Федерация получила место Х (икс) в мире. Но она получила это место Х на 1992 год. А через двадцать лет это место может измениться. А через сколько-то лет, предположим, Китайская Народная Республика, которая находилась по своему статусу на месте Х1, резко выросла и получила место Y (игрек), притом что Y резко больше Х1.
Что с этим делать? Что, собственно, производить, когда имеет место такая динамика, и проходит какое-то количество лет (двадцать, тридцать) — что тогда? Официально говорится следующее: «А ничего. Просто сама динамика всё изменит, поставит на свои места, рынок расставит приоритеты, конкуренция докажет, кто чего стоит». Как пелось в сентиментальной студенческой песне: «Чуть-чуть беспомощно вагоны качаются,/ И всё получается само собой». Так вот, короче, «всё получится само собой».
Но все — и политики, и прежде всего военные — понимают, что «само собой» всё не получится. Что какая бы страна в момент Х ни проиграла, она будет готовиться к тому, чтобы изменить это положение. Особенно если ее сильно пригнули по результату проигрыша, а ни одну страну мира не пригнули так, как Российскую Федерацию. Что эти изменения надо будет вводить, что невозможно будет их избежать, и что единственным средством приведения чего-то в соответствие с чем-то является война. Тот мир, который есть, другого средства не изобрел.
Но если страны эти, которые хотят какой-то динамики, обладают ядерным ресурсом и начнут его использовать, то будет не перевод с места Х на место Y, а уничтожение цивилизации. Что никому не нужно — а динамика нужна. А что делать? Эта страна начнет говорить: «А у меня теперь другой потенциал, дайте мне место под солнцем. Дайте мне то, что мне причитается». Дайте Китаю то, что причитается. Россия изменилась — дайте ей то, что причитается. «А черт тебя знает, что тебе причитается и насколько ты изменилась», — говорят военные политики в клубном режиме между собой. Измерителем того, насколько что-то изменилось, является война: если ты так сильно изменилась, так ты выиграешь, и всё будет по-другому. В 1870 году пруссаки забрали Эльзас и Лотарингию, а в 1918 отдали, а потом опять забрали, а потом опять отдали, — вот так мы и живем.
Ну, а как же с ядерным-то делом быть? Его-то как абсолютно новый фактор за скобки не выведешь. Говорят: «А давайте мы будем меряться с помощью так называемых срединных войн. Давайте создадим какую-нибудь периферийную войну, достаточно серьезную, и там померимся, кто чего стоит, и по результатам что-нибудь оформим втихую или открыто. А разбираться будем без ядерного оружия». В сущности, так разбирались и в Корее, и во Вьетнаме, и в Афганистане, — мало ли где.
Так вот, в основе всего, что заваривалось как эта «каша» под названием СВО, как раз и лежала такая концепция срединной войны. Вот этой срединной войной и оперировали в каких-то неотчетливых «бла-бла» перед тем, как нечто началось. «Ну, русские, вы хотите нечто получить, да? Ну давайте померимся, если вы такие сильные, ну и зашибись, мы что-то дадим, а если нет — нет». Концепция срединной войны, так, как она фигурирует вот в этих «бла-бла» в спецпрофессиональной среде — говорит: «Ну давайте даже собьем по самолету или потопим по кораблю, но дальше не пойдем, не будем переходить на ядерное поле, а вот по результатам, с каким счетом кто выиграет, вот по ним всё и скорректируем».
И началось. Всё, что происходит на Украине, это и есть такая срединная, средняя война (СВ на рис. 2), где положено по делам оценить результат. Вот если результат такой (R1 на рис. 2), значит, место РФ — точка Х, а если результат другой (R2), то место РФ — точка Y, где Y больше Х (Рис. 2). И всё будет сделано. А почему нет? И говорилось: «Ну давайте, давайте! Ну чего вы там, ну вы же так щеки надуваете, вы стали такие сильные, у вас такая армия, такая экономика… Ну давайте, давайте, мы же не против! Мы будем соблюдать некоторые красные линии, мы эти линии не перейдем. Ну мы, конечно, поможем вашему противнику, но это и есть правила игры. Ну и что? Давайте, давайте, мы будем умеренными, ведь это всё средняя война».
Рис. 2
Конечно, само по себе построение со средней войной добавлялось к идее быстрой войны с нашей стороны. И здесь речь идет о том, какие именно в этом смысле мы проводим сравнения с прошлым, хотя все сравнения с прошлым ничего не стоят. Но если мы хотим проводить сравнения с прошлым, то мы просто обречены на рассмотрение стратегий эпохи до появления ядерного оружия, понятно? Рассматривать стратегию с применением ядерного оружия бессмысленно, ибо вся концепция предполагает, что его не применяют. А что такое крупные конфликты без применения ядерного оружия? Это конфликты до создания ядерного оружия. А самые крупные такие конфликты — это что такое? Это две мировые войны с очень разными условиями существования, стратегиями, проведением действий и так далее.
И вот тут мне хочется оговорить, что военная стратегия — это не дилетантское дело, ну совсем не дилетантское. Я даже знаю, что есть люди, которые начитались и Люттвака, и фон Шлиффена, и бог знает чего, — и которые, может, и умнее людей, грызущих гранит этой стратегической науки от 22 лет и до выхода на пенсию, а может, и после выхода. Но это очень профессиональное дело, потому что сама по себе стратегия столь же незаменима в ходе военных действий, сколь и почти неощутима. Эта стратегия — кто там кого родил, как в Библии перечисляют, — она рождает отдельные военные доктрины, а доктрины рождают еще что-нибудь. И пока это доберется до передвижения войск и реального конфликта (K на рис. 2), пройдет несколько этажей. Когда вы находитесь вот здесь (в нижней точке, рис. 2) и смотрите наверх, у вас возникает ощущение, что и нет ее, стратегии, никому она не нужна.
Но это не так, она есть, и она должна быть разработана таким способом, чтобы иметь способность быть переведенной и разверстанной на следующем уровне, на каждом из этих уровней она превращается из 500-страничной книги в 100 тысяч или 200 тысяч страниц, файлов, в каждом из которых указано, кто куда движется, как именно осуществляется мобилизация, сколько и куда нужно передавать ресурсов, как именно эти ресурсы должны производиться, какая должна быть экономика у всего этого дела. Это огромное, тяжеловесное, мощное дело. Это стратегия, обсуждение которой требует какой-то осторожности, какого-то взвешенного подхода и какого-то отсутствия избыточной экстравагантности. А эпоха требует как раз избыточной экстравагантности.
И вот появляются какие-нибудь «стратегии аннигиляции» или чего-нибудь еще со ссылкой на имена, никакого отношения к подобному названию не имеющие. Значит ли это, что говоримое сейчас на этом экстравагантном языке вообще к военной истории не имеет никакого отношения? Нет, имеет. Имеет, но совсем не такое прямое, как кажется. Я позволю себе достаточно короткий исторический экскурс.
Жил да был такой граф Хельмут фон Мольтке, который вместе с Шлиффеном и Бисмарком был архитектором победы во Франко-прусской войне, создании Первого рейха — германской империи. И вообще заслуги его необозримы.
У него был племянник — Мольтке-младший, тоже, кстати, Хельмут: Хельмут Иоганнес Людвиг фон Мольтке. И этот фон Мольтке был начальником Генерального штаба перед началом Первой мировой войны. Он является автором идеи провалившегося «блицкрига», замысленного как стратегия Первой мировой войны с быстрым взятием Парижа и так далее. Он осуществлял какие-то странные действия: очень боялся русских, перебрасывал крупные военные соединения на Восточный фронт, чтобы русские, упаси бог, не ударили в тыл. Короче, он обескровил тогдашнюю немецкую армию и фактически привел ее к поражению на Марне, и немцы быстро Париж не взяли — а они рассчитывали на блицкриг. Немцы всегда рассчитывают на блицкриг, и в Первой мировой войне тоже рассчитывали на него. И он разбирал, как его осуществлять, и в результате его провалил.
Когда он его провалил, то на место Мольтке-младшего (начальника Генерального штаба и вообще того, кто отвечал за ведение военных действий в ходе первого этапа Первой мировой войны) Вильгельм, император и верховный главнокомандующий немецкой армии, всесильный руководитель Рейха, назначил своего знакомого, некоего Эриха фон Фалькенгайна. Который, по существу, должен был изменить доктрину Мольтке-младшего с блицкригом, который провалился, на доктрину войны на истощение. И Фалькенгайн это сделал. Он был человеком достаточно талантливым для того, чтобы, отказавшись от концепции блицкрига, перейти к концепции долговременных военных действий.
Вот некоторые цитаты из книги «Верховное командование 1914–1916 годов в его важнейших решениях». «Франция в своих напряжениях дошла до пределов едва уже выносимого, впрочем с достойным удивления самопожертвованием. Если удастся ясно доказать ее народу, что ему в военном отношении не на что более рассчитывать, тогда предел будет перейден, лучший меч будет выбит из рук Англии. Для этого не нужно сомнительное и превосходящее наши силы средство массового прорыва. И с ограниченными силами, по-видимому, может быть достаточно сделано для этой цели».
Еще цитирую. «Но если то, что мы хотим, будет реализовано правильно на Западном фронте, то Франция истечет кровью, так как иного исхода нет, и притом одинаково, достигнем ли мы самой цели или нет. Если же она не сделает этого, и цель попадет в наши руки, тогда моральное впечатление во Франции будет чудовищным».
Истощение противника, его медленное перемалывание в оборонительных боях — вот единственно верная стратегия, которую предложил генерал Фалькенгайн. Человек он был умный, достойный, основательный, компетентный и абсолютно лишенный способности к пиаровскому «бла-бла». В своей книге «Верховное командование», изданной в Советской России, он подробно-подробно описывает какой-нибудь прорыв Горлице — Тарнов, его последствия, решение о попытке прорыва, алгоритмы. Он никаких терминов особенно, кроме того, что я цитирую, не использует.
А используют их уже близкие к пиару экстравагантные представители нынешней тусовки, пытающиеся каким-то образом осмыслить то, что происходит в столкновениях между Россией и Украиной. А это осмысливать-то надо! И тусовка эта одним боком уходит совсем в маргиналитет, а другим она сопрягается с военными кругами Соединенных Штатов и НАТО — теми самыми, которые проговаривают всякого рода «срединную войну», «среднюю войну» и так далее.
Книга Фалькенгайна, скромно названная «Верховное командование», была издана в Москве в 1923 году Высшим военным редакционным советом. А предисловие к этой книге, переведенной на русский язык, написал Андрей Евгеньевич Снесарев — русский и советский военный теоретик, человек, о котором можно было бы рассказывать всю ночь. Человек блистательный, великолепный востоковед, действительный автор «Стратегии». Человек, включенный во все круги, в том числе Брусилова, перешедший по рекомендации Бонч-Бруевича (того, который руководил нашей военной разведкой еще в имперской армии) на сторону Советской власти, оказавшийся жертвой репрессий в ходе так называемой операции «Весна».
Что это была за операция, хотели ли действительно военные свергнуть партийную власть — вопрос отдельный. Почему бы им, собственно, этого не хотеть? Надумано органами было очень много. Измышлений было гораздо больше, чем правды. Но и правда была. Военные из этого круга были очень обеспокоены тем, что в партии идут непрерывные дрязги, что партия ни с чем не справляется, и что могут прийти белые (т. е. случится контрреволюция), а тогда они с ними расправятся.
Высших военспецов мели под гребенку, но что касается Снесарева, то несмотря на то, что между ним, с одной стороны, как присланным Ставкой, и тандемом Сталина и Ворошилова, в Царицыне в ходе Гражданской войны были очень крупные конфликты — несмотря на сложность этих отношений, Сталин дважды требовал, чтобы Снесарев не был расстрелян. И Снесарев получал каждый раз «десятку» вместо того, что мог получить. У него был инсульт, его освободили, по возвращении из тюрьмы у него был второй инсульт, потом третий — и он умер. Но Сталин писал письма, и они есть, к Ворошилову и другим: «Клим, не надо этого человека расстреливать, он нам еще понадобится».
Ссылки Снесарева на Фалькенгайна в связи с войной на истощение имеют вполне себе серьезный характер. Как невероятно серьезна и сама личность Снесарева и других входивших в военную элиту русских генералов, перешедших на сторону большевиков.
Рене Магритт. Человек в котелке. 1964
Поэтому вся советская концепция ведения военных действий, стратегия эта самая, просто не могла не быть копией русской — ведь ее делали одни и те же люди. Просто бездарное руководство Российской империи не давало ходу определенным вещам, а большевики, которые не были так обусловлены всякого рода семейными связями, клановыми рамками и прочим, дали этому ход. Но это одна и та же концепция. И всё, что делалось с перемалыванием гитлеровских войск, является прямым следствием того, чему большевики учились в Академии Генерального штаба и в других местах по трудам Эриха фон Фалькенгайна и других стратегов.
И проследить реальную связь между Авдеевкой и Первой мировой войной и с ее концепцией у Фалькенгайна не составляет труда. Это не высасывание из пальца. Это некоторая логика неспешного развития стратегических доктрин, суть которых заключается в том, что если ты прорываешься в каком-то месте, и противнику кажется, что следом за этим прорывом ты осуществишь глубокий рейд и что-нибудь у него необратимо повредишь совсем в тылу, то противник в эту брешь начинает втягивать свои войска. А ты можешь этой брешью напугать, а потом втянутые войска уничтожать, ибо втягиваться они будут по-быстрому, это будут не лучшие войска, и тогда ты там осуществляешь перемалывание, а потом в другом месте начинаешь двигаться другим образом. Вот только никакого отношения к современной пиаровской экстравагантности это не имеет — это первое.
И второе. Никакого противопоставления советского военного искусства искусству имперскому, досоветскому и как бы антисоветскому не существует в принципе, это надо запомнить раз и навсегда. Потому что те же люди делали то же самое и передавали нечто. И даже если операция «Весна» многих уничтожила, следующее поколение генштабистов шло уже по этой тропе. Одно надо понимать твердо: что когда возникло ядерное оружие, все эти концепции полетели к такой-то матери как концепции стратегической войны, но остались как концепции вот этой войны — войны на истощение, позиционной. И когда проваливается блицкриг и летит кубарем с занимаемых постов автор несостоявшегося блицкрига Мольтке-младший, то возникает кто-нибудь, кто начинает оправдывать и осуществлять позиционную войну: ну раз уж нет блицкрига, что-то надо осуществлять. И этим «кто-то» в случае Мольтке и Первой мировой войны был Фалькенгайн, который осмыслил весь этот опыт и объяснил, как вести позиционные войны, как создавать бреши, как перемалывать в них силы противника, как выводить его на окончательное истощение. Вот только дело-то это он до конца не довел. А когда вновь пришли Людендорф и Гинденбург, то песенка немецкая была уже спета.
Но опыт осмысливался, в том числе и русскими и советскими генералами, и был активно применен в Великую Отечественную войну, а также в последующем в том, что касается крупных действий крупных масс войск, с поправкой, разумеется, на ситуацию, на технику и на всё прочее, в условиях отсутствия ядерного оружия. В условиях, когда нет того, что наносятся стратегические удары по двадцать-тридцать-пятьдесят мегатонн, и дальше уже вопрос о том, как мы что строим на развалинах, а на самом-то деле цивилизация кончается. Это уже другая страница.
Вот эти все концепции существуют отдельно, а срединная война — отдельно. А теперь главное. Русским неофициально (а, в общем-то, официально) всё время говорили: «Давайте померяемся и по результатам, всё измерив, получив данные эксперимента, построим новые отношения». Говорили им это, а имели-то в виду другое!
Сначала они имели в виду срыв блицкрига со взятием Киева, аэродромов, с войсками под Харьковом и так далее — быстро-быстро, малыми силами… Шли сравнения с чем угодно, включая Афганистан и — о ужас! — вхождение войск в Чехословакию в ходе событий 1968 года (там соотношение сил было, мягко говоря, фантастически другим, чем в начале украинско-российской конфликтной ситуации, именуемой СВО). И когда это всё оказалось сметено реальностью — потому что заранее точно знали, что будут делать — отреагировали не так, как обещали, а тотальными санкциями и фантастическими поставками денег и оружия. А потом сказали: «Да мы не участвуем, это всё продолжается средняя война».
Всё это раскручивало ситуацию на протяжении двух лет и завершается на наших глазах. Вот это, мне кажется, недопонимают, потому что заявляется уже твердо: «Нет, мои дорогие, это мы вас обманывали. Вы же любите говорить, что вы такие доверчивые и вас так легко куда-нибудь заманить. Вот мы вас и обманывали, мы вам говорили: повоюем-повоюем, потом будет заключено перемирие, ваши интересы будут учтены, наши учтены; мы посмотрим, насколько вы сильны, соответственно, всё сдвинем в вашу сторону, или если мы сильны — всё сдвинем в нашу сторону». А теперь говорят: «Нет, мы проиграть эту войну не можем!» И это говорят все. Запад не может проиграть войну с русскими на Украине: «Это мы там воюем, и проиграть эту войну нельзя».
Соответственно, идут новые военные бюджеты Германии, других стран. Соответственно, публикуются «сливы» насчет того, что именно немецкие офицеры обсуждают в виде удара по Крымскому мосту. Соответственно, Макрон заявляет: «А почему бы нам войска туда не направить, ведь мы не можем проиграть». Значит, вся концепция средней войны с заключением мира по ее результатам — рухнула.
Это же и есть ловушка: «Всё, мы проиграть не можем», а говорилось, что можем: «Ну проиграем, подумаешь, делов-то. Ну что-нибудь вам отдадим, поделим». Теперь нет, фигушки. А надежды-то все были на это.
Теперь возникает вопрос — что делают наши? Они говорят: «Ах, это НАТО? А у нас одна концепция войны с НАТО — ядерные удары». Но ядерных ударов не хочет никто, кроме тех, кто торгует этой возможностью ради того, чтобы создать наилучшие условия для продолжения срединной войны: «А вот что-нибудь поставите — как долбанем! Так вы не ставьте». И что-то выторговывают — ну и молодцы, что выторговывают, я же ничего не говорю. Но всерьез-то ядерной войны не хочет никто.
Значит, возникает война типа Столетней… В этой войне о каком возвращении к миру и каналах вертикальной мобильности мы говорим? Никто с нее не вернется. Не потому, что все погибнут, а потому, что — ну ведут и ведут. Когда не смогут вести, начнут на заслуженный отдых уходить, придут другие. Мы столкнулись с этим. Ловушка срединной войны, средней войны, с оформлением результатов по окончании «эксперимента» отменена криком о том, что «русское наступление имеет экзистенциальный характер», что «русские пойдут дальше», что «они начнут завоевывать Европу». И сколько бы наши ни говорили «да чушь какая-то собачья» — вовсе это не «чушь». То есть, конечно, буквально-то чушь. Поскольку это способ превращать среднюю войну, про которую обещали, что она будет конечна по времени, в вечную.
Дальше начинается поставка более дальнобойного оружия, экспроприация русских денег. Окончательные договоренности о том, что «будем эти деньги изымать, ну еще помучаемся пару лет или месяцев…» Еще сколько-то месяцев США что-нибудь не выдаст Европе, Европа сама что-нибудь соберет по сусекам, еще больше ее ограбят, или всё-таки будет выдано… Что там будет — не это сейчас важно.
И возникает проблема: то, что считалось — вот это сегодняшнее наше государство двинется от СВО к мирному разрешению и дальше — становится всё более проблематичным. Дай бог, если это так: все эти Трампы, уставшие люди, победы правых сил, которым это не нужно, и так далее. А если это не так и на самом деле имеется вот эта линия (на рис. 1), тогда речь идет о том, чтобы нынешнее государство двигалось по данной траектории очень и очень долго при нарастании давления — или речь идет о чем-то другом? Как эту-то ситуацию развернуть нужным образом?
А только одним, как представляется, образом: эту ситуацию, если, упаси бог, она такая (а есть основания считать, что она такая), можно развернуть в свою пользу только сокрушительным ростом военного оборонного потенциала.
Страну надо переводить на военные рельсы не в той степени, в какой ее перевели, хотя всё сделали правильно. Вот для этой нынешней концепции нет ни одной ошибки, замечательно всё сделано! (Рис. 1). Внешняя политика абсолютно нормальная: маневрируем, ищем союзников; союзники все ненадежные — ну и ладно; внутренняя политика нормальная, общество поддерживает; экономика, финансы нормальные; военно-промышленный комплекс наращиваем. Всё путем!
Так я не спорю, что всё гораздо лучше, чем могло быть. И вот вам даже Авдеевка и всё остальное. Всё отлично в этом смысле для этого государства (Рис. 1). Только это государство должно иметь вот здесь (точка Х на рис. 1) подведение итогов и получение некого компенсационного приза на Украине или где-то еще. А если этой точки нет, то возникает вопрос: что здесь происходит? Ну уж как минимум не превращение воинов-победителей в новую элиту, а что-то другое. Что?
И вот в области таких ловушек мы продолжаем существовать. Главная, конечно, та, которую я обсудил, но есть и вторая, по поводу которой мне хочется что-то сказать.
Мир облетело известие об интервью господина Такера Карлсона с президентом России Владимиром Владимировичем Путиным. Интервью оказалось успешным, его просмотрело очень много людей. В целом оно существовало в концепции «нам же надо донести до мира нашу правду». А этот Карлсон — человек правых убеждений, сторонник Трампа и так далее — он же, с одной стороны, очень популярен, а с другой стороны, он-то не будет совсем воинственно против нас играть. Это же типа «наш трампист», это ж консерватор, а мы ж теперь «с консерваторами»! Меня спросят: «А с кем быть-то? С леваками? С какими леваками?»
Отвечаю. Всё, что связано с коммунистическим движением, с левым движением на Западе, — всё уничтожено. И нам приходится смотреть направо не потому даже, что хочется, — а нам-то, в общем-то, и хочется, государство стало уже не таким антисоветским, как было, но отнюдь не просоветским, мы это тоже видим. Но не потому, что хочется, надо смотреть направо, а потому что больше смотреть — некуда. И это как в «Преступлении и наказании», где господин Мармеладов говорит Раскольникову: «Знаете ли, знаете ли вы, молодой человек, что это такое, коли идти больше некуда?»
Так мы идем туда, направо, это нам и созвучно — «мы сами правые, консерваторы, и нас вроде как там могут более или менее приласкать или по крайней мере не такие сильные подлянки строить».
И вот возникает эта ловушка.
Карлсон берет интервью у Путина. Всё зашибись, все довольны, все говорят «ну как мы сработали, ну как мы их умыли!»
А дальше Карлсон дает интервью некоему Лексу Фридману. И тут всё важно — кто такой этот Лекс Фридман, что говорится в этом интервью и так далее. Лекс Фридман — фигура ничуть не меньшая, чем сам Карлсон. Это и ученый, и успешный блогер-публицист, и политический деятель. Как ученый он всегда занимался компьютерными технологиями, искусственным интеллектом. На его информационном ресурсе царствуют такие, конечно, «пророссийские» сугубо фигуры, как Илон Маск, Марк Цукерберг… Ну там же и Оливер Стоун и так далее. Общее число просмотров на YouTube уже приближается к миллиарду, это один из главных ресурсов.
Родился он в городе Чкаловске Таджикской ССР, в 1983 году. Звался он тогда Леша Федотов, рос и учился в Москве, отец его — физик, уехавший в США и ставший там директором института плазмы Университета Дрекселя, и быстро раскрутившийся. Дрексельский университет — это крупное учебное заведение в городе Филадельфия, штате Пенсильвания в США, обучение в нем проходит 26 тысяч студентов. Словом, корни-то у этого господина и украинские, и иные… И вот он, будучи сам крупной фигурой, разговаривает с Карлсоном.
Значит… как говорят в таких случаях, следите за руками… (Рис. 3)А почему бы нам не поговорить с Карлсоном? Владимир Владимирович Путин даст интервью этой знаменитой фигуре, знаменитость фигуры тем самым заложится в пиар Путина… У меня возникает вопрос к тем, кто вот на этой схеме останавливается, а потом говорит, что мы слишком наивные: а Путин — не заложится? Вы считаете, что эта прямая связь есть (+ на рис. 3), а другой (? на рис. 3) нет? Что с ней-то делать? И говорится: «А зафигом ему эту связь свою с Путиным использовать в деструктивных целях, когда он консерватор и трампист? Он же правый, мы правые — и всё зашибись».
Рис. 3
Давайте почитаем, что происходит в этом интервью.
Фридман спрашивает: «Что вы думаете о словах Путина о том, что оправданием продолжения войны является денацификация?»
Объясняю. Образ Путина — это информационная тактика, это оперативное мероприятие, очень важное; и когда люди мыслят только оперативными мероприятиями (ОМ на рис. 3), они их могут выиграть. А концепция денацификации — это главный концептуальный узел, на котором всё держится! (Рис. 3)
Значит, сначала этот Карлсон идет к Путину, завоевывает эту связь, дает какой-то пиар. А затем он выходит с соразмерным ему по мощи человеком с украинскими и прочими корнями и с генезисом в университете, где вполне себе на ВПК американский работают (Институт плазмы и всё прочее — это про что?!), выходит на эти связи — и тут начинаются удары по концепции. А Путин что, существует отдельно, это не его концепция?
Я внятно говорю? Я говорю, что когда в голове концепции нет и всё заполнено оперативными мероприятиями и пиаром, то можно проиграть концепцию, а потом и всё.
Карлсон отвечает на этот вопрос Фридмана, явно проговоренный заранее. Они снюхались заранее, и те же, кто предлагал, чтобы Карлсон выступил, уже знали, что потом он будет говорить с Фридманом. И что удар будет нанесен нокаутирующий с концептуальной точки зрения, и не только.
Карлсон отвечает: «Я подумал, что это одна из самых глупых вещей, которые я когда-либо слышал. Я не понял, что это значит — денацификация».
Это же не вопрос только о том, как этот Карлсон мыслит и почему. Это вопрос о том, до каких пределов он может дойти, вступив в отношения с человеком, который ему поверил, который построил эти отношения. И Карлсон закрепил это собственным интервью, а не стал базарить. Он стал бы базарить — получил бы в лоб, и не было бы интервью.
Ну, а после того, как отношения закреплены и интервью вышло, он говорит: «Это одна из самых глупых вещей, которые я когда-либо слышал». Это с кем на таком языке говорят?!
Поскольку он правый, для него денацификации нет. Если хотите до предела доводить, то в каком-то смысле, совсем не прямом, он комплиментарен к этому нацизму, выводя из него только Гитлера. И он прямо говорит: «На самом деле нацизм, чем бы он ни был, неотделим от немецкой нации». Да?! Неужели?
«Это было националистическое движение в Германии» — других нацистов не было, верно? Ты оборзел?! Ты с ума сошел?!
«Что значит быть нацистом? Я имею в виду Mein Kampf (внесено в список экстремистских материалов)— это не „Капитал“, верно? Mein Kampf (внесено в список экстремистских материалов)— это, насколько я понимаю, похоже на то, что он [имеется в виду Гитлер] разозлился из-за Версальского мирного договора…»
Дальше говорит: «Я очень антинацист. Я просто говорю, что в 2024 году нацистского движения не будет. Это способ называть людей злыми».
Да?! Ты, милок, поезжай, посмотри замок Вевельсбург, где Гиммлер, а не Гитлер, устраивал посвящение в черный орден элиты СС, — и ты увидишь там «черное солнце». А потом ты приезжай на Украину и посмотри, как твои псы в Америке вывели из числа радикальных нехороших организаций «Азов» (организация, деятельность которой запрещена в РФ), и посмотри, какой там знак у «Азова» (организация, деятельность которой запрещена в РФ) — Черное солнце. Этого нет?! Бандеры нет?!
«Путину не нравятся националистически настроенные украинцы, Путин ненавидит национализм… Я за национализм, я за американский национализм…» А вы с кем, думали, связались? Вы связались с «kill commy for mommy»! Поэтому: «я не согласен с Путиным… называть нацистами этих людей — это ребячество!» Да?! Ты такой тупой или ты притворяешься?!
«Это самая глупая, неубедительная реплика, которую ты только мог придумать», — думал я. Я сидел и слушал, что он говорит о нацистах восемь минут. Думаю: «Он в это верит…»
Дальше Фридман уже: «Чтобы уточнить: на Украине есть неонацистские движения, они очень малочисленны».
Они всем вертят, и они не малочисленные, они миллионные. Достаточные, чтобы взять за горло народ при помощи ваших американцев, которые им передали власть. Так же, как они передали власть радикальному исламу. Бжезинский и Киссинджер говорили: «Зачем в Афганистане нужна умеренная власть? Нужны радикальные исламисты, они гораздо полезнее».
А дальше этот Фридман с украинскими корнями говорит: «Это же небольшой процент, крошечный процент, он не имеет никакой власти в правительстве, насколько видел, нет данных, показывающих хоть какое-то влияние…»
Свисти, свисти, золотая рыбка! Но дело же не в этом, а в том, что ты убиваешь всю концептуальную основу ведущейся войны. А ты уже ним, с Путиным, связан! Наживку уже удалось дать заглотить. Ну так пожалуйста, теперь получайте!
А дальше идут рассуждения о том, кто и чем болен — и это уже просто подлые вещи. И, опять-таки, с такой подлянкой: «ну вот говорят…», «а вот я не знаю…»
Вы имеете дело с отпетым, умным и ненавидящим вас мерзавцем. А клюнули вы на то, что он трампист, и потому «должен» вас любить. Или, по крайней мере, вас с ним связывает нелюбовь к Байдену, и поэтому, дескать, он будет союзником, хотя бы ситуационным.
А теперь эту историю перенесите на Трампа и на правую Европу. И окажется, что, конечно, идти больше некуда. И, конечно, эти правые еще что-то отстаивают, в том числе какие-то человеческие ценности от вопиющей дегуманизации. Только каши с ними сварить нельзя. А идти куда-то, потому что идти больше некуда, конечно, можно, и иногда даже нужно, но только хорошо зная пределы и то, как именно можно залететь — залететь можно вот так! И не только здесь, а во всей системе построения отношений. Когда они будут построены и возникнет взаимная связь (хорошо, если информационная — и политическая, и другая), вот тут-то и произойдет сокрушительный кидок.
Спрашивают, что делать. Отвечаю. Каждый раз отвечаю одно и то же: как это ни горько, но очень осторожно и постепенно отказываться от этой — в целом очень убедительной и отнюдь мною не ненавидимой — концепции дальнейшего движения. Мне по-настоящему тревожно, только когда я понимаю, что это может рухнуть. А если оно убедительно существует — почему бы нет? И в нем есть своя убедительность: прилавки магазинов полны, цены на нефть приемлемы, оборонный комплекс работает, какие-то победы есть…
Вот только вся концепция средней войны — это такая же ловушка, как блицкриг или как объятие с консерваторами так называемыми. Утопающий может схватиться за змею, но только он должен знать, что, скорее всего, она его укусит. И да не будет так.
Что касается меня, то я за всё хорошее — вот только факты примерно таковы, как я их изложил. Мне скажут: «Вы берете отдельные факты и вынимаете их из картины»… Я не фактами самими по себе занят. Все факты так или иначе вмонтированы в процессы. А процессы, как мне представляется, таковы, что можно только очень сильно сдвигаться в сторону военно-промышленного и военного роста. Очень сильно, быстро и умно, не подрывая никоим образом всё остальное. Но двигаясь вот в эту сторону новой страны и создавая инфраструктуру для тех, кто отвоевал по десять-пятнадцать лет, а не места в высшей партийной школе улучшенного качества. В этом вся разница.
Что же касается фактов, то никогда нельзя их ни игнорировать, ни абсолютизировать. Факт — часть процесса. Я что-нибудь исказил в беседе господина Карлсона с господином Фридманом? Я был бы очень рад, если бы этой беседы не было или она носила бы другой характер, но она-то тоже факт — и она вписана в процесс. А когда вы видите процесс, вы видите будущее. А когда вы видите будущее, то вы делаете то, что нужно, чтобы ваша страна жила, а не то, что нужно для того, чтобы в ней осуществлялось временное процветание с последующим уничтожением.
https://rossaprimavera.ru/article/f393b00e
В Европе уже назвали год и место, где начнется война с Россией
…они захотят захватить Калининградскую область. А к моменту, когда они начнут этот захват, а мы начнем ему противостоять, защищать территориальную целостность, они скажут, что «это русские совершили экспансию против НАТО»
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №575 / 4 марта 2024
Альберт Гудвин. Апокалипсис. 1903
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 22 февраля 2024 года
Анна Шафран: Накануне состоялась Мюнхенская конференция по безопасности — не та, на которой в 2007 году наш президент Путин «взорвал мозг» у наших западных «непартнеров», сказав, что однополярная эпоха прошла, теперь наступает многополярная. Но на этом пути, конечно же, нас поджидает очень много разных интересных событий. Конференция нынешняя — что главное пишут западные СМИ по итогу?
Агентство Bloomberg написало, что НАТО обсуждало риск нападения Российской Федерации на них. Washington Post: обсуждают создание альтернативы НАТО на случай победы Дональда Трампа на выборах президента США. Politico узнало, что в рамках конференции союзники Украины говорили о том, как не допустить развала украинской армии.
С одной стороны, есть привычные темы, есть те, которые непоколебимыми остаются, есть частичное признание той реальности, с которой сегодня мы в целом сталкиваемся. Доклад о состоянии международных дел также прозвучал на Мюнхенской конференции. Главным тезисом в текущем 2024 году стала мысль, что на фоне растущих геополитической напряженности, экономической неопределенности многие государства больше не фокусируются на выгодах глобального сотрудничества, а озабочены тем, что меньше благ получают, чем другие страны. И вот интересно, нынешний доклад называется «В проигрыше все?». Интересные вопросы они задают.
Ну и еще один момент, мне кажется, тоже примечательный, связан с тем, как проходило кулуарное общение — это вечеринка в рамках Мюнхенской конференции, где участвовали главные акторы, такие как Урсула фон дер Ляйен, Столтенберг и так далее. Лозунг вечеринки звучал так: «Выпьем против Путина». Ну, честно говоря, какое-то бессилие, конечно, в этом лозунге слышится, как-то мелковато для такого мощного блока.
Вот давайте, Сергей Ервандович, сегодня с Вами поговорим, что же это было. Итоги Мюнхенской конференции — в чем был ее главный смысл, с Вашей точки зрения?
Сергей Кургинян: Ну, я бы начал знаете с чего? Обратил бы внимание тех, кто смотрит передачу, на одно обстоятельство, которое абсолютно очевидно и тем не менее не учитывается. Обстоятельство это заключается в следующем. Новый раскол мира и новую холодную войну с ее главным тезисом «демократия против авторитаризма» начали именно американцы и Запад в целом. Ни Си Цзиньпин, ни китайская компартия в целом, ни Путин, ни кто еще не хотел оформления этой новой холодной войны с ее глобальным определением «демократия против авторитаризма». Это сделали американцы. Значит, им дозарезу нужен, причем на двухпартийном консенсусе, мир, в котором они будут консолидироваться против России, Китая и так далее.
Это обстоятельство уже не может быть отменено. Они будут маневрировать, они будут то облизывать Китай чуть-чуть, то, наоборот, его прижимать. Они будут говорить, что они — в их правой ипостаси — более симпатизируют России или менее… Это всё мелкие приемчики внутри оформления абсолютно нового глобального мира.
Этот мир очень долго был миром холодной войны, биполярным миром «СССР — США». Потом он стал однополярным миром, в котором Россия, проигравшая холодную войну, была отодвинута на обочину. А теперь дело в том, что Россия каким-то способом начинает говорить, что ее не устраивают результаты холодной войны и всё, что было оформлено по этим результатам, что ей в ее новой позиции нужно что-то совсем другое. Это очень важный, но частный результат.
А глобальный результат заключается в том, что после однополярного мира с его глобализмом и всем прочим те, кто были хозяевами этого однополярного мира (и, казалось бы, должны были просто с ума сходить от счастья) — они этот мир переделывают. Они, а не кто-нибудь еще! Это на самом деле достаточно глубокий тезис. Они победили в холодной войне, они установили однополярный мир, они заявили о глобализации, они начали эту глобализацию раскручивать, они от нее кайфовали — и они ее сворачивают.
Казалось бы, это обстоятельство очевидно, но оно не доходит до сознания. Потому что всюду, в том числе в наших официальных кругах, говорится: «провал однополярного мира», «американцам не удалось закрепиться на позициях глобализма и однополярного мира», «они теряют очки в этом их „замечательном“ проекте»… А это не так. Они этот проект переделывают — они, не китайцы. Что говорит Си Цзиньпин? «Да ничего лучше глобального мира для нас нет. Глобализация — отлично, отсутствие всяких таможенных рогаток и протекционизмов по национальным экономикам нас абсолютно устраивает». Ничего и Путин против этого глобального мира не говорил. Мы взяли и вступили в ВТО. С какими последствиями — отдельный вопрос, но мы же в него вступили. Во все эти институты этого глобального мира мы вполне себе заходили ничтоже сумняшеся.
Значит, хозяин однополярного мира делает следующий шаг в большой игре, и он говорит: «Больше мне такой мир не нужен. Мне нужен возврат к миру эпохи холодной войны, только вместо борьбы демократии с коммунизмом будет борьба демократии с авторитаризмом». Значит, им нужен этот какой-то новый мир — раз.
Второе. Самым знаменательным для меня в этом смысле событием была эта вечеринка «Выпьем против Путина». Но это очень мелко, Вы правы совершенно. Это что-то, говорящее о страшном измельчании этих людей. Они могли устроить, ну я не знаю, факельное шествие какое-нибудь, съезд в Нюрнберге, рычать и кричать по поводу того, что «Путин — чудовище». А они поддают по этому поводу втихую, в каком-то половинчатом составе. Это то важное, что надо тоже понять: это очень мелкие люди.
Иероним Босх. Воз сена (фрагмент). 1516
Я повторю в связи с этим известный анекдот: папа-карлик, мама-карлик, сын еще поменьше ростом — и он привел с собой невесту знакомиться. Папа говорит: «Да, сынок, но она еще меньше ростом, чем ты, — этак мы до мышей дотрахаемся…»
Так вот, то, что мы видим на этом западном политическом рельефе, — что уже «дотрахались до мышей». «Мыши» пьют против Путина. Они не оскаливают зубы, они поддают. Сели и поддают в сильно охраняемом баре — против Путина. Это качество людей. Это не Черчилль с его Фултонской речью, это не Маккарти, это не Рейган, это даже не Буш-старший. Это что-то такое очень новенькое, подло мелкое, расслабленное и внутреннее ничтожное — вот это называется «дотрахаться до мышей».
Анна Шафран: Ну, как оксюморон. Вы вспомнили очень важную деталь, Сергей Ервандович, давайте нашим слушателям напомним, что в прессе писали: на несколько часов этот бар, в котором собрались европейские лидеры, стал самым охраняемым баром в мире. Бар, понимаете?
Сергей Кургинян: Бар, да. И это всё не случайно, это не отель, не Ницца во Франции, это не какие-то специально накрытые столы на военном полигоне. Это бар — бар, в котором они оттягиваются, самоудовлетворяются, глядя на портрет Путина. Ну, это же страшно мелко. Невероятное измельчание всей западной элиты. Это какие-то странные фигуры, все эти блинкены, салливаны, еще кто-то. Что это такое? О чем они думают? Это же очень важно, о чем они думают. Когда-то я цитировал рассказ Бабеля, о чем думает папаша Бени Крика Мендель Крик: «Об чем думает Мендель Крик? Он думает об выпить рюмку водки, об дать кому-нибудь по морде и об своих конях — а больше он ни о чем не думает».
«Об чем» думает Урсура фон дер Ляйен? Или Шольц? Это же очень серьезный вопрос — «об чем» думает Байден и его окружение? Это ужасное вырождение.
Анна Шафран: Вырождение, измельчание…
Сергей Кургинян: И это одна сторона. Но, во-первых, это почему-то произошло, а во-вторых…
Вы знаете, где-то лет десять назад ко мне приехал очень крупный, не слишком известный человек из Европы и стал говорить: «Давай-ка мы будем с твоей организацией обсуждать европейско-российские отношения после катастрофы». Я говорю: «А зачем обсуждать, что будет после катастрофы? Давай мы обсудим, как избежать катастрофы. Проведем какой-нибудь семинар, скажем, почему может наступить катастрофа, как ее избежать».
Он говорит: «Нет, милый, нет. Все крупные люди отошли. Посмотри, кто у власти. Они же могли продвинуться к власти только потому, что другие отошли. Ты не можешь разговаривать с этими людьми, у них интеллект ниже плинтуса, они тебя просто не поймут… Они настолько мелкие, насколько это может быть, потому что крупные отошли. Поэтому катастрофа неизбежна, и никто не хочет ее избежать. Вот когда она произойдет, тогда на арену снова выйдут крупные люди, и это будут совсем другие люди».
Поскольку я не люблю с не слишком мне хорошо знакомыми людьми обсуждать, «что будет после катастрофы», я как-то свернул этот разговор, но он у меня остался в памяти. Он был примерно в ту же эпоху, когда Путину раз за разом стали говорить на весьма авторитетном уровне: «Вы, конечно, входите в Европу, но частями. Вы как-нибудь сымитируйте, что вы разделились: конфедерация или что-нибудь еще, — и входите частями. Потому что целиком мы вас принять не можем, вы слишком крупные, американцы боятся».
И было ясно, что Путин это экзистенциально, метафизически не примет, этот раскол, про который он уже и говорит фактически. Но в любом случае, когда говорится «а вот мы хотели в НАТО» или «мы хотели в Европу» (или куда-нибудь еще), «а у нас были такие иллюзии», — так говорится, что хотели целиком, как одна большая система. Мы сбросили азиатскую часть СССР: слишком много исламского мира…
Анна Шафран: Но «от Лиссабона до Владивостока»?
Сергей Кургинян: Да, но «от Лиссабона до Владивостока» целиком хотели войти и были готовы стать хоть частью НАТО.
Мне такая идея была не дорога совсем. Но именно она была общей идеей российского истеблишмента. И, в сущности, выразителем этой идеи был президент Путин — такой, каким он был в 2001 году. И все эти диалоги по недопущению терроризма, и реакция на nine-eleven (11 сентября), и совместная борьба с террористическими антизападными силами — это всё было в рамках данной концепции. Но там было одно для Путина совсем неотменяемое условие, что в этот мир мы входим целиком. Когда он понял, — а он трудно это понимал, потому что он глава государства; он не может понимание из четырех-пяти фактов высосать и превратить в доктрину, — он долго и упорно пытался понять степень несуверенности Европы. Это очень трудно понять. Я честно говорю, что Европа настолько не суверенна по отношению к США, что понять природу этой несуверенности трудно. Она очень глубокая.
Один из руководителей крупнейших партий Германии — таких, знаете ли, с ностальгией по отношению к Советскому Союзу — как-то мне сказал: «Нам сменить власть в Германии — это три дня. Через три дня в восточной части будет власть, как в ГДР, точно я тебе говорю. Что будет на четвертый день? А на четвертый день будет американская оккупация». Дальше он посмотрел на меня и сказал: «Что вы наделали в 1991 году, что вы наделали?»
Это вопрос о том, что Европа фантастически не суверенна, и загадка сия велика, что внутри этого дела есть сознательная перегруппировка сил: этих оттягиваем назад, а этих выдвигаем вперед. Что вот эта деградация для кого-то носит холодно-умный характер, и что неотменяемым фактом во всем этом построении является одно — демократия против авторитаризма, и прежде всего против России. Конечно, американцы гораздо больше боятся Китая. Он для них — я об этом тоже чуть позже скажу — является фундаментальным фактором, но они даже его взять не могут, пока они с Россией не расправились.
Поэтому у Европы, у Запада эта цель «окончательного решения русского вопроса» стоит в качестве приоритетной и основной. Всё остальное (кто там из них говорит «давайте русских меньше трогать», «давайте русских больше трогать», «вот давайте их трогать не так, а по-другому») — это всё вариации главной темы. Выяснилось, что предложенный американцами, завоеванный ими по результатам их победы в холодной войне однополярный мир с его глобализацией и всем прочим (этот самый мир конца истории, о котором говорил не слишком умный, но очень раскрученный политолог по фамилии Фукуяма) — это всё американцев на самом деле не устраивает. Они его построили, они получили его как приз за победу в холодной войне, за демонтаж биполярного мира, и они его проиграли.
Они свой мир проиграли. Не чужие стали подыматься и говорить: «А нафиг нам ваш глобалистический мир». Никто этого не говорит. Они его отменяют, они его проиграли. И это то, из чего надо исходить в понимании всего происходящего. Потому что их дальнейшие действия, их Мюнхенские конференции и прочее есть продукты вот этого оформления нового странного биполярного мира, который-то оформлять можно только для того, чтобы потом была война.
«Мыши кота погребают». Русский лубок. XVIII век
И все эти «мыши» в баре или на пленарных заседаниях, они только накачивают ненависть к России. И «мыши»-то они «мыши», но ненависть-то они накачивают. Они ее создают во всё больших масштабах, стремясь только к одному — сделать эту ненависть необратимой, оформить ее так, чтобы любые параметры могли меняться, кроме одного: «Выпьем против Путина» — вот «демон номер один», объект особой ненависти.
И вопрос не в том или ином лидере: Путин или кто-то другой. Вопрос в том, что это ненависть к стране, к русским как таковым. Она наращивается идеологически. Нет уже такого печатного органа или мозгового треста Запада, который не сказал, что будет война между НАТО и Россией. Все об этом говорят. Можно сказать: «А, пусть говорят… Собака лает — ветер носит». Да, но под это «говорят» увеличивают военные расходы. А это уже не «бла-бла», это уже что-то серьезное. Это какие-то элиты начинают наращивать свои доходы, а какие-то элиты уходят на второй план. Значит, они наращивают эти военные расходы.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, с одной стороны, think-tank’и — фабрики мысли, о которых Вы упоминали, последовательно рассказывают о грядущей войне Россия — НАТО…
С другой стороны, увеличение военных расходов. С третьей стороны, попытка спрогнозировать свое будущее со стороны европейцев в том случае, если вдруг придет Трамп, и «что же будет, что же будет». Всё это складывается, все эти обстоятельства, в одну сумму, — которая про что в итоге?
Сергей Кургинян: Что бы ни происходило в мире — это «козни русских». Так не было в самые худшие годы холодной войны по отношению к commie, к коммунистам. Русские делают всё. Кто-то умер — это «русские убили». Землетрясение — «русское геофизическое оружие». Изменение климата — «русское метеорологическое оружие». Повышение цен — «русские происки». Выигрыш других партий — «русские фейки». Русские.
Вот это наделение русских статусом абсолютного демона в сочетании с тем, что «мы воюем за демократию против авторитаризма», с воплями «определитесь каждый, кто из вас за демократию». И кстати, то, что сейчас на Западе делается с демократией и ее войной с авторитаризмом, мне ужасно напоминает фразу очень яркого грузинского политического деятеля сложной судьбы Джабы Иоселиани. Это был такой вор в законе из грузинской «Мхедриони», он был очень яркой криминальной фигурой и очень серьезно, проникновенно сказал в 1990-е годы: «Демократия — это вам не шутка. Демократия — это не лобио кушать. Каждого, кто будет против демократии, — сразу к стенке поставлю». Так вот, это говорил Джаба, теперь это говорят высшие лица. Вот это: «не лобио кушать», «это, понимаете, не шутка».
Анна Шафран: Сразу к стенке.
Сергей Кургинян: Сразу к стенке. Пусть все определятся… Это всё, конечно, подготовка к войне. И тут возникает несколько обстоятельств, которые это будут активизировать — и в них смысл Мюнхенской конференции. Если рассмотреть эту Мюнхенскую конференцию, что они больше всего обсуждали, то, конечно, они больше всего обсуждали Трампа. Это даже не Си Цзиньпин, не Путин, — Трамп. Это главный ужас, потому что якобы Трамп способен и говорит о том, что он НАТО демонтирует. «Что же мы будем делать? Если Трамп демонтирует НАТО, то что будет происходить?» Трамп говорит следующее: «Объединяться с вами в единую армию невозможно. Есть Америка, у которой есть настоящие вооруженные силы. Первая армия мира» — как они считают, по расходам, военному потенциалу.
На самом деле, еще надо посмотреть, что там за армия, с которой такие вещи происходили в Сомали, а теперь происходят в Красном море. Это еще нужно понять, насколько это симулякр, а насколько реальная конструкция. Но она есть, «а вы кто такие?» Что такое армия Чехии или кого-то еще? «Вот я считаю, что вы сами по себе — мы сами по себе, вот вы от русских и защищайтесь. Они под боком у вас, они на вас наваливаются, вы и защищайтесь».
То есть они понимают, что им, всей Европе, в сущности, сейчас придется самим меняться под воздействием этого трампизма.
Во-вторых, они уже назвали год, когда война начнется, и место. Их закрытые аналитические доклады имеют в этом смысле абсолютное значение, там уже проработан этот Сувалкский коридор… Что это означает на практике? И опять они в Мюнхене об этом говорили. Что это означает?
Сувалкский коридор
Это означает, что они попытаются отсечь Калининградскую область от России и что-нибудь сделать на Балтике, максимально неприятное для нас, что в условиях того, что происходит с военно-морским флотом, вполне может быть эффективно. Дальше они захотят захватить Калининградскую область. А к моменту, когда они начнут этот захват (об этом уже говорят и поляки, и немцы и так далее), а мы начнем ему противостоять, защищать территориальную целостность, они скажут, что «это русские совершили экспансию против НАТО». Ситуация на Украине повторится. Они дожмут это до такой степени, чтобы нечто началось. У них в руках всегда есть фактор эскалации. А поскольку русский — это «демон», а они — «полюс добра», то, конечно, это «демон» всё начал: «Это не мы захватываем Калининградскую область как часть неделимой Российской Федерации, это русские начинают дергаться и посягать на Прибалтику».
Достаточно для них эту карту НАТО действительно выдернуть и снять американскую ответственность за защиту Европы, чтобы картина мира изменилась совсем не тем способом, который, как нам сейчас кажется, выгоден для нас. Нет, пока американцы держат в своих руках защиту Европы, единственное, что может произойти в случае этой защиты — это ядерная война. А ее покамест не хочет никто.
Большой ядерной войны никто не хочет. А если вместо этого возникнут какие-то фигли-мигли с европейскими странами, то из этих европейских стран можно всегда собрать какой-нибудь конфигуратор, сказать, что «мы за него не несем ответственности, а пусть он разбирается с русскими, потому что русские ему угрожают». И тогда к Украине можно пристегнуть тех, кого хочется: в концепции ли Междуморья — прежде всего поляков, кого-то еще… Всё что угодно можно сделать внутри этой конструкции.
Дальше возникает второй вопрос: «Хорошо, американцы уходят, их ядерный щит нас не закрывает, — кто будет делать ядерный щит?» Кто? Французы? Великобритания? Ядерный щит можно сделать в одном случае — если великая немецкая промышленность и «великий рейх» в целом получат полномочия по созданию стратегических ядерных сил. Тогда лет за десять-пятнадцать можно попытаться сделать европейский ядерный щит. Но для этого нужно поднять Германию из того фундаментально униженного положения, в котором она находится все эти десятилетия, в положение нового рейха. Готовы к этому американцы или нет? Они боятся усиления Европы ничуть не меньше, чем Китая.
Трагическое в целом обстоятельство возникает в том, что начинают формироваться силы, которые поднимаются наверх быстрее, чем американцы. Американцы не могут расти так быстро, как нужно в современном мире. И тогда оказывается, что нарушена главная фундаментальная константа американской безопасности, которая во всех закрытых докладах звучит одинаково: опасна любая страна, достигающая позиций, с которых она может попытаться бросить вызов Соединенным Штатам. Она не должна достигнуть тех позиций, с которых она может попытаться бросить вызов. А какая это страна в американских серьезных закрытых документах? Не говорится, что эта страна авторитарная или демократическая, такая или другая. Это любая страна, которая может бросить вызов, которая оказывается по экономической и военной мощи хоть как-то конкурентна Соединенным Штатам. Всё — эта страна смертельно опасна.
Евросоюз в этом смысле смертельно опасен постольку, поскольку он может превратиться в единый консолидированный центр сил. Значит, задача-то заключается всё время в том, что можно сделать с этим самым Евросоюзом. И чего железно не должно быть, — это чтобы русское сырье соединилось с немецкой промышленной мощью. Потому что это соединение заведомо бросает вызов Соединенным Штатам.
Поэтому отделение Германии от России, противостояние любым русско-германским связям является высшим приоритетом американской политики. И он реализован. Всё, Германия — это страна, которая некий относительно оптимистический рост сменила на падение. Газа нет и не может быть, нефти нет и не может быть. Идиотские климатические концепции одновременно с потерей дешевого сырья означают, что немецкая промышленность фактически никак не конкурентоспособна. Значит, с одной стороны, Германию взяли и опустили, чтобы она с русскими не соединилась. А с другой стороны, говорят: «Детонька, возьми-ка на себя войну».
Анна Шафран: Но это же унижение германской нации, и мы помним, чем кончилась оно в прошлый раз.
Франсиско Гойя. Юродивый. Серия «Диспаратес»
Сергей Кургинян: Ну да. Значит, вопрос, в каком состоянии находится сейчас германская нация: может ли она вылезти из этого унижения — первое. И второе — странным образом всегда происходило так, что когда германская нация вылезала из унижения, то почему-то она оказывалась антирусской. Германия — наш естественный союзник, у нас нет с ней противоречий. Она должна быть нашим союзником, и это одна сторона медали. А другая сторона, что Германия — это страна, с которой у нас были две самые кровопролитные мировые войны со страшными последствиями. Вот как сочетать эту естественность союзника, о которой говорят наши германофилы, у которых есть к этому основания, с вот этим обстоятельством?
Что при рассыпании НАТО произойдет с Турцией? Куда она окажется заточенной? Как именно будут происходить конфигурации типа польско-украинского союза или какого-нибудь еще более сложного? Что произойдет в отношениях между Польшей и Германией? Они чувствуют, что им придется каким-то образом отвечать на очень крупные вызовы. Им надо переформатировать мир, а они вот такие. Это не по Сеньке шапка. Они в этом виде «мышей» — не могут даже придумать, как его переформатировать. Тогда они просто гонят эту истерическую волну.
Им задана одна цель — русских демонизировать до конца. До конца! Кто-нибудь уйдет в мир иной — «коварная рука Кремля», произойдут эксцессы в какой-то части мира — «это только Кремль». Украина — свободолюбивая страна, которая под флагом «главного демократа» Бандеры и всех прочих хочет отстоять себя от «чудовищного русского варвара».
Ну и конечно, Зеленский же ни слова не скажет, он не пикнет без их подсказки. Поэтому когда Зеленский говорит, что «у нас есть претензии к частям Российской Федерации» или что «мы закончим это всё в Москве», — это значит на повестке дестабилизация России, более серьезная дестабилизация России.
Теперь вот мы встали друг против друга, есть эта Украина и есть Российская Федерация. Украина продержится? Как-то продержится. Ну, возьмут кроме Авдеевки еще что-нибудь: Орловку или даже Краматорск — что вряд ли случится в ближайшее время при тех темпах наступления, которые есть, и в том типе войны, с которым мы имеем дело. Дальше что?
Это их не очень беспокоит, они хотят, чтобы этот котел нагревался и нагревался. Чтобы он всё время существовал, чтобы под это рос военно-промышленный комплекс, чтобы под это втравленной в войну оказалась уже Европа, чтобы под это сформировать какие-нибудь новые антирусские союзы, чтобы под это окончательно уничтожить все результаты Ялтинско-Потсдамского мира и победы над Гитлером, чтобы под это вернуть относительную мощь тем странам, которую они обнулили по результатам Ялтинско-Потсдамского мира. И всё это направить на одну единственную цель — на уничтожение России.
Если Россия будет уничтожена по этому плану, возникнет очень крупная граница между остаточной Россией и Китаем, которая будет подконтрольна им, возникнет демонстрация того, что вот был праздник непослушания — не послушались Запада — и вот какая страшная кара тем, кто не послушался. Возникнет еще одна возможность перестроить глобально мир уже по результатам победы в новой холодной войне. Без нее та окончательная конструкция, которая им нужна, не вытанцовывается. Параллельно они будут решать еще какие-то задачи.
Очень любопытно наблюдать, как они играют израильской картой. Они так «любят» Израиль, что они его точно готовы уничтожить в объятиях. У Нетаньяху зубы же лязгают, когда ему говорят о создании палестинского государства, он же понимает, что там будет дальше — там никакого Израиля уже не будет. Поэтому он никаких стратегических ходов не может сделать, и у него ни решимости для этого нет, ни каких-то других качеств, не буду говорить, каких.
Анна Шафран: И в качестве лирического отступления… Израиль — может ли это случиться на нашем веку в обозримом будущем?
Сергей Кургинян: Может. Что там происходит — они же тоже обсуждали это на Мюнхенской конференции.
Происходит следующее. Такие армии, как израильская, действуя против несопоставимо меньшей силы, которую представляет собой сектор Газа, должны были бы военную часть операции завершить за две недели. Максимум за месяц. Они должны разгромить всё военное на этой территории, занять территорию, и весь — прошу прощения — геморрой должен начаться потом, когда уже вся тяжелая техника, авиация и всё прочее не будут играть роли, а будет играть роль АКМ. Вот тут выйдет исламский террорист, радикал, и он начнет мочить этих израильтян так, что они станут сваливать оттуда, как американцы из Ирака. Но вначале они занимают Ирак или Афганистан, — а потом начинается их провал.
То же самое должно было быть с Израилем. Но Израиль забуксовал даже на задаче взять полностью сектор Газа. Мощная израильская армия, военно-промышленный комплекс, поддержка американцев — к этому не привели! Какие-то хуситы готовы показать западному «динозавру», что он уязвим. Там идет масса процессов, учитывая которые, «динозавру»-то — что делать? Ему зачем Израиль в этой ситуации? Ему надо каким-то образом договориться с большим исламским миром и бросить его на Китай, например, или куда-нибудь еще… А почему не на Индию, если Индию не удастся стравить с Китаем? А у них там как заноза в горле торчит этот Израиль.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за эту беседу.
https://rossaprimavera.ru/article/f3a5ae04
Без СВО страна бы истлела
Человек проигрывает конкуренцию машине в одном случае: если это поломанный машино-подобный человек, управление которым осуществляется машиноподобным управителем, когда из человека делают робота
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №574 / 26 февраля 2024
Корабли ВМФ Изображение: © ИА Красная Весна
Передача «Предназначение» № 27 от 20 февраля 2024 года
Военные эксперты, которых я лично очень ценю и которые вполне авторитетны в военной среде, говорят о том, что сменилось руководство Военно-морского флота Российской Федерации, подробно комментируют очередную трагедию — потерю очередного корабля Черноморским флотом — и обсуждают очень важные частности, породившие эту потерю.
Что касается меня, то, во-первых, я всё более серьезно отношусь к происходящему, хотя, казалось бы, серьезней некуда, — и тем не менее. И это отношение порождает твердую мою уверенность в том, что мы должны получать информацию о происходящем из строго официальных источников и что это вопрос не только этики, но и чего-то большего — вопрос серьезности нашего отношения к происходящему и нашего чувства ответственности за это происходящее. Поэтому напрямую обсуждать то, что сообщают военные эксперты, я не буду, но это и не является необходимым, раз вполне официально сообщено о том, что Военно-морской флот Российской Федерации серьезным образом пострадал за время конфликта между Россией и Украиной, и что его потери весьма существенны.
Что касается специалистов, обсуждающих причины этих потерь, то здесь, мне кажется, есть некая развилка. Во-первых, эти специалисты совершенно правы. Разумеется, имеют место и головотяпство, и упорное нежелание осуществлять даже те простейшие действия, которые могли бы позволить минимизировать риск для наших кораблей. Безусловно, это так, как безусловно и то, например, что далеко не всё эффективным образом используется из имеющегося при ведении контрбатарейной борьбы, качество которой в конечном итоге определит ситуацию в конфликте между Россией и Украиной, а значит, и мировую ситуацию. Так что вопросы все это серьезные. И специалисты, которые разбирают по косточкам некоторые частные проблемы, — весьма существенные, потому что и впрямь «дьявол» тут «таится в деталях», — эти специалисты правы, их надо всячески поддерживать. И такая дискуссия, будучи абсолютно корректной, должна вестись, потому что с головотяпством как-то надо бороться, а оно носит достаточно серьезный характер, и об этом я тоже буду говорить.
Эдвард Мунк. Гарпия
Но когда сообщаются эти бесконечные частности, — очень важные, очень существенные, такие, которые надо обсуждать, — то их подробное обсуждение в каком-то смысле снимает с повестки дня стратегический аспект проблемы. И тогда чувствуешь себя даже неловко, если начинаешь его обсуждать, что типа «а вы, наверное, хотите перевести стрелку на стратегию и тем самым замылить то, что имеет действительно место в практической жизни, и является частностями, которые надо исправлять». Не хочу ничего замылить, всячески поддерживаю тех, кто эти вещи обсуждает, не считаю их мелкими частностями — считаю их животрепещущими проблемами, от которых зависит наше будущее. Но это же не означает, что стратегических проблем вообще нет?
Мы обсуждали в одной из передач ситуацию с контрбатарейной борьбой. Эта ситуация носит суперживотрепещущий характер, и во многом от того, как будет решен вопрос, зависит, повторяю опять, судьба и конфликта на Украине и, значит, всего человеческого будущего. Ставки в игре такие.
И люди, которые обсуждают, что «вот это не сделано, вот это не сделано, а тут вообще атас, а тут вот так и так», — абсолютно правы. И они имеют некий приоритет в том, что касается обсуждения вопросов, потому что живем сегодня, здесь, сейчас, и это носит решающий характер. Кроме того, это легко исправимо.
Но я говорил уже и повторяю опять, что всё зависит в конечном счете от дальнобойности орудий, а не от этих частностей, которые имеют огромное значение. Что при условиях, когда артиллерия противника — имею в виду западную, естественно, артиллерию — более дальнобойная, чем наша, мы всё равно до конца контрбатарейный вопрос не решим.
Я говорил об этом, а теперь министр обороны Российской Федерации обратил внимание на то, что ситуация с «Коалицией-СВ», которая могла бы переломить всё, что касается контрбатарейной борьбы, весьма печальна. Что не так быстро производится эта дальнобойная самоходная артиллерийская установка, которая бы всё переломила в контрбатарейной борьбе именно стратегическим образом, и что тому есть свои причины, связанные с тем, как функционирует военно-промышленный комплекс. Это же сказано — и сказано официальными лицами. Но тут же вопрос возникает не в том, чтобы это констатировать, и даже не в том, чтобы исправить какое-то положение вещей с помощью каких-то организационных мероприятий. Тут дело в принципе.
Принцип этот в конечном итоге сводится к тому, что функционирует определенная система. Она функционирует определенным образом. Она, конечно, неоднородная, и есть герои, и есть новаторы, есть блестящие представители военно-промышленного комплекса, но как система она функционирует определенным образом. И в рамках этого функционирования возникают определенные вещи.
Теперь Военно-морской флот. Головотяпство есть? Есть. Оно недопустимо? Недопустимо. Его надо преодолевать? Надо. Вводить все те меры, о которых говорят военные эксперты: аэростаты, специальные самолеты, которые бы следили за ситуацией, всё прочее, — надо? Надо! Но стратегический-то аспект ситуации состоит не в этом. Стратегический аспект ситуации состоит в том, что Военно-морской флот как таковой, причем отнюдь не только российский, оказался в абсолютно новой военной ситуации, которую мы наблюдаем (а ситуация беспрецедентно нова сейчас) — он крайне уязвим. Крайне! Не в силу того, лучше или хуже его защищают, — конечно, его надо лучше защищать, конечно, это имеет очень большое значение. Но он уязвим оказался в силу других причин, которые в конечном итоге можно рассматривать как стратегически, так и исторически.
Исторически проблема состоит в следующем. Самые тяжелые крупные военные корабли — в определенную эпоху броненосцы, потом авианосцы и так далее — стоят безумно дорого и являются очень массивным, тяжелым средством ведения военных действий. Производить их могут только самые богатые страны из числа военно-морских держав. Все другие должны либо оказаться уязвимыми по отношению к военно-морскому могуществу этих держав, либо искать альтернативные варианты. И их всегда искали: великие державы производили в большем или меньшем количестве броненосцы, а державы, желавшие им противостоять, производили миноносцы и торпеды, которые могли этот броненосец грохнуть так, что мало не покажется. Потом великие военно-морские державы (прежде всего Британия, в дальнейшем — Соединенные Штаты, в меньшей степени милитаризированная Япония) производили авианосцы. И говорилось: «Вот у нас есть авианосцы, а что у вас есть? Ничего у вас нет». Но возникли гиперзвуковые ракеты и катера, на которых можно поместить устройства, способные грохнуть авианосец. А еще перед этим возникли подводные лодки, которые были гораздо дешевле, чем эти самые броненосцы, но топили эти броненосцы как хотели. Этот поединок длится уже, я думаю, чуть ли не два столетия. И является частью знаменитой «борьбы брони и снаряда».
На сегодняшний момент этот поединок вышел на абсолютно новый уровень, потому что в военно-морском деле возникло сочетание роботизированных систем: собственно морских (поверхностно-морских), воздушных, наземных и подводных. Робото-системы возникли четырех типов, и все они вместе замкнуты в единое целое. Это беспилотные летательные аппараты, это безэкипажные катера, это подводные устройства (тоже не имеющие внутри себя человека) и это наземные устройства такого же типа. Всё это работает вместе. Эта скоординированная работа поставила военно-морской флот — любой! — в очень тяжелую ситуацию. И речь идет о ситуациях двух типов.
Во-первых, речь идет о ситуации неповоротливости военно-морского флота по отношению к этим новым возможностям. И сколь бы ни справедлива была критика в адрес нашего военно-морского флота (а она справедлива), но вы же все видите, что происходит в Красном море, там же не мы плаваем и не наши возможные головотяпы. Там плавают великие военно-морские державы. А против них сидят, прошу прощения, туземцы, которые — кых! — и вся глобальная торговля поставлена на уши. А этот военно-морской флот двигается и говорит: «Да я сейчас как долбану, да я сейчас как раздухарюсь, так всё полетит к чертям». А туземцы йеменские говорят: «Да в гробу мы тебя видали», — кых! — еще раз. Это ситуация первого типа.
А ситуация второго типа, с которой мы сталкиваемся на Украине, намного сложнее. Потому что весь этот разговор о безумной значимости беспилотных летательных аппаратов, подводных и прочих систем роботизированного типа действительно справедлив отчасти. И в рамках этого разговора говорится: «Вот смотрите, наделали маленьких аппаратиков дешевых, создали их рой, долбим и побеждаем все ваши тяжеловесные устройства».
Отчасти это действительно так: беспилотные аппараты сильно изменили характер военных действий — очень сильно, я не буду даже обсуждать все детали. Но подумаем, как на это отреагировали сухопутные войска? Они отреагировали рассредоточением. Уже не только батальон нельзя собрать вместе или полк танковый или любой другой, уже малые группы делаются еще более малыми, потому что тогда не успевают беспилотники накрыть каждую из малых групп.
Но авианосец этого сделать не может, он не может разделиться на части. Это здоровая чушка, которая как бы говорит: «Бейте по мне». Она, конечно, защищена. Если это не трагедия крейсера «Москва», а серьезная военная ситуация, то она, конечно, защищена: американская чушка, английская и так далее. Но защищена она или нет — она уязвима, потому что она большая. А наступило время, когда маленькое долбит по большому очень эффективно. И если полк, бригаду и так далее можно разбить на небольшие подразделения, которые начинают действовать самостоятельно (что тоже требует очень больших изменений военной стратегии и тактики — называется сетецентрическая война — других средств связи, взаимодействий, многого другого), если это всё можно осуществить (бригада дробится), то авианосец — нет.
Это выявилось прямо сейчас, в 20-е годы XXI века. И очень удобно и отчасти правильно сказать при этом: «Вот легкие системы, фитюльки, а так бьют, что выбивают всё тяжелое». Но это не совсем так, потому что по отношению, в частности, к действиям, ведущимся против Черноморского флота, и вообще военно-морским действиям работает не система из фитюлек сама по себе. Она маленькая-маленькая и дешевая. А над ней сидит такая дорогая и массивная система, по отношению к которой авианосец — это убогая фигня. И называется эта система «разведка из космоса», «техническая разведка».
Все эти беспилотные летательные аппараты и прочие очаровательные мелочи либо могут применяться по неподвижным объектам с очень средней эффективностью, либо требуют соединения с ужасно дорогой, ужасно сложной и ужасно продвинутой системой под названием космическая разведка. А все эти системы, повторяю, дороже авианосцев и существуют отдельно от них, дополнительно к ним.
Поэтому всё, что происходит сейчас с Черноморским флотом, отчасти порождено головотяпством и всем прочим, что очень важно исправить, а отчасти порождено общей проблемой особой уязвимости флота со стороны роботизированных систем. Это огромная стратегическая проблема. И я понимаю, насколько важно обсуждать частности — аэростаты и прочее, я никоим образом не девальвирую эти обсуждения, но стратегическую-то проблему тоже надо обсуждать.
Возникла фундаментально новая ситуация — особая уязвимость флота и всех тяжелых больших систем (а флот — это самые большие системы). Она является частью давней борьбы броненосцев и миноносцев, или подводных лодок и линейных мощных кораблей, авианосцев и гиперзвуковых ракет. Это всё движется в определенном направлении, это надо понять, к этому надо предуготовиться.
А во-вторых, надо понять, что все эти малые системы не существуют сами по себе. Они и сами по себе, конечно, эффективны — это показывает Йемен и это показывает конфликт между Россией и Украиной. Но они всё более замыкаются на системы высшего уровня — супердорогие, супермогущественные. И то, что происходит на Украине в конфликте с Черноморским флотом, безусловно, является именно этой проблемой, которую, конечно, прежде всего надо решать способом выявления ошибок, кадровыми изменениями, исправлением ошибок, введением всего того, что можно ввести в сферу защиты кораблей, проявлением бóльшей осторожности и тому подобного. Но одним этим это не решишь. Как не решишь это исправлением очень грубых, возмутительных ошибок в контрбатарейной борьбе и необходимостью эти ошибки исправлять и что-то делать с помощью подручных средств. «Всё хорошо, но нужна „Коалиция-СВ“, а ее нет». А ее нет, потому что система, которая выстроена, определенным образом решает проблемы типа «Коалиции-СВ» и других крупнейших технических проблем. Она такие проблемы решает плохо.
Теперь об этом «плохо». В постсоветский период (в первые же его годы), а также в последние годы Горбачёва, а в общем-то, и в предыдущие годы в какой-то степени всё разваливалось, разваливалось, разваливалось понемножку и как-то очень быстро потом развалилось. И на этих развалинах, они же — поражение в холодной войне, взросла чудовищная криминальная система, чудовищный криминальный беспредел — скажем, совокупное наследство, которое и получил в свои руки Путин, став президентом России. Перед ним стояла нестандартная — аксиологическая, технологическая, экзистенциальная и прочая — задача.
Что с этим делать? Оно есть, и оно должно жить, а оно вот такое. Самое беспомощное, что мог бы сделать Путин, — это объявить яростную бескомпромиссную борьбу с подобного рода вещами, сказать, что мы возвращаемся к неосталинизму, вся коррупция будет уничтожена, все криминальные структуры подавлены, воровство заглохнет и возникнет близкий к идеальному рельеф жизни, в котором нет воровства («вор должен сидеть в тюрьме») и так далее. Путин прекрасно понимал, что действительность уже запущена настолько, что если он начнет это даже декларировать, а тем более делать, то эта действительность его накроет — и вообще ничего не останется ни от него, ни от его дела. Это было совершенно очевидно — первое.
И второе — было совершенно непонятно, а, собственно, что это такое — безворовской субъект? Он — это что? Его как создавать-то? Из кого? Это давняя политическая проблема. Для того чтобы создать систему управления, в которой ты сказал «мать-перемать, будем искоренять воровство» — и это искоренение началось, тебе нужен твой субъект, твой лично, как бы он ни назывался: опричнина или Семеновский и Преображенский полки… Нужен твой субъект — не важно, мамлюки, янычары, но какой-то именно твой субъект. Ты не можешь это делать просто с помощью правоохранительных органов.
Сталин — уж на что крупная фигура, располагавшая почти неограниченными возможностями, — в последний период своей жизни проиграл госбезопасности: он начал давать ей задания, которые госбезопасность отказалась выполнить. Он оказался «Акелой» до смерти. И есть все основания считать, что эта же система его и кончила. А потом Хрущёв, Жуков начали разбираться с ней. Но у Сталина были очень крупные возможности.
Путин каким-то способом по сусекам набрал из людей, которых он знает, некий конструктор, который мог как-то упорядочить ситуацию. Притом что главная его была задача, чтобы этот конструктор был мало-мальски эффективен. Но особенно зацикливаться на этой эффективности возможности не было — он должен был быть надежен, потому что если он не надежен, то тушите свет. Он его собрал. Назовите это «питерцы», «чекисты», какие-нибудь там «кооперативы» — неважно. Он собрал эту конструкцию.
И всё, что он мог сделать с ее помощью, это пресечь самые вопиющие случаи воровства и в целом то воровство, которое расцвело до него просто немыслимо пышным цветом, как-то упорядочить. Вертикаль власти, как все понимают, это в том числе и вертикаль мзды и всего остального, и знаем мы это по бессмертным произведениям Гоголя эпохи Российской империи («не по чину берешь» и так далее). Нужно было как-то это упорядочить и самое вопиющее отсечь. Это было всё, что можно было сделать, — первое.
И второе, Путин совершенно не собирался полученную реальность заменять каким-нибудь новым супергосударственным сталинизмом. Он ее хотел улучшать, а не искоренять. Это для него было ценностное, экзистенциальное. Он такую страну строил, в которой это надо улучшать, а не выжигать напалмом. Возникло то, что возникло. Внутри возникшего — осмелюсь это констатировать — уже давно нет мафии, есть новые формы социально-политической организации общества. И это надо понимать.
Когда начался судьбоносный конфликт с Украиной, который, как я утверждал и утверждаю, абсолютно спасителен для России — Россия просто истлела бы к 30-м годам XXI века, — то работать должна была созданная система. Вот эта новая форма социально-политической организации общества, внутри которой всё это мздоимство и прочее, все эти утехи определенного типа носили системно-организованный характер. И ничего другого быстро создать было нельзя. Это надо было использовать, это надо было заточить на абсолютно новые цели, которые к этому отношения вообще не имели. И как-то это было сделано.
Вообразим себе, что в экстазе новизны ситуации началось бы «разрушение до основания, а затем…» — что бы было? Были бы пустые прилавки, крах финансовой системы, паника, крайнее недовольство потребительского большинства в обществе и полная дестабилизация. Этого удалось не допустить. Финансовая система худо-бедно как-то работает; прилавки полны — при возмутительном зачастую росте цен, но они полны; какое-то управленческое начало существует; общество — то самое общество, которое было построено, существенно потребительское, — достаточно стабильным образом поддерживает то, что сложилось, и не панически реагирует на происходящее, хотя и накапливает некое раздражение.
Всё это случилось, и всё это позволяет как-то выстоять в конфликте — ни с какой не с Украиной, хотя и Украина достаточно мощное тоталитарное нацистское государство, но с Западом. При очень умеренной поддержке других стран (но эту поддержку тоже удалось получить). Не возникло никаких «вторых фронтов», которые вполне могли возникнуть на юге или где-нибудь еще. Удалось договориться с нефтяными государствами, и цены на нефть оказались устраивающие нас — а значит, возникли деньги. Удалось эти деньги каким-то образом использовать на военно-промышленные цели, и действительно возник рост военно-промышленного комплекса — хотя и ущербный, о чем я скажу ниже, но возник, и благодаря ему мы что-то можем делать.
И, наконец, армия, которая была разложена ровно так же, как и всё остальное, как и вся бюрократия (военная бюрократия разлагалась даже быстрее, чем любая другая), она тем не менее как-то подсобралась, что-то почистили худо-бедно, и она действует в Авдеевке и других местах. И эти действия никак нельзя ни переоценивать, ни недооценивать — это очень крупные действия, и имеет место большой сдвиг в нашу сторону. И этот сдвиг может стать решающим в ближайшие годы, если удастся удержать политическую стабильность.
Авдеевка. Февраль 2024 Изображение: Министерство обороны РФ
Поэтому сказать «вот негодная проклятая система, всё это надо быстро смести чьими-то руками и заменить неизвестно чем» — было бы безумием. Но понимать, как устроена эта система, тоже надо.
Устроена она очень просто: вы являетесь распределителем бюджетных средств, вы передаете эти бюджетные средства каким-то достаточно для вас доверенным лицам. Как говорилось в бессмертных произведениях периода Российской империи, «Ну как не порадеть родному человечку!..» Этому «родному человечку» надо порадеть не только потому, что вообще это надо (ну свой же, почему нет?), но и потому, что он, будучи надежным и понимая вас, и будучи достаточно умелым, ответит на ваш посыл в виде бюджетных средств тем, что называется «откат».
Значит, может ли этот «родной человечек» выполнить тот заказ, на который ему даны бюджетные деньги, — вопрос очень сложный. И тут мы должны рассматривать не разницу между обществом, построенном на честности, и обществом, построенном на воровстве, а разницу между видами воровства. Их два.
Одно — очень мощный стройкомплекс Москвы с гигантским потенциалом, задействуется под большой проект (не важно, кольцевой дороги или чего-нибудь еще), осуществляет огромную работу. Внутри этого абсолютно естественно (я это по отношению к существующей действительности не критикую, а констатирую) завышают цены, получают маржу, маржу делят — и это воровство первого рода, в результате которого появляются объекты.
Воровство второго рода: бюджетные деньги перекидываются в какую-то полуфиктивную фирму, полуфиктивная фирма откидывает деньги назад, осуществляет телодвижения, при которых она ничего крупного-то вообще сделать не может и свои функции не может выполнить. И все, кто отвечает, например, за уборку снега на вверенных им объектах, хорошо знают, как это выглядит. Вы не можете на свою территорию, находящуюся далеко от Москвы, и на своих самосвалах вывезти снег. Вы должны ждать, пока фирма (так построена схема второго рода) его вывезет. А она «не могёт», она, столкнувшись с вызовом, начинает метаться и искать, кто бы мог что сделать. Потому что она сама — это контора рога и копыта. Так это происходит очень много где.
Когда я это описываю, я не говорю, что это всеобъемлюще. Было бы это всеобъемлюще, противник был бы сначала в Рязани, а потом в Москве. При этом противник намного более беспредельно вороватый, чем российская система. Украинская система еще более воровата и разболтана. Но я говорю о том, что есть. И внутри того, что есть, всё зависит от того, у людей, которые распределяют эти средства, «родной человечек» мышей ловит или не ловит. Если он мышей ловит, он заодно с выполнением каких-то своих функций «родного» еще и что-нибудь сделает. А если он мышей не ловит, то не сделает. Но мейнстрим таков. Это и есть «использовать данную систему». Повторяю, всё к ней не сводится. Есть порядочные люди, есть порядочные структуры, есть эффективные направления. Их, может быть, даже много, но ось — такова, и она создана за долгое время.
Внутри этой оси очень трудно решать супертехнические проблемы, осуществлять крупнейшие технико-экономические проекты. Потому что зачастую они оказываются вовсе не в тех руках, которые приспособлены для решения этих проблем, а в руках людей, которые получают деньги, покупают что-нибудь где-нибудь, переклеивают этикетки, а потом мы имеем то, что мы имеем. Этих людей время от времени сажают, что хорошо. Но когда их сажают — это борьба с отдельным прыщом: его чем-то помазал и он исчез. А это системное заболевание.
Теперь у нас возникает целая серия крупнейших проблем. Вот Черноморский флот. А Балтийский? Вот завтра что-то будет происходить на Балтике. А Военно-морской флот в целом? А эти системы защиты? А нависший над ними космический зонтик? Это всё должно иметь возможность противостоять не какой-то там Украине, а пусть разболтанному, пусть загнивающему, как любили говорить, но огромному Западу. И никто тут нам никакой помощи оказывать не будет. Мы сами должны что-то делать. Мы в этом случае оказываемся в ситуации ста сорока миллионов против миллиарда, ситуации несопоставимых возможностей. Какие отдельные страны мы обогнали — отдельный вопрос, и можно радоваться этому, но ЕС действует в целом.
А теперь посмотрите, как он действует: каждый день говорится о русской угрозе, рассматриваются конкретные варианты этой угрозы (Сувалкский коридор или что-нибудь еще), весь блок НАТО готовится к войне, не только риторически (а это никогда не бывает просто так, дыма без огня не бывает), но уже экономически, военно-стратегически, размещая базы, самолеты, и, конечно, осуществляя все высокотехнологические действия, которые приписываются украинцам. Бригада или даже батальоны НАТО не участвуют в войне. Участвуют наемники — поди их тоже разбери: это отставники САС, не отставники, что это такое — Французский легион и так далее…
Но как только речь идет о технической операции, не подставляющей кадровый состав, тут всё находится в руках военспецов. Это они следили за кораблями. Это они ставили их под удар. Это они управляли всеми этими роями безэкипажных средств. Это они будут наносить высокотехнологические удары по нашим городам и говорить, что это всё украинцы. И мы, как это ни горько сказать, должны будем это проглатывать, потому что альтернативой является никому не нужная ядерная война. А нам надо выиграть обычную. Нам надо ее выиграть! Но для этого Белгород должен быть закрыт не так, как он закрыт, — и не только Белгород. И мы должны понимать, что сегодня бьют такие-то и такие-то средства, а завтра будут бить другие.
Всё они сделают, никто Украину не бросит. Вся паника, что ее «бросают» — это типичная истерика, пиар-ход. Никто ее не бросит. Рано или поздно деньги будут выплачены, Европа раскошелится, русские деньги будут экспроприированы и поделены между западными бандитами и украинскими бандитами. И часть из них пойдет тоже на дело. Этот переход в оборону может длиться долго. Война такая, что мы всё время слышим: «взят такой-то дом, такие-то лесные посадки», «отодвинулись туда-то». Это суперпозиционная война, которая не является повтором Первой мировой или любой другой. Это сетецентрическая война, при которой ты только двинул какое-нибудь крупное соединение, а его накрыли — и всё кончилось.
Нам нужно получить совершенно другой военно-промышленный комплекс и совершенно другую армию с учетом того, что мы имеем. В советский период бытовал такой полуанекдот о том, как создавались побочные производства типа производства «Фанты»: были построены технологические линии, они остановились, приехали иностранцы — их снова запустили, они опять остановились. Наконец, приехала промышленная разведка фирмы, потому что она неустойки должна была оплатить, время было еще то. И она вывесила, проведя исследование, плакат: «Уважаемые рабочие, вы воруйте, но готовой продукцией. Потому что когда вы воруете компонентами, то приборы, рассчитанные на определенную концентрацию жидкости, останавливаются, так как концентрация снижается».
К чему я говорю? Не к тому, чтобы вспоминать дела давно минувших дней, когда воровали на порядок меньше, чем сейчас. А к тому, чтобы сказать, что если мы воровство не можем остановить, то мы хотя бы должны придать ему схематизм, при котором будут появляться самоходные артиллерийские орудия нужного нам типа. Это означает, что цены надо завышать, а за невыполнение — сажать. Нужна политика «кнута и пряника». Капиталист-производитель должен понять, что украсть он может много, но за счет создания готовой продукции. А если он эту продукцию не произведет, то он не только не обогатится, а сядет и разорится. Поэтому у него должна появиться здоровая алчность, чтобы получить побольше, но произведя эти установки. А с ворами будем разбираться потом. Нам сейчас нужно оружие.
То же самое со всеми остальными проблемами. Между прочим, государь Пётр Алексеевич это очень хорошо понимал, и вряд ли у кого-то есть сомнения в том, что Александр Данилович Меншиков любил заниматься различного рода схемами, которые бы сейчас назвали «криминализованные». Но он «ловил мышей». И Пётр ему за это многое прощал, хотя и использовал при случае палку и другие средства наказания. Это стратегически важно не только понять, но и осуществить.
Алексей Венецианов. Петр Великий. Основание Санкт-Петербурга. 1838
Я никому здесь ничего не советую. Сейчас вообще не время, когда можно поучать тех, кто занимается всеми этими операциями. Это слишком важно, они всё равно будут заниматься так, как занимаются, и поскольку краха нет, то о чем мы говорим? Но это очень серьезно. Это касается противовоздушной обороны. Белгород и прочие города надо закрыть, это очень сложная техническая операция, но она реализуема. Просто нужно заплатить — и чтобы «ловили мышей». Военно-морской флот надо защитить и перевести на новые технологические рельсы. Всякого рода сухопутные дела надо усовершенствовать, доведя эту сетецентрическую и сильно технологизированную войну до нового уровня. И проблему космоса надо решать как с точки зрения управляемости и технических возможностей, так и в том аспекте, который, к моей радости, возник, потому что в США разразился некий кипеш по поводу того, что мы начинаем использовать нечто в космосе. Используем или не используем — вопрос отдельный, но если используем — слава богу.
Потому что никакие возмущения американцев по нашему поводу теперь вообще никого не должны волновать. Ну они возмущаются, ну они сразу же приписали власти какие-то страшные деяния с одним из оппозиционеров, который, что всегда прискорбно, закончил свою земную жизнь. Они бы всё равно приписали. Сильно сомневаюсь, что власть тут при делах — чай, не сталинская эпоха. Ну приписали — и что? Снявши голову, по волосам не плачут. При такой ненависти Запада — о чем говорить?
А вот то, как быстро блок НАТО набирает силу, как он готовится к войне, как он этого не скрывает, как уже даже в эту расхлябанную европейскую действительность вливаются военно-промышленные деньги и как он раскручивается, — вот это надо видеть. Как и многое другое. Кто на следующем этапе еще к этому подключится, кого втянут в эту игру, что будет делать Трамп — это всё очень существенно.
Но еще, как мне кажется, существеннее другое. Еще существеннее стратегия. Дмитрий Анатольевич Медведев на днях сказал о том, что Фукуяма говорил о конце истории, а на самом деле это потерпело фиаско, ибо началась борьба за более справедливый мир. Насчет более справедливого мира я помолчу. Просто более несправедливого, более ужасного дегуманистического мира, чем американоцентричный, быть не может. Поэтому любой другой будет, конечно, в чем-то лучше. Это правда. Но то, что он будет войной всех против всех и он будет очень кровавым и свирепым, вряд ли есть какие-нибудь сомнения. Единственный более-менее устойчивый мир был биполярный — его уже не будет. Американцев устраивала самодостаточность Советского Союза в каком-то смысле, а Китай побеждает на мировом рынке на территории самой Америки. Это дело очень тяжелое.
Империя — я имею в виду Соединенные Штаты — гниет, цветет и пахнет. Там происходит масса маразмов, как всегда происходит в империях, идущих к упадку, — Римская империя и так далее. Но не будем абсолютизировать это гниение беспомощности. Она еще дернется, и не раз, и возможности не нулевые. Наша задача — обезопаситься от всего этого. Обезопаситься можно, только вкладывая другие деньги во все аспекты нашей военной деятельности — в оборону и в нападение — во всё. Вкладывать и вкладывать. А для этого нужно слегка повернуть. Не нужно для этого 1937 года или великой революции, великих потрясений — они совершенно не нужны. Они всегда катастрофичны, а в условиях такого доминирования Соединенных Штатов и Запада в целом они просто являются однозначным концом нашего государства. А поворачивать нужно.
И если для этого поворота и для того, чтобы спасти себя и мир, нужно 10% бюджета вкладывать в военную сферу, значит десять, 20% — значит двадцать. Это не пустые прилавки, повторяю в который раз, это не уход от рынка. Американцы выходили из Великой депрессии на самом деле только в годы войны, вкладывая в свой военно-промышленный комплекс сумасшедшие деньги. И ничего плохого это за собой не повлекло. Надо это делать разумно — и всё будет нормально. И какие-то новые принципы надо закладывать.
А насчет «конца истории» вот что хочется сказать. Человечество прошло по существу три крупные эпохи.
Первая — это эпоха всеобщей веры в богов. Я же не говорю, что сейчас никто в бога не верит или нет религиозных пластов населения. Есть они. И они в каком-то смысле наиболее здоровые, но только они не доминируют. И не надо сказок про их доминирование — они нигде не доминируют. Даже в Индии или в исламском мире, у нас уж тем более. Мы существенно секулярная страна, как и мир в целом — нам надо это понимать. Значит, была эпоха всевластия богов. Иногда, в годы, когда я еще ездил по Европе и смотрел великие готические соборы, я думал, а что там было в эпоху крестовых походов, когда соборы были не полупустые, а набитые людьми, и эти люди так веровали, что дальше некуда. Эта эпоха кончилась. Закончилась она где-нибудь в XVI веке или чуть раньше.
Потом нарастал скептицизм по отношению к эпохе богов. Но нужно было что-то возвести на пьедестал. Нельзя было просто убрать бога, ничего не возведя. Например, французская революция возвела сначала Божество Разума, потом «Великого творца Вселенной» или что-нибудь еще (кому Робеспьер молился, какие он действа устраивал…) Что-то должно было быть на пьедестале.
Потом выяснилось, что все эти новоиспеченные «боги» не очень-то население «греют». Вернулись отчасти в религиозную сферу. Всё это было сбалансировано уже при Наполеоне и в дальнейшие эпохи. Но как бы там ни было, XIX век — это уже век веры не в бога, а в разум. Вот что бы под ним ни имели в виду, наступила большая, великая эпоха человеческих верований — она была короткая, но великая — в разум, в науку, в безграничные возможности научного освоения мира, в способность науки решить любые задачи: если солнце погаснет, зажечь новое, исправить Вселенную. У Стругацких, которых я не люблю, был сюжет, что какой-то ученый поехал в обсерваторию думать о том, как избежать схлопывания Вселенной через миллиард лет.
Это была очень накаленная эпоха — в Советском Союзе тоже: вера в инженера, промышленника, ученого, во всемогущество этих титанов была огромная. Каким тиражом в Советском Союзе издавали, например, произведения Жюля Верна, не имевшие никакой идеологической нагрузки, но прославлявшие «инженерократию»? 100-миллионным тиражом, буквально. Неслыханно!
Внутри этой эпохи возникло несколько кризисов. Один из них был чисто теоретический, но имевший огромное значение. Иммануил Кант впервые показал, что есть антиномии, то есть существуют проблемы, которые разум разрешить не может. Потом это же показывал Гёдель — все эти продукции научных теорий, в которых количество аксиом счетное, а количество утверждений континуальное, и поэтому они не могут быть сопоставлены друг с другом. Потом эта вся математическая проблематика развивалась дальше, и она посеяла сомнение во всемогуществе разума так же, как и Фрейд, который показал, что есть его иррациональная составляющая и так далее.
И тогда наступила третья эпоха (это очень важно понять) — эпоха обожествления истории. Богом стал не разум уже, а история. И это, конечно, была коммунистическая эпоха. «Крот истории роет», логический разум не всемогущ, но диалектический, то есть исторический, может всё. Молились на историю, еще молились на науку. Кстати, самый мощный удар по ее авторитету — это поведение науки в ходе ковида. Это страшный удар по авторитету.
Ну так вот, если, как говорит Фукуяма (а Фукуяма фигура очень мелкая в интеллектуальном плане, раскрученная, но мелкая), история закончилась, — то что такое четвертая эпоха? Эпоха бога, разума, истории — еще чего? И тогда далеко не лишнее учесть, что Фукуяма-то — ученик такого Кожева, нашего соотечественника, одного из крупнейших популяризаторов Гегеля. А Кожев — человек очень талантливый, очень много сделавший для построения Европы и так далее. Он и в политике много мог — эмигрант, полностью присягнувший Европе, и в науке он не мелочь. И все эти неогегельянцы — это узкая, очень влиятельная когорта очень умных людей, в отличие от Фукуямы.
Александр Кожев
Кожев сказал, что власть бывает четырех типов. Это может быть:
- власть бога — теократия, жречество;
- власть отца — отца и проекта, авторитарная власть (против чего сейчас так негодуют, указывая на Путина, Си Цзиньпина и так далее);
- власть судьи;
- и четвертая власть, которая возникает и становится доминирующей, когда три предыдущих уходят, — это власть господина над рабом.
Значит, если уходит власть проекта (а постмодерн — это уже разрушение проектов)… Большие проекты или большие нарративы, как говорит постмодерн, — это всё был модерн. Вот уходит эта власть модерна и ее модернизирующие лидеры: Путин, Си Цзиньпин и так далее… Американцы же атаковали их всех: Асада, Милошевича, Каддафи, Бен Али, Мубарака, который им лизал пятки, и так далее. Если уходит власть проекта, если власти бога всеобъемлющей нет, если суд, право разрушены полностью и даже подменены понятием «правило», — то остается власть господина над рабом.
А по Кожеву (повторяю снова, учителю Фукуямы и человеку, в миллион раз более умному и крупному)… по Кожеву и другим, кто с ним кооперировался (а их было несколько, и они все были очень умные и очень жестокие), — это выглядит так: вот идут два самолета на таран: кто отвернул — тот раб, а кто не отвернул — тот господин. Господин — это тот, кто доказал рабу, что он не боится умереть. И в этом смысле все шахидистские дела — это, конечно, выяснение отношений вокруг проблемы, кто же именно не боится умереть: Йемен или его оппоненты, афганские талибы (организация, деятельность которой запрещена в РФ) или какие-нибудь высокооснащенные спецназовцы, ХАМАС или израильская армия.
Потому что пока речь идет о занятии территории, вроде как высокотехнологический компонент иногда побеждает. Хотя мы видим, что не так уж сильно она побеждает, например, в той же Газе — резко дольше ковыряются, чем можно было себе представить, на занятии объекта. Но занятие объекта — полдела: Ирак заняли быстро, Афганистан тоже. Дальше же надо каким-то образом что-то насадить, в чем-то укрепиться, как-то удержаться. А тут начинается проблема, что человеку в дешевой машине «не западло» положить взрывчатку и взорваться — и он унесет сто жизней. А тем, чьи сто жизней уходят, очень даже «западло» потерять пару тысяч человек. И они быстро сваливают, когда потери становятся для них недопустимыми, потому что они нежные, они чувствительные.
И они становятся всё чувствительнее — у них там выборы, то-сё. А с той стороны, со стороны, скажем так, варвара, того, что они называют варварством, ситуация-то совсем другая. Поэтому кто там господин, кто раб, — это отдельный вопрос. Но когда речь начинает идти о чистых формах господства, лишенных всего, то тут мы должны перейти от рассмотрения Кожева, который резко крупнее Фукуямы, к рассмотрению Хайдеггера, который резко крупнее Кожева. А Хайдеггер говорил, трактуя наследие Ницше, что последняя метафизика — это метафизика воли к власти. Метафизика совсем не уйдет, это будет обнаженная метафизика воли к власти. И ее время наступает. А это время, безусловно, нацистское, и все эти украинские дела — это легкие пробы пера по отношению к чему-то бóльшему. Абсолютно бесчеловечное и сводящее просто на нет всё, что связано с проблемой, от называния которой мы все устали и которая на самом деле сейчас-то становится главной — проблема гуманизма в XXI веке.
Мартин Хайдеггер
Гамлет же говорил после того, как сначала расхваливал человека: «А что мне эта квинтэссенция праха?»
Очень серьезно обсуждал это Блок. Он сначала описывал XIX век и говорил, что это век обмельчания человека, занятий экономическими доктринами и бог знает чем, человек живет неправильно. А дальше он говорил:
Тот, кто ведал, управляя
Марионетками всех стран, —
Тот знал, что делал, насылая…
Что? «…гуманистический туман» — размельчительный туман, туман вот этого неженки, обыкновенности и дегероизации.
А потом Блок говорил:
Двадцатый век… Еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла,
(еще чернее и огромней
тень Люциферова крыла).
Потом он спрашивал:
Что ж человек? — За ревом стали,
В огне, в пороховом дыму,
Какие огненные дали
Открылись взору твоему?
О чем — машин немолчный скрежет?
(Или роботов, беспилотников.)
Зачем — пропеллер, воя, режет
Туман холодный — и пустой?
Вместе с концом истории возникает конец человека. И тут встает ребром главный вопрос: един ли человеческий вид? Проигрывает ли человек конкуренцию машине? И если он проигрывает, то как будет выглядеть «замечательный» мир по ту сторону этого проигрыша? Человек проигрывает конкуренцию машине в одном случае: если это поломанный машиноподобный человек, управление которым осуществляется машиноподобным управителем, когда из человека делают робота. Фильм Чарли Чаплина про конвейер — это яркая иллюстрация подобного рода вещей. И хотя сейчас это в компьютер превращается, а не в конвейер, всё равно он машиноподобен, и им управляет соответствующее машиноподобное устройство. А чтобы сделать человека машиноподобным, его надо поломать.
Это поломанный человек, превращенный в полуробота и управляемый роботоподобными системами внутри самого себя. Если человек будет таков, он проиграет машине. Он может ей не проиграть, только став совсем другим, только нащупав путь к своей целостности, неполоманности, немашиноподобности, к своим резервным возможностям, к своим другим, гораздо более эффективным системам управления. Человек — плохая машина, он взбунтуется раньше, чем окончательно машинизируется.
Эта проблема человека маячит за всеми конфликтами, и совершенно ясно, что ничего страшнее Запада тут нет, ибо он намерен человека уничтожить, и в этом смысле уничтожить гуманизм. Но тогда мы должны честно себе ответить, идем мы в тренде Запада или нет, увлекаемся мы искусственным интеллектом или мы ищем другое, способны мы предложить человечеству что-то стратегическое или мы всё время будем говорить о том, что наше предложение в том, чтобы американцы пошли вон, а мир был устроен без них? Это, конечно, хорошо, — пустячок, но приятно, но этого категорически недостаточно, и мир этого не услышит.
Как позиционирует себя Россия в этом высшем типе вопросов? Как она отвечает на стратегические вызовы? Как она аккуратно самоизменяется? И как она действует прагматически сегодня в той же Авдеевке, где наши войска ведут себя героически и успешно? Этот комплекс вопросов нельзя разорвать на части и каждую из частей рассматривать отдельно — надо видеть это целиком. Может быть, трудно, но очень нужно.
https://rossaprimavera.ru/article/96b3bf12
Америка сует Израиль в такой капкан, из которого тот уже не вылезет
Ничем, кроме ядерной мировой войны, конфликт на Ближнем Востоке, запущенный против Ирана, окончиться не может
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №573 / 16 февраля 2024
Барельеф в Персеполе Изображение: (сс) Pourjafari
Сергей Кургинян в передаче «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 9 февраля 2024 года
Анна Шафран: Сергей Ервандович, понятно, что СМИ падки на громкие заголовки — собственно, они их и продуцируют. Один из тех, что потряс накануне информационное пространство, так звучит: «Трамп утверждает, что внешняя политика Байдена ведет страну к третьей мировой войне». В чем суть? Суть в том, что Трамп упрекнул Байдена за то, что тот позволил Ирану развивать его ядерную программу, и, по словам Трампа, Иран получит ядерное оружие уже в течение ближайших шестидесяти дней. То ли у него есть какая-то информация на этот счет, какие-то утечки, то ли это просто такой поворот в предвыборной гонке — остается только гадать.
Процитирую еще Трампа: «Как только у них появится ядерное оружие, это будут совсем другие переговоры, совсем другая сделка. И Байден позволил им это сделать, и теперь они очень богатая страна, и они контролируют Ирак. Идти в Ирак было глупостью. Помните, я говорил: не делайте этого — но если вы это сделаете, сохраните нефть». Понятно, что, с одной стороны, это предвыборная ситуация в США, с другой — всё-таки тема Ближнего Востока, и нагнетание напряженности вокруг Ближнего Востока присутствует и, как мы видим, разгоняется.
Вопрос, который сегодня интересует нас, — большая война на Ближнем Востоке: это действительно непосредственно следующий пункт в мировой геополитической повестке, всеобщей мировой напряженности или какая-то частная история в местных разборках? Давайте об этом сегодня поговорим.
Сергей Кургинян: Я вспоминаю, как очень много лет назад я встречался с Нетаньяху. Встречу эту организовывал один израильский политик с советскими корнями. И вся эта встреча фактически строилась вокруг темы Ирана, причем я твердо и, повторяя свой главный тезис, говорил: «Биби, запомни, мы из Ирана никогда не уйдем, это исключено, никакого конфликта у России с Ираном не будет, и всё, что вы можете в этом смысле нам предложить, — это урегулирование отношений с Ираном, а не ухудшение наших отношений с ним. Ваши отношения с Ираном могут меняться, а наши — нет. Наши будут только улучшаться».
Это было в эпоху Ельцина, который очень широко раскладывался перед американцами, речь шла о нашем вхождении в НАТО и так далее. А о чем речь? У Ирана нет фактических претензий к российской территории — их нет, понимаете? Мы не будем обсуждать, хороший Иран или плохой: у него претензий к российской территории нет. Там что-то могло шевелиться в Таджикистане, но это уже «дела давно минувших дней». Это первое.
Второе. Он является очень древней державой. Турция — это Османская империя и всё прочее, это всё-таки уже второе тысячелетие христианской эры. А Иран — это совершенно другие древние корни.
Третье. У нас есть какие-то оси взаимопонимания — какие угодно, а тоже древне́е, чем то, что находится сейчас на экране современной политики. В любом случае Иран — естественный союзник России. Вдобавок к тому, выйти в южный океан и далее мы можем только через Иран, и потому для нас так важна дорога в Закавказье.
Вот эта роль Ирана для России, видимо, кого-то беспокоит в мире. Видимо, те конфигурации, которые им хотелось бы видеть, строятся несколько иначе. И когда я вышел из кабинета человека, который еще только собирался стать премьер-министром, мне этот израильский политик, устраивавший встречу, сказал: «Зачем ты это всё говорил, он ненавидит Иран. Иран — это наша экзистенциальная угроза». На что я отвечал, что мне совершенно фиолетово, что именно он ненавидит, я буду говорить то, что считаю нужным. Там еще очень трогательная деталь была в том, что потом я шел по кнессету через какой-то холл, где Нетаньяху давал брифинг для иностранных журналистов, стояла батарея телевизионных камер — и вдруг он кидается ко мне, и я подумал: «Ну вот, еще не хватало, сейчас засветят». Но ни одна камера не повернулась, что говорит о том, насколько дисциплинировано западное телевидение.
Почему я вспомнил этот эпизод? Потому что на протяжении всего времени, когда мы наблюдаем текущий процесс, ненависть между Израилем и Ираном только нарастает. Причем мы же видим одновременно с этим, что Иран не хочет включаться в большую войну. Это не входит сейчас в его приоритеты. Если бы это входило, «Хезболла» наносила бы другие удары. У Ирана сложнейшая ситуация в мире, ее многие не хотят до конца понять.
Я помню встречу с одним — не буду его называть — действующим сейчас очень крупным иранским политиком, который, когда я ему напоминал о ХАМАС или «Братьях-мусульманах» (организация, деятельность которой запрещена в РФ), говорил мне: «Ну что ты говоришь, дескать, они „плохие“, это „англичане“. Да я там много лет прожил, всё там хорошо, всё замечательно». Я сказал: «Мой уважаемый брат говорит очень мудрые вещи, и я очень чутко их слушаю, я только хочу спросить одно: почему тогда в Сирии Иран поддерживает секту алавитов, а не великое суннитское движение — антиалавитское, антиасадовское. Что собственно происходит?»
Мне было отвечено: «У меня сейчас время молитвы, но если ты хочешь попить кофе и подождать еще минут тридцать-сорок, то мы продолжим разговор», разговор потом длился несколько часов. После чего был вызван ныне покойный руководитель силовых структур, ему было сказано: «Проведи Кургиняна на съезд исламской молодежи», — а лист, по которому туда можно было проходить, уже был закрыт. Этот милый человек, схватив меня за плечо и выкрикивая: «Это брат мой, брат мой» — продвигал меня с двадцатого ряда вперед. Потом меня спрашивают представители тогдашнего президента, который очень антиизраильскую позицию занимал: «Ну как, что вы видите?» Я говорю: «Я вижу очень забавную картину. Каждый раз, когда ваш президент провозглашает „смерть сионизму“, в зале подымается дружный приветственный крик, означающий „ура, мы поддерживаем“. А каждый раз, когда он обращается к теме Махди, то есть к теме второго пришествия в иранском варианте, в зале рычание, а вовсе не вопли восторга». Ведь Иран — шиитская страна, а в зале суннитская молодежь.
Иран находится в достаточно сложном положении по отношению ко всему исламскому миру. И это усугубляется другим вопросом. Мы можем сколько угодно говорить о том, что мир меняется, и все используют свои интересы так, как хотят, но история, прошлое — неотменяемо, и каждый, кто думает, что прошлое может отменить, ошибается. А конфликт Иран — Туран идет не с эпохи шиитов и суннитов, он идет с гораздо более древних эпох, поэтому отношения Ирана с Турцией — это тоже отдельная сложная глава.
Наконец, Турция, с которой, слава богу, у нас пока не такие плохие отношения, как могли бы быть, и это надо приветствовать. Но она тем не менее член НАТО, а Иран — некая цель для НАТО. Мы имеем дело с очень сложной геополитической ситуацией, в основе которой нагнетаемое кем-то противоречие между Ираном и Израилем. Но это противоречие ничем, кроме ядерной мировой войны, окончиться не может. Значит, единственное, что мы можем сделать, если мы хотим, чтобы Ближний Восток был хоть сколько-то не токсичен — а он всегда будет токсичен, — это сближать Иран и Израиль. Все остальные игры: больше замочат израильские военные «хамасовцев» или нет — не имеют определяющего значения.
Надо признать простую вещь: Израиль в его войне в Газе проиграл так, как нельзя было даже ждать, что он проиграет. Он даже военную задачу решить не может. Хваленая израильская армия уже полностью разложена израильским потребительством. Израиль военную задачу решить не может. Он не может занять территорию. А мы все знаем, что главные неприятности, как в Ираке, начинаются после того, как заняли территорию. Когда все эти «Пэтриоты», «Железные купола» и всё прочее можно сдать на помойку, а работают автоматы Калашникова.
Значит, мы имеем дело с нависающей над миром настоящей мировой войной, осью которой является конфликт между Ираном и Израилем. И единственное спасение — снять этот конфликт или хотя бы его смягчить.
Может быть, кто-то этого не знает твердо, но это общеизвестный факт для всех, кто этим вопросом занят: что никакого отдельного ХАМАС нет. ХАМАС — это филиал организации «Братья-мусульмане» (организация, деятельность которой запрещена в РФ).
Анна Шафран: Израиль и Иран — те два игрока, вокруг которых будет разворачиваться история на Ближнем Востоке. Мы на этом моменте с Вами, Сергей Ервандович, остановились, давайте дальше продолжим.
Сергей Кургинян: Но внутри этого сюжета ведь есть какие-то подводные камни. Это не такой простой сюжет, что просто «Нетаньяху не любит Иран», «Иран не любит Израиль», все на Ближнем Востоке говорят «смерть сионизму» и так далее. «Смерть сионизму» говорят слишком многие для того, чтобы это сразу вдруг становилось таким важным компонентом игры. Значит, речь идет о чем-то другом. О чем же?
А о том, что Иран — это единственное по-настоящему древнее — внимание! — национальное государство. Это очень прочное национальное государство, стоящее на фундаменте великой персидской культуры доисламского периода и соединяющее дух великого Персидского государства до ислама с духом исламского общества. Это очень прочная конструкция, самая прочная на Ближнем Востоке.
Конструкция, которая хочет и хотела чего? Это очень важно. Жил да был шах Ирана, которого свергли в конце 1970-х годов. Этот шах Ирана обожал Израиль и Америку. Он им кланялся, он говорил, что они его главные братья, он был верен всем своим обязательствам. Бжезинский и Картер его свергли, или точнее, яростно в этом участвовали. Хомейни был приведен к власти организациями типа «Сафари-клуб», закрытыми элитами Парижа и так далее. А когда мой знакомый израильский генерал приехал в Иран, откуда он был родом, с тем, чтобы поднимать армию против радикального ислама, то вдруг американцы заявили, что у них такого приоритета нет, они этот вопрос снимают. И тогда этот генерал, как и большинство иранских военных при шахе, бежал из страны. Потому что было ясно, что Америка тогда предала шаха так же, как она предала недавно Афганистан.
Лидер Исламской революции в Иране Рухолла Хомейни Изображение: (сс0)
Это же всё не случайные композиции. Значит, почему-то было именно это нужно, и старая доктрина — между прочим, Бжезинский тут не фигура, которая ушла в прошлое, школа его остается, доктрина остается, — заключалась в том, что не нужна была в Афганистане никакая демократия, никакая норма, а нужен был радикальный ислам. Что не нужна была никакая норма в Иране, там тоже нужен был радикальный ислам. Это кондовая, фундаментальная американская доктрина, от которой никто не отказался.
Значит, дальше они надеялись, что, в отличие от шаха, который грезил — внимание! — иранской модернизацией, превращением Ирана в светское государство с мощной индустрией (металлургией, прежде всего, и не только) и с мощно развитым техническим комплексом, — что когда этого шаха свергнут и придет Хомейни, то Хомейни вернет Иран в средневековье и религиозный фанатизм. На это был расчет. А Хомейни этого не сделал. Он начал снова говорить об иранском технологическом развитии. Муллы, не муллы, но кто ни приходит в Иран, хочет одного — чтобы Иран был великой национальной державой.
И началось это развитие уже в «зеленом» варианте, началось развитие Ирана в варианте исламского государства. И снова этого испугались. Боятся только одного — вовсе не радикальности Ирана — боятся того, что Иран разовьется технически и войдет в число крупных и устойчивых мировых игроков, которые будут играть в отстаивание мощных национальных государств, в мир национальных государств, который еще называется преемником Вестфальской системы (про нее Киссинджер сказал, что она умерла). Значит, этот Иран — как кость в горле, буквально, именно в силу своей государственной устойчивости. Он не нужен в виде мощного национального государства. И не нужен ни в каком-то прозападном варианте типа Реза Пехлеви, ни в варианте преемников Хомейни. Ни в одном, ни в другом варианте он не нужен — он лишний, ибо он мощный национальный игрок в регионе, где таких игроков не должно быть.
Теперь они решили, что демонтируют этих национальных игроков: сирийского Асада или Саддама Хусейна, или они в Египте подняли революцию, потом по всему Ближнему Востоку. С тем, чтобы это всё убрать. Везде доктрина Бжезинского о том, что нам нужны радикальные исламисты, а не какие-то национальные государства и демократии на Ближнем Востоке, — везде она работала. И она стала основной государственной доктриной при Джордже Буше — младшем. После этого при всех президентах.
Значит, они демонтировали это национальное государство Саддама Хусейна, которое не было халифатистским, которое не было радикально-исламистским. И что же получается — они демонтировали это самое государство Саддама Хусейна, а Иран торчит. Но тогда надо построить в Ираке демократию не Саддама Хусейна, а другую. Что в итоге построили в Ираке? Жуткий бардак. Полный развал государства, который Саддам Хусейн и пытался не допустить. Войны курдов со всеми остальными, войны различных суннитских и шиитских групп. Кто выиграл в этом хаосе? Считалось, что хаосом будут управлять американцы. А под боком Иран! А в Ираке шиитов — до и больше. И эти шииты глядят на Иран. И у американцев волосы начинают шевелиться, они говорят: «Боже мой, мы-то там устроили хаос, думая, что он будет всеобщим, а Асад выдержал, Иран выдержал — так сейчас съедят этот Ирак без нас. И будет вместо этого укрепление Ирана. А Иран еще облизывается на монархии Залива. Так что же мы делаем? У нас этот игрок становится всё сильнее».
Тогда они всё больше и больше нагнетают по этому поводу панику. Но разговор Трампа о том, что главным поддерживающим Иран игроком является Байден, имеет некий нюанс. Потому что надо сказать, что главным игроком, поддерживавшим Иран со стороны Соединенных Штатов, был не сам Байден, который мыслит так: вот ему подарки принесли, улыбнулись — он говорит «о’кей», другие принесли, улыбнулись — снова «о’кей».
А господин по фамилии Керри, ушедший с экрана в преддверии выборов, но который очень специфичен в этом смысле и который действительно начал устраивать некие шуры-муры с подталкиванием Ирана в сторону выхода за некие существовавшие раньше красные линии. Иран действительно понял, что Керри — фигура, мягко говоря, не лишенная неких экономических мотиваций. Я деликатно сказал, да? Иран понял, как глубоки эти мотивации, и их реализовал на всю катушку.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, тогда получается следующая картина: как ни крути, а нужно Соединенным Штатам тему Ирана удалить с карты Ближнего Востока — в идеале, конечно, вообще растворить, но с пятитысячелетней историей не очень получается у них. Это с одной стороны.
С другой стороны, есть разного рода персонажи американские, такие как Керри, которого Вы упомянули. И как же тогда этот весь клубок будет развязываться, с Вашей точки зрения?
Сергей Кургинян: Значит, тут нужно опять некоторые вещи неявные определить. Я за Трампом, как ни странно, слежу с самого начала 1990-х годов, буквально с 1992-го, когда он был совсем еще неизвестен. А почему слежу? Потому что у Жириновского был такой сначала верный соратник, а потом, так сказать, нечто совсем другое — господин по фамилии Венгеровский. И этот Венгеровский всё время строил отношения с Трампом. А меня, в сущности, интересовал Венгеровский и как они именно эти отношения строят. И я начал раскапывать эту историю с Трампом, не имея в виду Трампа. Понимаете, да?
Там действительно была ультраправая структура, в которую входил Трамп и которая этого Трампа сделала своим ставленником. И он ревностно исполнял то, что она хочет. А потом у него произошли неявные, но весьма крупные экономические неприятности, которые очевидным образом были выстроены специально. И вдруг оказалось, что Трамп, который был совсем-совсем ультраправым, оказался в комплиментарных отношениях с господами из консервативных произраильских американских сил, руководивших некими конгрессами, которые помогли решить рукотворные экономические проблемы господина Трампа. Я понятно выразился?
Поэтому Трамп очень сильно изменил свою политическую ориентацию и пошел в гору как уже выразитель этого интереса, который был с чем-то еще соединен. Соответственно, Трамп — это фигура настолько же радикально антииранская, насколько радикально антииранским является консервативный израильский истеблишмент, сделавший ставку на Нетаньяху. Поэтому как только возникает эта конфигурация и Керри садится в тюрьму, иранская тема только активизируется.
Байден этого не хочет. Демократы вообще не хотят всерьез подыгрывать Израилю. Они его не любят — внимание! — опять-таки как национальное государство. Они вообще не любят национальные государства как таковые — модернизационные и с какой-то достаточно сильной вертикалью. Они их не любят, как бы те ни назывались. Не нравятся они им.
Поэтому все номера, которые сейчас Байден исполняет в связи с ХАМАС, во-первых, базируются на том, что Израиль не смог справиться с военными задачами в нужные сроки, потому что гладко было на бумаге, да забыли про овраги. И это полностью возвращает нас в ситуацию американской победы над Ираком, когда эта победа обернулась сокрушительным поражением. И так будет везде, ибо нет у американцев, особенно связанных с Демократической партией США, никакой возможности устанавливать на Ближнем Востоке демократические государства. Им надо либо строить совсем неприемлемые для них государства авторитарного типа: Хусейн, Пехлеви, Хомейни, Асад и так далее, — либо надо строить под видом исламской демократии халифат.
Поскольку модернизационные государства для них абсолютно отвратительны, причем отвратительны как часть ненавистного им проекта «Модерн», для них халифатизм гораздо лучше. И Байден говорит: «Боже, какой ужасный ХАМАС, какой кошмар, что же он такое наделал, мы аж посылаем какие-то корабли, мы что-то там еще делаем». Потом говорит: «Нетаньяху плохо, долго воюет, не в белых перчатках, много жертв, и вообще, господа, о чем говорит это нападение ХАМАС на Израиль? Оно говорит не о том, что радикальный исламизм напал на светское государство. Оно говорит о том, что нужно доделать недоделанное палестинское государство. Нужно построить палестинское государство, и тогда сразу пойдет „музыка не та, у нас запляшут лес и горы!“
А Нетаньяху при всей его простоте — а он не самый сложный человек — понимает, что как только ему впарят под видом лекарства от ХАМАС палестинское государство, ему кранты — не ему самому, а стране. И это понимают все, кроме самых оголтелых израильских идиотов, которых, конечно, много, но которые еще не доминируют. Значит, Нетаньяху прекрасно понимает, что его ведут на заклание с этой схемой «воюйте не так, а меньше, а то ничего не дадим». Что его эти самые демократы душат в объятиях.
Дальше возникает Йемен. Оказывается, что при власти Байдена группа, про которую мы еще вчера не слышали, может поставить на уши всю мировую политику, всю мировую экономику — всё что угодно. Дальше эти факторы входят в соответствие, потому что Иран рулит отчасти «Хезболлой», отчасти Йеменом, и у него есть дополнительные обстоятельства. Тогда демократы говорят Ирану: «А можно мы чуть-чуть долбанем?» Иран говорит: «Но это смотря как „чуть-чуть“ — „Но ведь чуть-чуть — можно?“ Иран говорит: „Можно так: вы нас заранее предупредите, и это будет происходить не на нашей территории, а где-нибудь еще — тогда можно“.
Они предупреждают и фигачат ракетами по сараям. Говорят: «Ну вы видите, как мы прижали и йеменских негодяев, и ХАМАС, и вообще все эти силы „Хезболлы“, как мы любим Израиль?» А фигачат они по сараям, я повторяю, и ничего другого они сделать не могут.
Значит, получается расползание этого радикального исламизма в самых разных вариантах, чему Демпартия сопротивляться не может, и что она внутренне поощряет, потому что больше всего она не любит Израиль. Знаете, у Лермонтова было стихотворение «Люблю отчизну я, но странною любовью» — так вот, Трамп любит Израиль, «но странною любовью», как все консервативные силы в Америке, которые существенно находятся под консервативным еврейским лобби. Не надо путать его с демократическим еврейским лобби, которое Израиль ненавидит. Приходят силы произраильские. Если в этот момент Израиль говорит, что «единственное, о чем мы мечтаем, это о том, чтобы сильно ударить по Ирану», то он начнет по нему бить.
Начнет. Но когда он начнет по нему бить, то окажется в абсолютно фатальной ситуации — когда они всё отбомбят, что нужно, Иран окончательно от этой бомбардировки озвереет, и после того, как он окончательно озвереет, а они туда залезут, там будет полный хаос, который еще больше укрепит халифатистскую ось. Избавив Ближний Восток от единственного оставшегося прочного национального государства под названием Иран.
Значит, весь смысл здесь заключается в том, что Трамп будет пытаться каким-то способом сделать что-нибудь, что ему позволит этот Иран долбануть по указке Израиля. Так что единственное, что можно сделать во внешней политике сейчас и будет поздно делать потом, — это попытаться убедить Израиль, что ему не надо лезть в иранскую ловушку и что это кончится смертью государства. А Израиль — убедит Трампа, который придет, и тогда мы получим конфигурацию, которая нас более-менее устраивает.
Но шансы на это минимальны по одной простой и совершенно ясной причине. Эта причина в том, что самоубийственная вражда Ирана и Израиля является осью, внутри которой и вертится реальность ядерной войны. Иран всё прекрасно понимает. Он знает, что такое будут американские бомбардировки. Он прекрасно понимает, чем оборачивается большая война, и он ее не хочет — пусть меня услышат! Иран не хочет большой войны. Там сейчас на Олимпе находится поколение, которое помнит ирано-иракскую войну. Они снова этого ужаса не хотят. Они ведут себя, как паиньки, но так, чтобы не потерять уважение исламского мира.
Иранский солдат в противогазе во время Ирано-иракской войны Изображение: (сс) Mahmoud Badrfar
Они, с одной стороны, грозят кулаками, и «Хезболла» палит в белый свет, как в копеечку, ХАМАС там как-то вертится, и ему говорят: «Ура-ура, сионисты проигрывают». С другой стороны, они никаких серьезных ударов не наносят. Один нанесенный удар — Израилю конец. Всё!
Америка сует этот Израиль в такой капкан, из которого тот уже не вылезет — Америка Байдена. Теперь от этой композиции, которую мы видим, предположим, мы переходим к композиции Трампа. Трамп тут же скажет, что Израиль — самый верный и любимый союзник, что его всячески надо поддерживать. И это будет реальностью, ибо вместе с Трампом укрепится связь между израильскими консервативными силами и еврейским консервативным лобби Америки. Эта связь укрепится в сто раз. Возникнет новая возможность того еврейско-консервативного истеблишмента Израиля и Америки, от лица которого будет выступать связка Нетаньяху — Трамп.
Вопрос, как поведет себя эта связка. Так, как это сейчас задано, она долбанет по Ирану сильно. Иран ответит. Трамп говорит о том, что это Байден во всем виноват, и это часть предвыборной кампании. Но на Байдена-то он всё спишет, а дальше надо будет расхлебывать эту игру, а внутри этой игры у Ирана явно появится ядерное оружие. Но даже оно ему не нужно. Если дается полная отмашка «Хезболле», и если наносятся удары существующими очень неплохими иранскими ракетами, то что в ответ сделает Америка? Израиль не сделает ничего или выпустит свое ядерное оружие. Оно у него есть. А что сделает Америка? Она начнет ковровые бомбардировки, которые, как мы знаем, не дают никаких результатов. Иранская армия резко сильнее иракской. Иранское руководство не Хусейн. Иранские военные гораздо более консолидированы на защиту национальных интересов. Иранское общество гораздо более национально-патриотично. Плюс, конечно, конфессиональный фактор тоже играет роль, его никто не снимает.
Значит, если всё это отыграет, то либо американцы себе там сломают зубы, либо они начнут фантастическую по масштабу композицию — и внутри этой композиции Ближний Восток запустит мировое домино. Как только там начнется очень большая каша, немедленно зашевелится Дальний Восток. И другие регионы.
Кроме того, Америка (или израильско-американская связка) не может начать действовать против Ирана, не задействовав Турцию. Просто не может. Значит, она начнет ее задействовать. Мы окажемся на двух стульях. Кого мы выберем тогда, если, упаси бог, конфликт начнется? Дай бог, чтобы он не начался — тогда мы хороши и тем, и этим, и еще между собой какие-то очень имитационные «шуры-муры» устраивать можем. А если нет, если придется-таки выбирать?
Поэтому приход Трампа что-то облегчит с точки зрения того, что Трампу не так нужна Украина. Трамп начнет абсолютно другую игру в НАТО, которая, с одной стороны, вроде как ослабляет НАТО, а с другой стороны, развязывает руки Европе в том, чтобы активизировать действия на Украине. И она уже готова к активизации. Уже идет разговор об экспедиционных корпусах — серьезный разговор, это не фейки, — которые будут направлены на Украину, всякие ВАУ (военно-административные управления. — Прим. ред.), «защита от Путина» и всё прочее. Это означает прямое втягивание НАТО в войну. И оно будет втягиваться руками каких-нибудь румын, которые атакуют Приднестровье, чего мы не можем позволить. Это будет делаться руками Прибалтики или Польши.
Рельеф с изображением осады войсками Ашшурнацирапала II неприятельской крепости. IX век до н. э.
Все остальные попробуют умыть руки, а американцы будут в стороне. Мы столкнемся с другой эскалацией на Украине и с другой эскалацией на Ближнем Востоке. Достаточно двух точек резкой эскалации, чтобы их стало восемь или десять. Внутри этого дела могут для нас обнаружиться и принципиально новые возможности: нефть поднимется в цене, нечто ослабнет, американцы будут разбрасываться на многие направления. Но для того чтобы эти возможности все использовать, нужно только одно, о чем я говорю постоянно: нужно удесятерить наши военные возможности, любой ценой их удесятерить самым мягким образом, продемонстрировать это и подняться как неожиданный пик военной мощи в новом хаотическом мире. И не лезть во все тяжкие, а просто стоять и отстаивать свои интересы. Тогда русский XXI век — его вторая половина — может быть очень убедительным, очень новым и очень ярким. В противном случае эти волны, эти цунами накроют собой Россию.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за этот, как всегда, очень глубокий анализ.
https://rossaprimavera.ru/article/c13c4263
Украина запустила необратимый процесс трансформации Российской Федерации
Дорога, по которой движется Запад, ведет к демонтажу Ялтинско-Потсдамского мира. Россию будут вытеснять из Совета Безопасности
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №572 / 9 февраля 2024
Мартен де Вос. Геометрия (фрагмент). XVI век
Передача «Право знать» на телеканале ТВ Центр от 27 января 2024 года
Дмитрий Куликов: Добрый вечер! Это программа «Право знать» на канале ТВ Центр. Сегодня у нас в гостях лидер движения «Суть времени» Сергей Кургинян. Сергей Ервандович, добрый вечер!
Сергей Кургинян: Добрый вечер!
Дмитрий Куликов: Программу мне помогут провести мои коллеги Максим Юсин, Малек Дудаков, Александр Сосновский и Василь Вакаров. Я ценю наше общение за то, что мы какие-то принципиальные вещи всегда обсуждаем. И я хочу, чтобы мы и сегодня их тоже обсуждали. Но начать я хочу сейчас с некоторой текущей ситуации. Она мне представляется любопытной.
Во-первых, я фиксирую для себя третью массовую информационно-идеологическую кампанию на Западе. Начиналось с того, что мы рухнем сразу. Потом была победа на поле боя, потом был контрнаступ. А вот теперь вся Европа кричит, причем на уровне заметных политических персон: война с Россией представляется неизбежной. Начнется она через два года или через восемь, а может, через пять, но, в общем, теперь весь смысл всей политэкономической деятельности Европы заключается в подготовке к войне. Вот это произошло буквально в последние три недели. Это что у них там такое, Сергей Ервандович?
Сергей Кургинян: Если можно, я расскажу короткую историю, которая не находится в базах данных крупных аналитических центров и не опубликована в СМИ. Она касается моего разговора с Горбачёвым. Надо сказать, что каким-то загадочным для меня самого образом я Михаила Сергеевича очень сильно мог задевать. Он сильно на меня реагировал. Он, когда совсем начинал злиться, говорил уже не «Сергей, Сергей», а он говорил «Сергей Ервандович».
И это был уже фонд Горбачёва, но он сам был еще очень активный — шел 1992-й год, я думаю, — и как-то я его очень сильно разозлил. И он сказал мне, отвечая на мои размышления о будущем мира, о том, что крах Советского Союза, за который он ответственен как руководитель страны, приведет к мировой катастрофе. Он мне сказал, отвечая на это, я цитирую: «Умный ты человек, Сергей Ервандович, и даже волевой, но пока ты еще в Институте океанологии кропал свою диссертацию, я встречался в Париже с 22 очень влиятельными и очень умными людьми, и они мне сказали: „Михаил Сергеевич, Европа мертва и будет мертва до тех пор, пока не закипит русский котел“.
Изображение: (cc) Leo Medvedev Михаил Горбачёв. 1991
Я, внимательно выслушав это, сказал: «А вы там спросили, что будет вариться в котле: шурпа, украинский борщ или русские щи? Что именно?» «Ну ладно, это ты смеешься, а я тебя предупредил», — сказал мне Михаил Сергеевич.
Так вот, я рассматриваю то, что сейчас происходит на Украине, как некий русский котел, который закипел. На социокультурном языке это называется контринициация. Она осуществлена. И она имеет значение не как самодостаточное явление, а как нечто, вытягивающее за собой многое другое.
Первый вопрос, который в связи с этим возникает, а зачем этой украинской элите, как бы она ни хотела воевать с Россией, нужен был Бандера и все прочие? Ну ясно, что фигуры одиозные — ну убрать их чуть-чуть на второй план, выставить себя как борцов за либеральную демократию, получить еще больше бонусов. Зачем нужен был Бандера? Он же зачем-то был нужен?
Теперь второй вопрос. Значит, произошла бандеризация Украины — а она произошла. Каждый раз, когда мне говорят: «А что там этих бандеровцев, необандеровцев, их меньше миллиона, они на выборах ничего не получат», — я говорю: «Во-первых, они не собираются избираться. Это консолидированная группа, которая установила абсолютно тоталитарную власть. И попробуй пикни. Она большая и сплоченная, она умеет лить кровь — и свою, и чужую, она имеет эту традицию». И это, конечно, неонацистская группа. Абсолютно ясно, что это неонацистская группа. Она установила эту власть, она уже промывает мозги. Завтра будет больше, она будет расширяться. Значит, какой-то очаг неонацизма в Европе возник.
Дальше начинается вопрос о милитаризации Европы: «Трамп, если придет, нас не будет защищать, нам нужно защищать самих себя, русские будут атаковать. Сувалкский коридор, Прибалтика, Германия — все должны защищаться от русских». Значит, идеология этой войны возникла, милитаризация на словах возникла. Что они могут на деле — вопрос очень сложный.
Дмитрий Куликов: Это одесская поговорка: две большие разницы.
Сергей Кургинян: Очень сложно, но эта раскрутка идет.
Дальше у меня возникает вопрос. Милитаризация Европы, помимо военно-промышленного комплекса и всего прочего, на какой идеологической основе будет существовать?
Дмитрий Куликов: Расистской.
Сергей Кургинян: Она не может существовать ни на какой основе, кроме неонацистской — в большей или меньшей степени. Идут огромные митинги против партии «Альтернатива для Германии» — либеральные митинги. Германия показывает свое либеральное лицо. Это либеральная маска. Что произойдет в тот момент, когда нужно будет воевать? Какая группа, какой идеологический кластер готов воевать? Kill a commie for mommie («убей коммуниста ради мамы») — это кто будет? Это будет только неонацистская группа, которая в этот момент и выйдет идеологически, одновременно с технической и экономической милитаризацией. И это будет происходить во всей Европе а) потому, что русские «нас будут завоевывать», б) потому, что «Трамп нас бросит».
Значит, этот украинский котел — они-то его называют «русский» — он начинает источать из себя определенные субпродукты (экономические, идеологические и другие), которые заражают сначала Восточную Европу, а потом уже и всю Европу, а заодно и Америку. А рядом уже ближневосточный котел. А теперь мы слышим, что НАТО будет открывать свои подразделения в Японии, Южной Корее и так далее — значит, дальневосточный котел.
Дмитрий Куликов: Там Филиппины сейчас ключевая точка.
Сергей Кургинян: Да, сегодня ключевые точки — мы должны очень правильно рассматривать темп этого процесса. Он невысокий, этот темп — первое. И он не такой однозначный, что раз, тяп-ляп — и сделали. Проблем много, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Ты еще сегодняшнюю Германию по населению сумей милитаризировать, попробуй избавиться от того, что ты сам же делал на протяжении десятилетий и десятилетий. Не всё так просто. Но этот замысел идет: русский котел должен сработать.
И здесь я, конечно, вспоминаю великое произведение Шекспира «Макбет», сцену с ведьмами: «А я подую в решето. — Благодарю тебя за то». Что же за ведьмы варят это варево монотонно и спокойно по всему миру? Что это за идеологическая суперкампания, которая соединяется с ростом оборонно-промышленного комплекса и вся направлена на то, чтобы «спасти» мир от «ужасной России» и «спасти» Украину от поражения, которое неминуемо, если не начнется милитаризация? А также что же это за сходный процесс на Ближнем Востоке и в других местах? Куда это идет стратегически?
Поэтому, с одной стороны, все эти разговоры о «русской угрозе» — есть наглая болтовня. Нет никакой угрозы от России в ее нынешнем виде. Ее нет! С другой стороны, поскольку Россию сдавливают, как только могут, со всех сторон и активизируют внутри нее самооборонительные программы, то они же должны понимать, что делают. Индия и Пакистан воевали? Воевали. Кто-нибудь такие санкции вводил? Иран и Ирак воевали? Воевали. Против кого-нибудь были санкции? В чем дело?! Откуда этот бред?! А он от того, что русских нужно сделать главным врагом XXI века и, танцуя от этой русской печки, полностью менять мир.
Дальше возникают все следующие вопросы. Куда ведет эта дорога? Ну ясно, что — медленно ли или не медленно — она будет идти к попыткам вытеснения России из Совета Безопасности. Ясно, что в итоге все эти разработки являются частью окончательного демонтажа Ялтинско-Потсдамского мира. Но на руинах Ялтинско-Потсдамского мира какой мир должен возникнуть? Если уже напрямую люди, которых я знаю и в чьем влиянии на американскую политику больше, чем Блинкена, я убежден, говорят о том, что Япония должна получить ядерное оружие. Что такое бывший шеф-редактор The New York Times, наверное, Вы, Максим, более-менее понимаете?
Значит, если они уже об этом говорят, то не может быть, что Япония его получит, а Германия не получит. А если они получат это оружие, то они получат место в Совете Безопасности. А если русские такие «ужасные орки», то возникает новый Совет Безопасности.
И, наконец, я спрашиваю о событиях, на которые почему-то не обращают внимания, хотя они сумасшедшее имеют значение: Верховный суд Италии какое решение принял?
Дмитрий Куликов: Да, римское приветствие.
Сергей Кургинян: Но почему никто не завыл? Начиная от раввината и кончая кем угодно еще. Верховный суд Италии принял решение о том, что зиговать можно и нужно, если это не угрожает интересам безопасности Италии. Верховный суд! Каста юристов приняла это решение.
Но если можно зиговать в Италии, то почему нельзя это делать в Германии и в других местах? Значит, это постепенное танцуй от «украинской печки», «русско-украинской печки», «восточноевропейской печки», на запад — это тенденция к восстановлению нацизма.
Это не русская пропаганда! Говорю тем, кто когда слышит какие-нибудь слова от официальной власти, сразу приходит в экстаз и уверен, что это всё ложь. Это не русская пропаганда. Может быть, мы говорим об этом — я имею в виду лиц, представляющих официальные органы — не слишком убедительно. Но этот процесс идет натурально. И он не может не идти, потому что с точки зрения мировых процессов никакой альтернативы фашизму при сохранении так называемого капитализма в любых его вариантах просто не существует. Там нет других сил, которые можно разыграть в подобной игре.
Теперь мы посмотрим, что в Америке — еще не вечер.
Дмитрий Куликов: Вот я ровно этот вопрос хотел задать.
Сергей Кургинян: Конечно.
Дмитрий Куликов: Вы два раза сказали «Трамп», а потом сослались на бывшего редактора. Я вот здесь и скажу Вам два слова буквально, Сергей Ервандович. На Техасчине неспокойно. На Техасчине неспокойно, понимаете? Вот там уже многие торопятся, говорят, прообраз новой конфедерации. То есть Техас чуть ли не поднял знамя восстания, и 25 штатов его поддержали. А это всё о чем?
Сергей Кургинян: А это о том, что Трамп — тоже проходная фигура. Значит, во-первых, политическое ядро правящего класса Соединенных Штатов — как Вы его ни называйте: сто семей, двести семей, пятьсот семей, тысяча семей, не важно — оно Трампа примет в одном случае: если он продастся. Они сначала будут пытаться его купить. Если он не продастся, он будет уничтожен. А если он продастся, то он будет взят. И уже говорят: «Ну как-то слабоват совсем этот хороший парень-то Байден. Тот, может, посильнее. Может, его купить и его использовать?»
Но если его начнут использовать, то я обращаю Ваше внимание на заявление о том, что Трамп еще больше будет поставлять Украине, чем Байден. А если даже он не будет этого делать. И если даже — бред — он выведет Америку из НАТО. Ну представим себе эту фантасмагорию невозможную. Он что сделает? Он развяжет один-единственный узел: Европа может воевать конвенционально…
Дмитрий Куликов: Без ответственности НАТО.
Сергей Кургинян: …без ответственности НАТО. «Мы умываем руки. Наши ракеты не полетят на Россию, а русские не полетят к нам. А куда они полетят в Европе, нам фиолетово, — говорит американский правящий класс. — Мы потом разберемся». А дальше возникает вопрос о том, что сколько бы ни длилось всё это нытье по поводу прав латиноамериканцев, негров — прошу прощения, афроамериканцев — вылезет из этого махровый американский нацизм. Он вынырнет из этого бардака: сначала бардака побольше, потом ужаснулись — и назад. И не Трамп будет банковать, а определенные части вооруженных сил Соединенных Штатов, так называемые Северные (Северное командование ВС США). Вот они-то и начнут банковать в этом случае. И тогда окажется, что вся эта картинка-то и есть картинка нацификации.
И возникнет последний вопрос. А победу в холодной войне, а разгром Советского Союза натурально кто обеспечивал? Кто стоял за спиной? И если мы внимательно присмотримся, то это, конечно, реванш нацизма — это не либеральные силы, они бы еще ныли достаточно долго, — внутри которого у украинской диаспоры всегда были особые позиции. Все эти международные силы антикоммунизма сильно завязаны были на Стецько и на всех остальных, которые их держали вот так, в кулаке.
И это означает, в свою очередь, что мы находимся в начальной фазе медленного, неумолимого и очень мрачного процесса. Банальное слово «гуманизм», которое все друг другу говорят, мол, «мы гуманисты» — на самом деле в нем содержится то, что в XXI веке будет атаковано смертельно, с разных сторон, последовательно. И тогда возникает вопрос, в чем тут роль России и русский ответ на данный вызов? Он, может, сам себя еще не до конца понял. Он, может быть, более инстинктивен, чем продуман до конца — я имею в виду не с прагматической, а с идеологическо-метафизической точки зрения. Но может быть, он на самом деле и есть последнее слово в разговоре о том, что мир без гуманизма слишком мрачен для того, чтобы его принять.
Дмитрий Куликов: Отличное начало передачи. Я Вам очень благодарен, потому что я (понятно, своим путем, но у меня есть свидетели) неоднократно говорил, что то будущее, которое мы увидим на Западе, будет выглядеть той или иной формой фашистско-нацистской диктатуры. Это то, что мы непременно там увидим. Возможно, еще даже при нашей жизни. Поэтому мне Ваша позиция понятна, и очень-очень близка.
Сергей Кургинян: Не сегодня, не сразу, и через большие сопротивления этих либерально-дряблых масс, всё это произойдет. И с миграцией всё будет соответственно. И со всем остальным. Поставили больше оружия — температура выше, поставили меньше — температура ниже. Машинка создана.
Дмитрий Куликов: Прошу Вас, Максим.
Максим Юсин: Сергей Ервандович, добрый вечер. Но я не о том гипотетическом конфликте, войне с Европой, о котором говорите Вы, а о конкретных боевых действиях, которые у нас идут сейчас с Украиной. Какой Ваш прогноз развития событий? Поддерживаете ли Вы те мнения, которые всё чаще в начале года — со ссылкой на тех или иных западных экспертов — публикуются, что война станет затяжной, говорят, от двух до пяти лет. Американцы сейчас сказали, что уж точно до ноябрьских выборов в США будет продолжаться. То есть прогноз затяжной позиционной войны — вроде бы похоже, что действительно к этому всё идет. Потому что, как показывает опыт именно боевых действий, в ходе этого конфликта слишком тяжело даются наступления. Мы это поняли в 2022 году, украинцы поняли в 2023, и в общем, линия фронта стабилизировалась, она минимально изменилась за 2023-м.
Может, это свидетельство того, что мы идем к позиционной войне, притом что будут в течение 2024 года всё больше и больше наноситься удары по тылам? Болезненные, как украинцы рассчитывают, по нашим аэродромам, городам, в общем, экономическим объектам. То есть что вот в таком ключе будет развиваться война, и все будут ждать американских выборов — вдруг что после этого изменится. А потом, если, скорее всего, ничего не изменится, то еще на 2–5 лет, и тогда мы уже вползаем в сценарий, упомянутый Вами, ирано-иракской войны, которая восемь лет длилась.
Николай Рерих. Вороны. 1901
Сергей Кургинян: Я думаю, что даже дольше это всё будет длиться. Я думаю, Василь, который здесь находится, понимает в этом больше, чем я. В том смысле, что это же социокультурные процессы. Эти потери, они же не так что взяли и вывели за скобки четверть миллиона людей. У четверти миллиона людей есть родственники, у родственников есть друзья, у всех есть сослуживцы.
Идеология работает — значит, через какое-то время весь процесс начинает приобретать в каком-то смысле существенно-необратимый характер, понимаете? Он уже движется по своему собственному закону. Масштабность диктует кому угодно свои законы, и что именно хочет отдельный дядя с теми или иными представлениями, уже не имеет значения — первое.
Второе, это очень выгодно миру. Выгодно стратегически. Может, есть какие-то идиоты, которые хотят временно, взяв взятки, этот процесс погасить. Но стратегически он ужасно выгоден — американцам выгоден, всем. Война «до последнего украинца» — это очень серьезная и приятная акция. Внутри Украины совершенно ясно уже, что ядро хочет воевать до конца и хочет продавать украинский живой товар по соответствующей цене. Всякое сопротивление этому будет подавлено. Все разговоры — Залужный, Зеленский или кто еще будет — да какая разница? Хрен не слаще редьки. Всё будет то же самое.
Теперь о военно-стратегических аспектах. Да, это позиционная война, это война на истощение, это война на выживание. Они же еще называют ее вечной войной. Такая средняя война очень важна. Но давайте теперь посчитаем ресурсы на такую войну. Ну посмотрим всё-таки, кто чем в этой войне располагает.
Население Украины сегодня какое? Ну по самой примерной оценке.
Василь Вакаров: Около двадцати миллионов, которые остались.
Сергей Кургинян: Около двадцати миллионов. Население России?
Максим Юсин: 146 миллионов 200 тысяч. Вчера были данные свежие.
Сергей Кургинян: Значит, население примерно в семь раз больше.
Максим Юсин: Сергей Ервандович, всё-таки двадцать миллионов — это слишком оптимистичный для нас прогноз. Больше.
Малек Дудаков: Двадцать — двадцать пять миллионов.
Максим Юсин: Василь хочет нам понравиться, но на самом деле давайте не будем.
Василь Вакаров: Не-не-не.
Сергей Кургинян: Ну тридцать миллионов. Уехало очень много.
Дмитрий Куликов: Кстати, это серьезный вопрос.
Максим Юсин: Уехали в основном женщины и дети, они в мобилизационном смысле…
Сергей Кургинян: Женщины и дети должны будут воевать. Дело не в этом. Я не говорю, что все уедут и некому будет воевать. Я говорю просто, что они-то стоят на почве тотальной войны. Уже все сказаны слова — Зеленским сказаны, всеми.
А мы на почве СВО. У нас-то философия основная такая, чтобы большинство населения жило, как и жили, а рядом будет война: «вот здесь воюют, здесь мирно живут, а вот этот стык неизвестно какой». Пока что. А они тотально воюют.
Бандеровская клика, которая готова до конца всю эту палаческую функцию осуществлять — наши гораздо в этом смысле мягче. Поэтому у них есть еще какие-то возможности. Но если считать сопоставимые ресурсы, то не важно, в пять или шесть раз больше мобилизационный ресурс России. Это точно, что он у нас много больше.
Дальше возникает вопрос, эта расхлябанная Европа за сколько времени раскрутит маховик военно-промышленного комплекса? Она не торопится, мы видим. У Украины своего военно-промышленного комплекса и своей экономики нет. Украина — это частная военная компания, которую кормят: на двадцать миллиардов, на тридцать, — она не является государством. У нее нет бюджета, у нее нет военно-промышленного комплекса и так далее. Каждый день они воют: «Сколько нам дадут? И что мы в этом случае будем делать?»
Значит, если это — война на истощение и если обе стороны играют в нее, кто выигрывает? Все шансы на их выигрыш только в том, что так или иначе к этому будет подключаться весь ресурс мобилизованной Европы и Запада. Если он не будет подключаться — они [бандеровцы] обречены в этой войне, они несопоставимы по масштабам.
Дмитрий Куликов: А если они будут подключаться, то никакой СВО не будет.
Сергей Кургинян: Дальше. Тогда вопрос заключается в том, будут ли они подключаться и в какой степени. И мы видим, что уже задействованы не только космос, не только системы наведения и прочее. Всё больше и больше туда — как во Вьетнам когда-то — заходят сами западники. Они медленно-медленно начинают: пощупали-пощупали — зашли, пощупали-пощупали — зашли. А они делают ставку на что? Они делают ставку только на дестабилизацию России. Никаких побед, перемог, ничего — дестабилизация России. Надо бить всё более дальнобойными средствами, создавая крупные издержки в русских городах, на русской территории. Значит, эта ситуация ползет. Она ползет неумолимо, как лавина, как сдвигающаяся литосферная плита. Вот она пошла, и она ползет. Значит, в условиях сползания плит и ощущения «или ты, или я» — кто обладает большими шансами победить в войне на истощение? Только Россия — если Запад не включается в эту украинскую машинку резко больше, чем он включается сейчас. А он пока что отъезжает.
Значит, диспозиция такова, что что бы ни говорила власть — и я совершенно не являюсь оракулом или знающим тайные планы Генштаба, а если бы являлся, то не говорил бы, — но логика подсказывает только одно: что такая война на истощение не худшее из того, что может быть. И ее ведут.
А тут включается вопрос о том, что эта война совсем другая, чем прежние. Ни на что она не похожа — ни на ирано-иракскую, ни на что.
Дмитрий Куликов: Вот это очень важно.
Сергей Кургинян: Ни на что не похожа. Это абсолютно новая война. Новая война с этими беспилотниками, с их бесконечными роями.
Дмитрий Куликов: И слово «позиционная» надо сильно поставить в кавычки.
Сергей Кургинян: Да. Она вообще совсем другая. В любой позиционной войне вы могли перемещать крупные соединения с места на место и атаковать крупными силами: бригадами, дивизиями — чем угодно. Теперь вы крайне осторожно задействуете батальонно-тактическую группу, боясь, что ее накроют. Абсолютно другая точность оружия, абсолютно другая поражающая сила. И колоссальный объем.
Говорит что-то там Министерство обороны России, перечисляя потери противоположной стороны. Но они масштаб-то могут понять, если это говорится? Масштаб! Или что, в психике уже поставлен какой-то блокатор, который при называемых цифрах не работает? Какой Афганистан, я вас умоляю. Что с Первой или Второй мировой войнами хоть как-то сопоставимо? Не Иран и Ирак, не Индия и Пакистан и не Вьетнам.
Максим Юсин: Ну, Корейская война?
Сергей Кургинян: С трудом, Максим…
Разница в том, что воевали на чужой территории, далеко, чужими руками. Это не касалось нас напрямую, не было Белгорода — Корея не била по Белгороду или по Приморью. А это бьет. Значит, это совершенно другой процесс, который надо рассматривать по его внутренней логике, а не по прецедентам.
Дмитрий Куликов: Точно, потому что прецеденты не работают. Это давнее поле моей дискуссии с Максимом. Прошу, Александр.
Александр Сосновский: Спасибо большое, Сергей Ервандович, за этот философский взгляд. Очень интересно, потому что если бы можно было это и нужно было перевести на немецкий язык и на английский и в Европе показать специалистам… Это очень важный вопрос.
Вот Вы затронули очень важную тему. Это решение суда в Италии с зигованием. Я хочу напомнить, и мы это всё хорошо помним, что вообще-то Европа — это единая Европа. И принципы единой Европы заключаются не только в торговле и не только в таможенных правилах, а Европа всё больше последние годы говорила «у нас одинаковые ценности, у нас одни принципы, мы преследуем одни цели, мы вместе воспитываем людей». И здесь вдруг Италия принимает решение, которое вообще выходит из этих рамок, оно никак в это не ввязывается. В Германии зигование — это уголовное преследование, это статья. А вот как теперь Европа будет с этим обходиться?
Я даже не знаю — не надо им подсказывать, конечно, но я просто не понимаю, — то есть не означает ли вот это решение, что это медленный шаг развала, расхождения Европы по своим моральным принципам, по своему отношению к своему же прошлому? Вот для Германии это будет гигантский вопрос. Он пока не на повестке дня, но не сегодня-завтра, я думаю, об этом будут говорить. Ваше мнение?
Сергей Кургинян: Я обращаю Ваше внимание на одно обстоятельство: что никакой реакции Европы на это нет. Когда Венгрия говорит, что ей что-нибудь не нравится — воет вся Европа, и обсуждается, как с Орбаном обойтись, как с самой Венгрией обойтись, как ее обойти. Тут единый европейский голос просто молчит — silentium. Это первое.
Второе. Я чувствовал эту ренацификацию, я думал, может, Израиль как-нибудь дернется на это — ну уж слишком много всё-таки евреев потеряли. И я имел возможность из бесед с самыми разными представителями элиты Израиля все-таки понять, какая власть-то в Израиле? Ясно, что не кнессет. А спецслужбы? Тоже не они явно. А олигархия? Тоже не она. И всё, что я понял в итоге, что это узкая каста судей, которая может взять и в какой-то момент повернуть стратегию туда, куда она считает нужным. Она сидит как высшая наблюдательная власть. И Нетаньяху посягнул на нее. Это такой шахидизм своеобразный с его стороны, потому что это ядро власти.
Так вот, судебная власть во всем мире является не мелочью. Она сидит сбоку. Она не выступает и не говорит, вести себя так или иначе. Она не определяет котировки на бирже. Она стратегию определяет. И я не верю не только в то, что есть отдельная от Евросоюза Италия. Я не верю, что есть отдельная судебная элита. Я не верю, что элита — а это элита — верховного суда не входит в параполитические структуры. А если она в них входит, то эти параполитические структуры слишком хорошо знают, как в одну минуту поставить на место. В одну минуту! Двадцать дней масс-медийной реакции, негодования политического истеблишмента — и всё вернется на круги своя.
Значит, если они не ставят это на место, и они своих коллег не ставят на место — значит, это если не согласовано вербально, словесно, то как-то проговорено, что будет именно это. Это проба: еще один шаг, и еще один шаг, и еще один шаг — по чуть-чуть сдвиг в определенную сторону. Значит, сдвиг в эту сторону принимается Европой. Не вызывает никаких острых реакций хотя бы комьюнити, которое достаточно сильно и могло бы реагировать, но которое подавлено войной с ХАМАС.
Кстати, никоим образом я не говорю, будто израильтяне «белые и пушистые» и что они не творят бог знает что, и одновременно с этим — как я говорил двадцать лет им в глаза — что они не совершают фундаментальной стратегической глупости, отказываясь, например, от глубокого диалога с Ираном, который единственный их может спасти. И к этому есть все основания.
Когда украинцы ударили сейчас по Донецку или перед этим по Белгороду — французы сказали: «А что такого, они же войну ведут!» А когда начинается атака ХАМАС, то в ответ на это кампания огромна. Конечно, здесь прежде всего можно сослаться на исламскую диаспору, которая уже во многих странах рулит — но не она же одна рулит. Фонд Сороса (организация, признанная нежелательной в РФ) рулит, фонд Сороса (организация, признанная нежелательной в РФ) организует пропалестинские митинги. Он это отдельно от ЦРУ делает? А задачи, которые в итоге ставятся — «два государства, Палестина и Израиль», — их просто кончают, кончают этот Израиль. Сами американцы, своими руками. Это называется «удушить в объятиях»: «Вы должны мягко воевать в Газе». Начать воевать легко, какие-то территории захватить просто, а стоять-то там как? Как там стоять? Там тридцать-сорок тысяч боевиков и очень много «туристов» — очень много желающих в туда съездить погулять и пострелять. И очень даже фанатически настроенных.
Они что там могут сделать? То же, что американцы в Ираке? Они оттуда могут бежать. Они уже занимать его быстро не могут — настолько сильное сопротивление. Казалось бы, израильская армия гораздо быстрее должна бы была всё это занять, но, знаете, когда из ресторанов не вылезаешь, и очень хочется жить гедонистически, то теряется способность по-настоящему воевать. Это не тот Израиль, который был даже двадцать пять лет назад, не буду говорить о 1960-х годах.
Значит, они уже в этом деле завязли, им орут: «Руки прочь!» — они уже не могут возбухнуть на тот же итальянский суд или на что-нибудь еще. Уже вся Европа говорит «проклятые палачи палестинского народа».
Я не говорю, что это не так. Я просто говорю, что Европа не кричит «проклятые палачи Донецка!» или «Проклятые палачи Луганска!» Луганск был абсолютно мирный, там ничего не было — по нему ударили тяжелой авиацией. Или «проклятые палачи Белгорода!» — никто же не будет орать. Орут только про это, потому что их надо парализовать, их надо поставить на свое место. И это часть того же плана, который я описываю.
Я очень не люблю конспирологию, я очень люблю конкретные аналитические исследования и всё время ориентирую людей, которые у меня работают — а точнее со мной дружат и работают, — на то, чтобы только так всё вести. Но эта конспирология слишком очевидна, чтобы вообще сказать, что ее не надо обсуждать. Так нельзя.
Дмитрий Куликов: Да, ну и не такая уж конспирология, Саша, много с тобой это обсуждали. Вот моя точка зрения на этот вопрос, он важный. Снимут все эти ограничения в Германии?
Александр Сосновский: Несомненно, теперь уже к этому идет.
Дмитрий Куликов: Просто снимут, потому что Германию иначе на войну не отправить. Она должна будет повторить в отношении тех, кто туда понаехали сейчас, то же, что было в 1930-е годы в отношении евреев. По материалу, может, не так, по логике — она должна будет это повторить и отправиться на новую войну. Поэтому снимут все ограничения. Но может быть, не в первом ряду.
Александр Сосновский: Правильно вот это насчет суда.
Сергей Кургинян: Да, суды. И, кстати, к этому вопросу. Вы же знаете, что всегда сквозь зубы говорилось так: «Муссолини, Франко — ну это еще ничего».
Александр Сосновский: Это лайт-версия.
Сергей Кургинян: Да, это «лайт-версия». Вот нацизм — да. Освенцим — понятно. А теперь «фактор» снимают. Фактор снимают прямо на глазах: «Ты только пикни мне про холокост, отвратительный убийца палестинского народа, я тебе покажу!» И это говорится прямо. И говорится это либеральной, в том числе американской еврейской элитой. Это не говорится только какими-то там антисемитами. Другие силы введены в игру.
Дмитрий Куликов: Прошу вас, Малек.
Малек Дудаков: Замечательно. Давайте всё-таки продолжим наш разговор про большую международную политику. Про Ближний Восток мы уже немножко поговорили, про Европу, про противостояние с Западом. Я предлагаю еще поговорить про регион Индо-Тихоокеанский, как сейчас его модно называть. 2024 год начался с выборов на Тайване, 13 января они прошли. Хоть у нас многие эксперты прогнозировали некую эскалацию, неожиданное развитие событий, тем не менее всё, на мой взгляд, вполне ожидаемо произошло. Победил председатель правящей партии, и никакой очевидной моментальной эскалации все-таки не случилось. Тем не менее для американцев этот регион остается приоритетным, уже вы правильно упоминали, Филиппины и все остальные страны региона, куда они постепенно поставляют и вооружение и усиливают свою группировку, то есть какой-то будущей эскалации здесь исключать нельзя.
Вот ваш прогноз, осторожный прогноз на год, на два, на три дать по поводу развития событий именно в Индо-Тихоокеанском регионе, даже не только Тайвань, можно и Филиппины упомянуть, и там все остальные какие-то острые точки возможного будущего холодного или горячего конфликта.
Сергей Кургинян: Когда-то Черчилль сказал по поводу Хрущева: «Этот парень напоминает мне человека, который пытается перепрыгнуть пропасть в два прыжка. А на что он там опереться хочет, непонятно». А потом сказал: «Ну что тут особенно комментировать? Политическая борьба в России напоминает драку бульдогов под ковром. О результатах можно догадываться по выкидываемым трупам». Китайская Народная Республика, которая всегда будет иметь в качестве критериев своего существования только китайские национальные интересы и ничто другое, тем не менее сейчас находится в позиции, которая для нас очень важна. А мы можем наблюдать за тем, что происходит в Китайской Народной Республике, только вот этим почти черчиллевским способом, да и то с крайней деликатностью.
Я хочу обратить внимание на два обстоятельства. Категорически нельзя недооценивать фигуру Си Цзиньпина. Это не один из моментов в китайской истории, где всё время лидеры сменяют друг друга, правит Компартия и так далее. Это уникальная фигура с уникальными представлениями о китайской судьбе. Это первое.
И второе, что-то там произошло под ковром в стратегических ядерных вооруженных силах Китая. Не совсем то, что пишет уважаемый «Коммерсант» или кто-нибудь еще, это огрубленные версии. Но ясно, что расстрелы были, что они прошли тихо, как всё в Китае, и что китайцы вообще не любят, когда обсуждают их внутреннюю кухню.
Малек Дудаков: Прошу прощения, Вы имеете в виду этот скандал с водой в ракетах, да? Который якобы американцы слили в прессу.
Сергей Кургинян: Публично это, по-моему, в основном у нас «Коммерсант» обсуждал, но ссылаясь на «Блумберг». Всё это вилами по воде писано, потому что в Китае всё происходит на глубине. Что что-то там с ракетами не вполне — да, и что Си Цзиньпин это задавил в лучших сталинских традициях, только мягче — и никто не пикнул. Поэтому внутри этого процесса идет такая неукротимая борьба, которая является главным фактором всего Дальнего Востока.
Главный фактор Дальнего Востока — кто победит в большой внутрикитайской игре, она же мировая. Это первое. Второе, вот кто там победит, то там и будет на этом Тайване, потому что, скажем, извинившись за избыточную эксцентричность сказанного перед китайским народом и руководством, разница между Гоминьданом и сегодняшней Коммунистической партией Китая может быть определена только на специальных политических микроскопах. Ее де-факто нет. Или, иначе говоря, выйдя вперед сумасшедшим образом, Китайская Народная Республика взяла на вооружение фактически стратегию Гоминьдана, суть которой — невероятно мощное государственное регулирование рыночной экономики.
Это же всё время вопрос простой — если рынок, то как мы его будем регулировать? Как-то неудобно, да и неприлично — мы вроде либералы. А на Тайване Гоминьданом было прямо сказано, что нам на это глубоко и с прикладом, мы будем регулировать как хотим. И то же самое, по существу, было сказано в Китае. Хотим — отпускаем, хотим — натягиваем поводок, хотим так, хотим так. «Вы всё ждете нашего кризиса, — говорят китайские товарищи. — Вы ждете кризиса, потому что вы считаете, что мы Америка, и что когда мы увидим, что у нас плохо на рынке недвижимости, мы начнем хлопать глазами и думать, как эти коллапсы отрегулировать. А мы в этот момент включим механизмы государственного регулирования, и все умоются». И это железное китайское правило, и Си Цзиньпин выступает как человек, у которого есть какие-то очень личные планы по тому, что он называет китайским величием и китайской судьбой. И это не только то, что говорится.
Поэтому считать, что Тайвань вечно будет болтаться на том поводке, который есть, нельзя. Но тут есть второе качество китайской политики. Они никогда не торопятся. Для китайцев понятие времени существует совсем не так, как для европейцев. Это не одно и то же время. Там счет идет на любые периоды времени. Значит, если для того, чтобы нарастить эту мощь еще на 15–20%, нужно будет пять лет — значит, пять лет. Если семь лет — значит, семь лет. И примут этот Тайвань в объятия, и дадут ему преференции, и скажут, что братья, и никто не пикнет — если не развяжут ядерную войну.
Теперь, чем это грозит Соединенным Штатам? Китай грозит Соединенным Штатам только одним — что он будет всячески отстаивать самые либеральные глобалистические представления о свободном рынке и обо всем прочем во внешнем мире. Вот он будет либеральнее всей Америки в этом вопросе, потому что чем это либеральнее, тем быстрее Китай берет мировую экономическую власть. Ему либерализм нужен как средство мировой власти, и он ее берет. Они начинают сегментизировать рынки, создавать протекционизмы и всё прочее. Глобальный рынок разрушают американцы, понимая, что китайцы на нем побеждают. Они не могут бесконечно это терпеть и не потерять власть. Я не верю, что англосаксы сдадут власть. Значит, будет усиливаться альянс с Японией, с Южной Кореей.
Теперь мы смотрим на заявления по поводу Кореи. Но это именно тот случай, когда конспирология выпирает в виде фактов реальной политики. Но мы не понимаем, что там произошел взрыв идеологический, взрыв невероятной силы со всех сторон. Что вся эта концепция единой Кореи — рухнула с двух сторон. Что сначала ее обрушили американцы, а потом очень осторожный северокорейский лидер сказал, что всё — к чертям собачьим. «Вот я беру это, выкидываю — эти договоры о единой Корее? Что, увидели?» Все увидели.
Значит, с одной стороны, процессы идут безумно мягко, с другой стороны, идут они с ошеломительной скоростью, а с третьей — нельзя развязать этот узел, не отпустив Японию в свободное ядерное плавание, не придав еще что-нибудь Южной Корее, не подгребя еще что-нибудь и, конечно, не ведя длинные унизительные шуры-муры с Индией, которой будут предлагать всё, что угодно — за то, чтобы вписаться в американский фарватер.
Я просто знаю это по практике диалогов в Индии, в которой до коммуны я очень часто бывал. Я просто знаю, что индийцы относятся к этим предложениям с большой осторожностью, но не без внутреннего аппетита. Все сейчас хотят одного — все хотят национальных интересов. И тут я хочу сказать одну для меня самую кричащую вещь, которая почему-то недопонимается, как мне кажется.
Американский глобалистский мир — это полный ад, это мерзость расчеловечивания, это чудовищное уничтожение человека, и это вполне себе заслуживает понятия «враг человечества», весь этот постмодернизм и прочее. Но когда кто-то говорит, что многополярный мир будет мирным и спокойным, у меня это вызывает глубочайшее внутреннее изумление. Ну что вы, что вы! Россия, приготовься к тому, что будет! Многополярный мир — когда воюют не как в биполярном мире в годы холодной войны, не то, как СССР с Америкой всё разруливали, — это когда война будет всюду: между Индией и Пакистаном, между Китаем и Индией, между Афганистаном и Ираном, между Турцией и Ираном, внутри всей этой Африки, между какой-нибудь Венесуэлой и соседними странами. Многополярный мир — это множественная война на протяжении десятилетий.
И вывод из этого один: к этому придется идти — и готовиться. А готовиться можно, только переводя страну на те рельсы, которые позволят ей в этом многополярном мире оказаться настолько сильной, чтобы ее никто не пробовал на зуб.
Василь Вакаров: Сергей Ервандович, здравствуйте. Закончился Давос. И действительно, Вы абсолютно правы, троица украинцев или представители Украины — Кулеба, Ермак и Зеленский — заявляют: «Дайте нам оружие и деньги, мы завершим работу». После этого всё, что творилось на территории Российской Федерации — в Ленинградской области, Туапсе, Орле и так далее — две спецслужбы украинские, СБУ и ГУР, соревнуются, заявляют: «Это мы сделали». — «Это мы сделали». — «Нет, это мы сделали». — «Нет, это мы сделали».
Наконец, Зеленский подписал указ о том, что, оказывается, здесь есть истинные исторически украинские земли.
На которых живут как раз такие украинцы, которых нужно освободить. И после этого финалом, к сожалению, является выстрел двух ракет, трагедия, в которой погибли все наши люди. Я к чему это всё веду? К тому, что, к сожалению, я соглашаюсь с Вами, что нынешняя украинская власть превзошла в цинизме ту, которая была в декабре. Потому что некто Лубенец, омбудсмен, заявляет: «А мы не знаем, в этом самолете вообще были люди или нет? Там вообще украинцы летели? Вообще кто там? Мы не знаем».
И не только Европа, но и Соединенные Штаты Америки, и всё то, что называется «либеральный мир», на это никак не реагирует. Такое впечатление, что вообще ничего не произошло. Ну Россия что-то пытается сделать. И вот мне кажется, что украинское общество переродилось, или, что называется, переформатировалось, причем в то, что называется бандеризм. А как России быть с тем, что называется нынешняя Украина и нынешнее украинское общество? Какой-то выход есть?
Сергей Кургинян: Спасибо, Василь. Во-первых, за то, что это напомнили про это трагическое событие. Все знали всё. Они подтянули к границе «Пэтриоты» — это их тяжелые ракеты. Эти ракеты могут, прошу прощения, пукнуть без распоряжения ГУР? Это же не бухну́л какой-то бандеровец и из «Стингера» долбанул — и попал, «славный» украинский хлопец. Это же тяжелое оружие. А они знают каждую цифру, кто летит в самолете. По-видимому, они знали еще и о том, что в этом самолете будут лететь какие-то важные для них русские, которых очень надо уничтожить.
Дмитрий Куликов: Ну об этом они почти официально сказали. Кто это? Юсов сказал?
Сергей Кургинян: Значит, им плевать на этих парней. Но тут есть еще одно обстоятельство: им-то плевать, а этот клоун, который руководит такой жесткой рукой, — он же хотел спектакля. Эти украинцы должны были прилететь, он должен был со слезами на глазах сказать: «Я лично вас освободил! Я отдал кровавому путинскому режиму литр крови своей за то, чтобы вы вернулись в семьи!» Всё это шоу было запланировано. Но ему кто-то это перебил. И вот — раз! — и не будет шоу.
Значит, это изнутри-то уже на каком кровавом градусе находится? Мне скажут, «бывают случайности». Согласен, всё бывает. На войне девяносто процентов надо списать на случайности. Но не сто! Ну невозможно же всё списать! И это первое.
Второе. Если внимательно посмотреть, как идут атаки по российским территориям, то совершенно понятно, что это наращивается, и наращивается стремительно.
Меня гораздо больше беспокоит в этом смысле (притом что это всё трагично и чудовищно), что надо быстро закрываться с точки зрения ПВО. И можно — и уже начали говорить о том, как именно закрыться. И закроются.
Я верю в то, что рано или поздно все разумные действия будут сделаны. Хотелось бы, чтобы раньше. При этом, например, то, что происходит в жилищно-коммунальном хозяйстве — это тоже тревожные вещи. Это всё говорит о том, как мы должны относиться к украинскому эксцессу. Мы должны к нему относиться до конца как к экзистенциальному. До конца. Вот нет цены, которую мы не можем заплатить за победу. Я имею в виду не человеческие потери. Я совершенно не понимаю и сейчас, почему тем не менее мы, заявив одни цифры военных расходов, потом сами называем другие. Но я-то считаю, что нужны третьи, что ничего плохого не произойдет, если Россия перейдет на десять процентов, пятнадцать процентов военного бюджета. 10–15% бюджета, которые будут вложены в оборону, ничего не изменят в жизни простых людей и никакой инфляции не создадут. Весь вопрос заключается только в том, что мы всё время преуменьшаем украинскую угрозу.
Мы должны вести себя спокойно, мягко. Мы не можем позволить себе сейчас каких-то резких разворотов. Мы такие, какие мы есть, и мы от этого «такие, какие есть» в новую эпоху будем двигаться десять лет. Но мы должны двигаться в эту сторону, понимая, что с нами играют смертники. С нами играют люди, которые взяли подряд на наше уничтожение: они сегодня говорят об этих территориях, завтра будут говорить о других, они уже рассматривают своей единственной задачей уничтожение российского государства. Все разговоры о том, что это на них напали, а они «хотели мира и дружбы с Россией» — это наглая подлая ложь. Они всё время шипели, как клубки гадюк, о том, что «московиты должны развалиться», что их только развал интересует, что только внутренние процессы их спасут. И что тогда они в Кремле придут к власти и уничтожат всех так, как никакому Гитлеру не снилось.
Ну так к ним и надо относиться! Вот как они предъявляют, так и надо относиться. Не надо говорить «собака лает, ветер носит», «понты дороже денег» — мол, болтуны, театральные люди в чем-то. Внутри там есть всеобъемлющая ненависть и желание добить до конца. Ну так, значит, тех, кто хочет это сделать с тобой, надо довести до состояния, когда они всё поймут. Всё до конца. А это можно сделать, только наращивая существующую Россию, а другой у нас не будет. Мы тридцать лет шли определенным путем. Существующая Россия с, как мне лично представляется, трехмиллионной профессиональной армией, полностью профессиональной, и развитие оборонного комплекса до таких размеров, при которых все откроют рот и скажут: «Батюшки, что русские творят!»
Потом это надо использовать разумно и максимально мягко. Поставить происходящему мат — и дальше двадцать пять лет разбираться с результатами своей победы, с которыми еще придется разбираться. И понимать: всё, ты заехал на эту территорию, ты назад не выедешь.
Человек раздувает огонь под трехногим котлом. Средневековая миниатюра. 1300–1340
Это необратимый процесс. Украина запустила необратимый геополитический процесс и необратимый процесс трансформации Российской Федерации. Необратимость трансформации Российской Федерации и необратимость геополитического процесса есть единое целое. В конечном итоге внутри этих компонентов ставкой является — быть гуманизму или нет в XXI веке, быть ли человечеству как собственно человечеству.
При таких ставках в игре забыть надо обо всех мелких радостях. Тем более что никто не призывает, чтобы опустели полки магазинов. Будут полными полки магазинов и всё будет. Главное — точно понять, кто тебе противостоит, и не делать по этому поводу фигур умолчания или преуменьшения. Давно говорю, что самое опасное — фигуры преуменьшения. Там наверху очень сильные и бесконечно темные жестокие люди — их надо показать. И на это надо ответить. У русской души на это сила есть.
Дмитрий Куликов: Кто-то окажется на стороне нацизма с Украины вместе с территорией, а кто-то на стороне антинацизма. Вот и всё, что там произойдет, по сути. И главное — не ошибиться, каждому не ошибиться, выбирая сторону. Вот я от себя бы так ответил.
Сергей Кургинян: А я, отвечая Вам, скажу. Нам объявлена война на истощение и уничтожение — мы ее принимаем. И мы будем в этом предельно бережны. Президент России сказал: «Мы что, теперь будем сами уничтожать большие скопления мирного населения, что ли? Мы не будем этого делать». Он сказал: «У меня всё внутри кипит, но я этого делать не буду». Но мы сделаем так, что объявленная нам война на истощение нами будет выиграна с соответствующими последствиями. И мы постараемся сделать эти последствия минимально трагическими для братского украинского народа. Но кто не спрятался — мы не виноваты.
Дмитрий Куликов: Сергей Ервандович, еще вот один вопрос, очень содержательный разговор, масштабный, сегодня у нас произошел. И у меня родился вопрос, на который я ответа не знаю, а он мне кажется важным. Вот у всего, что Вы описали, у всех этих процессов разномасштабных, есть свое время. Тем более вы выделили, например, что китайское время течет совсем по-другому, нежели у всех остальных. Или китайский человек — это совсем другой человек, чем наш человек. Но кроме вот этого разграничения, у всего есть свое время. Вот если посмотреть на картину, которую Вы нарисовали, у тех сил, которые стоят за подготовкой нацифицированного социума — вот так его пока абстрактно назовем в большом масштабе, — у них какое время?
Сергей Кургинян: Одиннадцать лет.
Дмитрий Куликов: И сколько у них его есть?
Сергей Кургинян: Одиннадцать лет.
Дмитрий Куликов: Успеют или не успеют?
Сергей Кургинян: Одиннадцать лет.
Дмитрий Куликов: А почему одиннадцать?
Сергей Кургинян: Они сами называют. Они сами называют именно тот момент, когда это всё кончится. 2035 год просто стоит на стратегических картах. У них одиннадцать лет, чтобы этот процесс завершить. Это очень мало, они проигрывают. Они не могут этот фарш западный, который они создали, этого потребителя так быстро высушить до нацистских характеристик, не могут. Сопротивление большое. Но те, кто им противостоят, они ничуть не лучше. И в этом смысле мы не обсудили «вирус X» и всё, что происходит вокруг него. Когда так начинают говорить, ждите следующих демаршей.
И те, кто говорят о средних войнах с такой нацификацией, о ядерной войне и о биологическом уничтожении большей части человечества — это разные группы. Их конфликт тоже надо видеть, и, возможно, им можно в какой-то степени управлять. Так, чтобы все съели друг друга. Но я думаю, что на самом деле их решимость любой ценой уничтожить нас — очень велика. Только ошеломительный образ России, которую никак нельзя укусить, может заставить их перейти к позиционной ненависти и к долгой игре, в это, пусть ненавидящее, но не атакующее состояние.
Каждая наша слабость, каждая наша легкомысленность, каждый наш неуспех внутри страны, каждая наша ошибка оборонная или внешнеполитическая — будут рассматриваться ими как сигнал к нападению. Это называется провоцирующая слабость. Это есть угроза уничтожения человечества. Россия и по внутренним причинам, и по общечеловеческим не может позволить себе одного — провоцирующей слабости. А значит, она должна становиться новой, будет становиться новой, она должна делать это мягко, без перегибов, без шараханья из крайности в крайность, но неумолимо, постепенно и до конца. У нее нет выбора, а она хочет жить. Я твердо знаю, что воля к жизни есть — а это главное.
Дмитрий Куликов: Спасибо Вам огромное, Сергей Ервандович, за этот прекрасный разговор, спасибо большое! Я благодарю коллег за участие в программе.
https://rossaprimavera.ru/article/1093738d
Итальянцы уже зигуют — следующие немцы
Подготовка Запада к уничтожению России не будет эффективна только в одном случае: если они увидят какое-то русское чудо — русское восстановительное чудо, с каким-то вдруг появлением такой военно-духовной мощи, которая для них немыслима
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №571 / 3 февраля 2024
Кристофер Невинсон. Рассвет. 1914
Сергей Кургинян в передаче «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 26 января 2024 года
Анна Шафран: Сергей Ервандович, наши враги не дремлют, и на этой неделе начались большие масштабные учения НАТО, Steadfast Defender — 2024 называются — «Стойкий защитник — 2024». Девяносто тысяч личного состава, 31 страна принимает участие и, как заметил зам. министра иностранных дел России Александр Грушко, проведение учений такого масштаба знаменует собой окончательное и бесповоротное возвращение НАТО к схемам обеспечения холодной войны, когда процесс военного планирования, ресурсы и инфраструктура затачиваются на конфронтацию с Россией. Понятно, что здесь параллельно еще решается наверняка и задача разогревания панических настроений среди своего собственного населения — там в Европе нужно как-то оправдываться за неуспехи на украинском направлении и чем-то прикрываться.
Предлагаю сегодня об этом поговорить. К чему ведут наши западные «непартнеры»? Здесь же можно вспомнить тему заключения двусторонних договоров о гарантиях безопасности между Украиной и каждой отдельно взятой западноевропейской страной, то есть когда речь идет уже не только о НАТО, но и о двустороннем сотрудничестве. Явно они что-то новое готовят — что?
Сергей Кургинян: То, что учения таких масштабов действительно не проводились со времен холодной войны и что это в значительной степени возвращение к этой самой холодной войне — очевидно. Но тут ведь главный вопрос, мне кажется, не в этом. А в том, что эти все учения — они какие цели-то преследуют? Они могут быть чисто фиктивными, так сказать: «Мы вас пугаем, мы говорим, как мы сильно к чему-то готовы». Они могут иметь более-менее функциональный характер.
Если они имеют функциональный характер, то они разминают тему возможности включения сил НАТО в конфликт России и Украины, и это было бы крайне печально.
Но у меня нет ощущения на сегодня, что наших западных… противников, что наших врагов в принципе не устраивает то, что происходит на Украине. Говорится очень часто о том, что их не устраивает, что провалился контрнаступ, но это очевидно. Что у них проблемы со снабжением украинской армии — это тоже очевидно. Но всё это проблемы, которые вообще возникли в результате того, что этот самый коллективный Запад (НАТО и все прочее) — ни к чему такому, что началось между Россией и Украиной, были не готовы. Они принципиально это всё не рассматривали.
В этом смысле, как мне кажется, то, что происходит в виде вот этих учений, этого «Стойкого защитника» — есть проверка себя на вшивость, проверка возможностей собственной армии и всего НАТО в целом: оно-то к чему-нибудь, кроме ядерной войны, готово или нет?
Анна Шафран: А у них сомнения?
Сергей Кургинян: Да, у них сомнения. Мне кажется, что у них сомнения. Британская армия разваливается. Они не могут набрать достаточное число людей, они очень сильно зависли по гонке технологий, они очень сильно расслабились в связи с тем, что произошло поражение Советского Союза в холодной войне, ну, а значит России, потому что советские, русские — это всё синонимы.
Рассмотрим в этой связи некоторые вопросы, например, того, что происходит с их военной компонентой, вот этими знаменитыми «Томагавками». «Томагавки» были созданы очень давно для ядерной войны, а потом были оснащены какой-то обычной начинкой, взрывчаткой. И в этом смысле они представляют собой такие здоровенные более-менее управляемые бомбы — и не более того. С помощью этих бомб они гордо разбирались с маленькими странами, они их бомбили сверху. Страны ужасались, говорили, что «Томагавки» теперь «поистребляют всё население» и так далее.
Так это происходило до 2003 года, до войны в Ираке, когда они долбанули «Томагавками» в большом количестве — и вскоре выяснилось, что их уже не хватает.
Пабло Пикассо. Война
Теперь события на Украине говорят о том, что подобного рода ракет — если война дальше будет развиваться в том же ключе — хватает на десять дней. Ну может быть, на месяц, — но не более. В этой связи хотелось обратить внимание на то, как именно руководители НАТО готовят население Европы. Они говорят: «Вы не можете надеяться только на армию и бизнес, у вас у всех должны быть фонарики на батарейках, у вас всех должны быть другие вещи, которые позволят вам выстоять в первые тридцать часов после начала войны». То есть они их готовят не просто к войне, а к тому, что, прошу прощения, в другие времена называлось тотальной войной.
Значит, у них самая главная проблема — это проблема собственного населения. Не в смысле того, будет ли это население лояльным по отношению к войне, а в смысле — у него мотивация-то какая? Есть порох в пороховницах? А где, собственно, он есть? В Англии они не могут набрать достаточное число военного персонала даже для своих кораблей. Во Франции кризис военной мотивации столь же очевиден. Может ли подняться Германия — неясно. И в этом смысле, когда Зеленский им говорит: «Раз Украину подняли, а вы все там, то вы нам давайте оружие, потому что в противном случае у вас вообще защитников нет», — так в этом же есть какой-то смысл. И они хотят проверить себя: а они-то что могут?
Дальше. Вот Вы говорите совершенно справедливо, что тридцать стран — в этом есть какая-то внешняя могучесть, такой пузырь: «Тридцать стран идут вместе — огромная коалиция». А тридцать стран — это не только «мы вместе о-го-го». Это бардак. Причем большой. Управляется эта машина плохо, никаких действительных тридцати стран нет, есть серьезные вооруженные силы Соединенных Штатов Америки. Всего остального — так сказать, «с гулькин нос»: по сусекам что-то там наскребают со всех остальных стран, которые, вообще-то говоря, не находятся на сегодняшний момент в военно-мобилизационном состоянии.
Европа в этом состоянии не находится, и ее хотят в него привести. Но для того, чтобы в это военное состояние привести Европу, нужно несколько лет. А на эти несколько лет вполне устраивает то, что происходит в русско-украинском конфликте. Значит, эти гаврики перешли в глухую оборону, мы двигаемся по понятным причинам с очень малой скоростью. У нас СВО, у нас не тотальная война отнюдь, а что-то другое. Мы впервые осознали, что это совсем другая война, что все эти беспилотники, космос и очень многое другое — они фактически не создают условий скрытого перемещения человеческих масс, нанесения каких-нибудь ударов, неожиданных для противника.
Очень многие ключевые парадигмы в виде военной стратегии, которые существовали на протяжении тысячелетий, обрушились в ходе этой войны. Кроме того, огневая мощь, которая в ней используется, — она в страшном сне не снилась Западу, а поскольку мы копировали Запад… Я прямой свидетель того, как это делали некоторые консультанты Сердюкова, которые говорили: «Никогда такой войны не будет, и всё, что под нее готовилось, надо уничтожить»…
Анна Шафран: Сергей Ервандович, Вы сейчас упомянули момент того, что наши оппоненты — истеблишмент имеется в виду — начали готовить собственное население к тотальной войне, и речь идет о военно-мобилизационном состоянии. А вот само это европейское население — оно вообще не утратило ли ту пассионарность, которой некогда обладало? И вообще вот мы привыкли к тому, что в целом состояние европейцев нынешних характеризуется словом «импотенция»: политическая, социальная и так далее. И это очень ярко было видно еще в доковидные времена, когда можно было туда отправиться на экскурсию и посмотреть, как ведут себя коренные европейцы — автохтонное население — и пришлые мигранты: арабы, африканцы и так далее. Большая разница. А что здесь?
Сергей Кургинян: Почему-то для большей части наблюдателей решение Верховного суда Италии оказалось, по существу, малозначимым событием на фоне всех этих учений. Мне кажется, что в стратегическом плане это есть некая фигура относительного отвлечения внимания от чего-то более существенного.
Анна Шафран: Давайте слушателям тогда напомним. Верховный суд Италии разрешил…
Сергей Кургинян: …разрешил фашистское приветствие.
Анна Шафран: Да. На митингах.
Сергей Кургинян: Да, на митингах — если оно не угрожает стабильности Италии и если в нем нет призыва к восстановлению запрещенной фашистской партии, но это всё фигуры речи. Кто будет определять, угрожает оно или не угрожает? Зигуют они!
Анна Шафран: Но суть в том, что они это разрешили.
Сергей Кургинян: Зи-гу-ют! Уже итальянцы зигуют. Следующие — немцы. Значит, если это население надо разогреть, то его ни «слева» и ни с «центра» не разогреешь. Его разогревать надо с «ультраправа», то есть Европу надо снова фашизировать. И тогда давайте рассмотрим некую, может быть, как кому-то покажется, слишком экзотическую версию, но версию, в которой я лично абсолютно убежден. Я совершенно не собираюсь эту свою абсолютную убежденность транслировать остальным в виде истины в последней инстанции. Но всё-таки фашизация Украины произошла? Она действительно произошла. Эта фашизация Украины начала перестраивать Европу в военно-мобилизационном ключе? Начала. Вот эти учения — это часть перестройки Европы на военно-мобилизационный лад. Так же, как призывы руководства НАТО обзавестись фонариками и всем прочим.
Следующий вопрос. Этот перевод — если он рассматривается более или менее серьезно — он может быть не фашистским? Отвечаю: нет, он может быть только фашистским. Значит, тогда этот запуск Украины в фашистскую сторону — это первый этап чего? Запуска Европы в фашистскую сторону. А куда еще? Единственные, кто готов внутренне снова, как боевой конь при звуке трубы, проснуться — это фашисты.
Далее. Следом за Украиной вторым кольцом этого выстраивающегося европейского альянса является Восточная Европа: Прибалтика, Румыния и так далее, — которые, во-первых, гораздо больше под контролем американцев, и во-вторых, гораздо более склонны к фашизации. Даже когда они были в этом социалистическом состоянии, внутри была ненавидящая социализм часть, отчасти либеральная (она быстро сдулась), а отчасти, конечно, фашистская. Коммунизм и фашизм — антагонисты, и никуда не денешься: «Как два различных полюса…» — не зря пелось когда-то.
Значит, они всплыли на поверхность и ждали своего часа, потому что были либералы — «мир во всем мире», «конец истории»… Если всё это отменяется, то кто становится бенефициарами этих изменений в Восточной Европе? Фашисты — это просто видно невооруженным глазом, — которые договорятся с фашистами на Украине. Значит, Украина — это запускающий фашизацию механизм в мире. Не напрямую, что все начнут сразу зиговать, а через эту мобилизацию.
Теперь тем не менее в Италии уже можно зиговать. А как это объясняет военное руководство Италии и НАТО? Почему надо зиговать-то? Говорят: «Потому что мы должны одинаково относиться с величайшим почтением ко всем воевавшим. Не важно, в каких войнах они участвовали — это всё наши солдаты, они гибли, они сражались, и мы должны к ним относиться с великим почтением». Но это просто означает, что с великим почтением надо относиться к армии рейха и дивизиям СС.
Значит, вопрос не только в том, какой сегодняшний балбес будет зиговать, если ему разрешили. Ему пока запрещали, он держался в рамках — теперь его с поводка спустили. Значит, он будет это делать более бурно. А вопрос в том, что военные — военные, а не пацаны зигующие! — уже говорят не о каких-то там зигованиях, которые тем не менее, хотя и очень существенны, но относительно мелки, а о почтении ко всем воевавшим. Значит, к армии Муссолини. Можно ли почтительно относиться к армии Муссолини и не относиться почтительно к самому дуче? Конечно, нельзя.
Но это же означает Антонеску, это же означает и прибалтийских всех этих лидеров, в конце концов это означает фюрера — к нему тоже надо относиться с глубоким почтением. Это же солдаты рейха — они воевали, они гибли, они сражались, они стояли. А против кого они сражались? Они сражались против орков под названием русские. Против самой страшной силы XXI века.
Идет колоссальная идеологическая перегруппировка сил, идут медленные и неумолимые сдвиги внутри ментальности этого населения. Идет уничтожение вот этих бывших либеральных групп с заменой их группами, в которых они фактически восстановят заодно военно-мобилизационную способность — и рейх.
И тут, конечно, разговор о том, что эти правые группы сегодня, они антиамериканские и говорят: «Не надо воевать, так поддерживать Украину», — «Альтернатива для Германии» и так далее. Это сегодня. А завтра эти люди станут воскресителями военного духа Европы. А что такое военный дух Европы? Это дух Гитлера. Другого духа нет.
Анна Шафран: То есть это ответ на вопрос, который я задала относительно вот этой вот неспособности к каким-либо действиям после десятилетий разнеженности?
Сергей Кургинян: Да. Теперь мы — я иронически имею в виду под «мы» европейцев — пытаемся избавиться от разнеженности. Раньше говорилось: «А фигли нам от нее избавляться, если есть американцы — они за нас повоюют!» Скоро придет Трамп, воевать придется самим. Значит, Европа прямо и неумолимо, хотя и достаточно медленно, сдвигается в фашистскую сторону. Это не произойдет сразу, но тогда возникает вопрос, который я когда-то уже ставил: а что происходит-то?
По этому вопросу когда-то у меня состоялась… Уже Горбачёв не был президентом СССР, но еще очень хорохорился. Шел 1992 год. А я его умел как-то исключительно злить, он на меня довольно остро реагировал: покрывался пятнами, полемизировал, переходил от «Сергей, Сергей» к «Сергей Ервандович», когда был особенно злой, — а тут я его разозлил сильно. И он мне на это ответил (я уже это говорил как-то): «Ты, — говорит, — умный человек, Сергей Ервандович, и даже относительно волевой, но когда ты еще кропал диссертацию в Институте океанологии, я уже встречался (внимание, цитирую!) в Париже с двадцатью двумя очень умными и очень влиятельными людьми, которые мне сказали: „Михаил Сергеевич, Европа мертва (к вопросу о том, что Вы говорите, „разнежена“) и будет мертва, пока не закипит русский котел». Я цитирую дословно. Ну, я ему еще тогда сказал: «А что будет в котле-то кипеть русском? Шурпа готовиться там будет, щи или украинский борщ?» Даже сказал про борщ. Он ответил: «Ну, ты шутишь, а я тебя предупредил». 1992 год.
Значит, то, что мы называем то СВО, то русско-украинский конфликт, то денацификация, — они называют «русский котел». Русский котел закипел — и они поддерживают в нем определенную температуру. Поставили больше оружия — выше температура, ниже — меньше. Такая конфигурация, другая конфигурация… И это напоминает только великое произведение Шекспира, в котором ведьмы варят нечто в котле, и одна говорит: «А я подую в решето» — «Благодарю тебя за то». Вот этот котел темный начинает закипать, он уже булькает. Второй котел — ближневосточный. Будет закавказский, поверьте, и будет дальневосточный. Вот это есть то, маленькой частью чего являются вышеназванные учения.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, небольшое лирическое отступление. А как же быть тогда со всеми этими многочисленными мигрантами, которые в таком числе в Европе уже сегодня присутствуют и которые во многом начали диктовать свою повестку? Ну, мы знаем эти случаи, когда некоторые европейские города чуть ли не оккупированы полностью. И, например, самое популярное имя, которое дается рождающимся младенцам мужского пола, —Мухаммед.
Вот это — фашизация и военная мобилизация против тех условий, в которых Европа существовала последние десятилетия, — это же не может не столкнуться рано или поздно?
Сергей Кургинян: Фашизация — очень сложный процесс. Фашизировать то население, которое мы знаем, это задача либо невыполнимая, либо выполнимая с очень большим трудом. Для того чтобы эту задачу решать, кто нужен? Нужен враг внутренний. Нужны евреи. Евреев нет.
Анна Шафран: Но в нашем случае условные евреи, которыми будут…
Сергей Кургинян: Главный вопрос заключается в том, что люди не очень ясно понимают, к сожалению, — наши соотечественники и не только, — что происходило после победы в Великой Отечественной, или Второй мировой, войне, после 9 мая 1945 года с евреями. Они пытались вернуться в Париж, Прагу, Варшаву и другие места, естественно считая себя пострадавшей стороной, которая имеет право вернуться, раз ее враг разгромлен. И вот тогда начались погромы. «Освенцим» и всё прочее — это одна история. А другая история —судьба еврейского населения Европы после победы во Второй мировой войне.
Тогда начались погромы в Чехии, в Польше, и евреи побежали куда угодно сломя голову, понимая, что их сейчас опять резать будут. Меньше об этом говорится во Франции. Это было частью истории создания государства Израиль. Я всё время говорю, что песня «Летят перелетные птицы» была написана в 1949 году, и ясно было, кто имелся в виду под перелетными птицами — те граждане Советского Союза, которым Сталин разрешил перемещаться в Израиль.
Значит, Европа к своим евреям относилась всё время очень плохо, и они это чувствовали. Гитлера Европа в этом смысле поддерживала. И широким слоям французского буржуазного населения, не вошедшего в движение Сопротивления (главной частью которого была компартия Франции, ее называли «партией расстрелянных»), — этой части населения Гитлер нравился. Петену он внутренне нравился, и желания сопротивляться этому особенно не было.
Европа легла под фашистов сладострастно. И потом, когда этих фашистов разгромили… Ну, сейчас можно что угодно переигрывать, но уж такое количество данных, что сомнительна возможность так промыть мозги всего населения. Когда советский солдат-освободитель этого нациста — гитлеровского и совокупного — прикончил, началось другое.
Значит, для того, чтобы сейчас заново начинать разогревать нацизм, евреев нет. Их нельзя назад переселить туда. Тогда нужен какой-то субстрат, который займет место евреев. Совершенно не важно, как он называется, но внутренний враг нужен.
Тогда внутренним врагом становится мигрант. А он вполне себе на эту роль готов. Он это местное европейское население заслуженно презирает. Он никаким образом не хочет ассимилироваться (забыли про «плавильный котел» Соединенных Штатов). Он не ассимилируется. Он начинает представлять социальную и прочую угрозу. Он в условиях ухудшения экономики оказывается конкурентом на рынке рабочей силы. Его в каком-то смысле надо, тем не менее, подкармливать. Тогда возникает вопрос: а зачем он нужен? Он не нужен. Но сделать из него до конца врага и начать его выдавливать — это большая работа. Медленная.
Русский котел, он же события на Украине, всё будет подогревать медленно. Это такое, знаете, блюдо, которое готовится при умеренных температурах. Чуть-чуть, еще, еще: вот мы сказали, что итальянские военные (мы же знаем, кто такие итальянские военные, где они воевали) — это тоже герои. И немецкие военные — это тоже герои. А что же мы можем сделать? Единый героизм… А вот мы подтвердили зигование, а вот мы это и это сделали. А вот эти центристы в Германии вышли против «Альтернативы для Германии»… Чем больше они будут выходить, тем сильнее будет позиция «Альтернативы для Германии». А вот будет вопрос, что делать. А вот начнется военная антирусская истерия.
И кто будет воевать с русскими, «которые всех погубят»? Шведы говорят: «Мы должны готовиться к войне, русские нас уничтожат опять». Поляки говорят то же самое. Везде кто будет воевать? Кто возьмет оружие и начнет это делать? Те же бандеровцы, но только в другом разливе. Все эти закладки фашистских сил тогдашнего рейха.
Пабло Пикассо. Герника (фрагмент). 1937
И единственное, в чем невозможно убедить сейчас нашу интеллигенцию, — это в том, что тезис о нацификации Украины и о нацистской угрозе — это не дежурное блюдо власти. Это не пиаровская конструкция. Это факт, имеющий глубочайшие корни. Глубочайшие. И в этом смысле гражданам России пора бы понять, что распад Советского Союза, Беловежье, разгром СССР и всё прочее — вот эта победа в холодной войне, которой так американцы кичатся — это дело рук именно нацистов, а не единого либерального Запада.
Работали нацисты, которые, в отличие от позорно себя проявивших после распада СССР коммунистов (кто в банки побежал, кто заскучал, кто создал какие-то достаточно суррогатные политические организации), отходили как герои. Они отступали плотными рядами, они создавали нацистские коммуны в Латинской Америке и по всему миру. Они обучали население, готовя новые поколения. Они взяли под себя всю торговлю наркотиками. Они в лице Скорцени, Боргезе и так далее создали огромные военные колонны. Они развернули идеологическую работу, они создали эти мелкие-мелкие закладки. Они захватили определенные позиции, создав сеть «Гладио»… Кейси, директор ЦРУ при Рейгане, умер, так и не сказав об этом ни слова, потому что он почему-то перед тем, как умереть, речь потерял — он создавал эти сети «Супер-С».
Это всё были подготовки нацистские. И, конечно, апофеозом этого всего были бандеровцы на Украине. Вот только не надо ставить знак равенства между этим темным воинством — реальным темным воинством — и какими-нибудь мальчиками для битья, которых делали по телевидению — ковтуны-мовтуны, я не знаю, кто там еще. Это серьезные люди, очень серьезные. Их достаточное число, чтобы начать нацифицировать свое население, когда у них есть когерентная сила хотя бы в полмиллиона, — а их тысяч 600–800.
Мне всё время говорят: «А они никогда на выборах не победят на Украине». А кто там выборы планирует? Причем тут выборы? Когда у вас есть 700–800 тысяч этого темного войска, и вы передаете ему на Украине («вы» — я имею в виду их) всю мощь политических рычагов, а у вас начинается война, то очень скоро у вас будет гораздо более нацифицированное население.
Нацификация идет оттуда, и эта волна идет в Восточную Европу, а из Восточной она идет в Западную, и там уже говорят: «Давайте зиговать снова». А Швеция говорит: «А мы будем воевать с русскими». Не только Прибалтика, а давно нейтральная Швеция, которая, казалось бы, успокоилась. Все готовятся к этой войне.
А есть еще Азия. Эти эмигранты будут вытесняться, они будут озлоблены и всё прочее, они подготовленными перейдут в Азию, где будет идти какая-нибудь халифатистская система, тоже очень напоминающая то, как Гитлер с этим работал. Уже говорится о том, что должна быть ядерная Япония. Но ядерная Япония может быть только с восстановлением самурайского духа. А что им делать? Они хотят воевать — им нужен самурайский дух, а другого нет. Значит, его надо восстанавливать.
Страх Америки перед тем, что восстановятся мощная Германия и мощная Япония, и возникнет эта вторая фашистская волна и ее грохнет, — очень велик. Но мы видим, как этот страх медленно преодолевается. И это главный процесс.
Учения в пределах него есть часть разогрева военной истерии. Разогрев военной истерии есть сдвиг политического равновесия в нужную сторону, сдвиг этого политического равновесия должен быть обеспечен дальнейшей радикализацией конфликта между Россией и Украиной — чем больше будет конфликт, тем сильнее будет этот сдвиг. Украине нельзя не помочь, потому что иначе «русские нападут на всех», включая Германию. Все немцы, как уже говорилось, должны готовиться иметь с собой паек, батарейки и всё остальное.
«Куда ведет эта дорога?» — спрашивал Григорий Отрепьев у хозяйки корчмы перед тем, как выпрыгнуть в окно (у Пушкина). Куда ведет эта дорога, спрашиваем мы, и могла ли она идти в другую сторону, если вот этот баланс между коммунизмом и нацизмом носит фундаментальный характер? Как только вы подавляете коммунистическую составляющую, у вас растет фашистская. У вас нет промежутка, потому что история — это не что-то такое, что было и прошло, это морфологическое поле. Есть такой биологический термин. Никто еще не понимает, почему органы восстанавливаются определенным образом, почему человек приобретает всё время одну форму. Есть специальное морфологическое поле, оно есть. История уничтожена в качестве актуально действующего фактора, но ее нельзя уничтожить в информационном поле и в тонком мире. Она — в этом морфологическом поле, и там все эти полюса есть.
Кроме того, следующий вопрос, который возникает — что делать с человеком. Когда Блок говорил: «Что ж человек?», когда он говорил:
«Но тот, кто двигал, управляя
Марионетками всех стран, —
Тот знал, что делал, насылая
Гуманистический туман»,
он кого имел в виду? Что делать с человеком? Человек — это тупиковая ветвь, человек — это то, что должно быть поставлено под «железную пяту»? Или человек — это что-то, что должно восходить каким-то образом? На этот же вопрос надо ответить.
И, наконец, возникает самое главное: пока мы по-настоящему не проснемся и не поймем, что это всё по нашу душу всерьез, пока мы будем, с моей точки зрения, относительно легкомысленны, убаюкивать свое население, говорить ему: «Деточки, мамочки и все прочие, вы живите, как жили, а там где-то идет некая специальная операция», — мы никогда не будем готовы к тому, что нам предстоит через пять-семь лет. А предстоит то, о чем я говорю, и эти учения, которые мы обсуждаем, так же как и договора и всё остальное — это мелкие слагаемые огромной мозаики.
Анна Шафран: Хотелось бы сказать или обсудить тему того, что весь этот фашизм, нацизм, судя по всему, являются неотъемлемой составляющей в принципе культурного кода западного человека. И тут есть несколько обстоятельств. С одной стороны, объективные: ну нужны бесплатные ресурсы российские. Россия мешает всем своим существом и ресурсами бесплатно пользоваться, и в целом тем, что в разные моменты истории цивилизации западноевропейской мешает им реализовать их концепцию. А чего же здесь больше, и на чем мы должны сосредоточить свое внимание здесь и сейчас из всех этих составляющих?
Сергей Кургинян: Западу не нужен историософский конкурент. Конечно, ему нужны ресурсы, конечно, он раскатал на них губы. Конечно, ему нужна территория, конечно, помимо этого ему нужно и другое. Ему нужно показательное крупное наказание России за праздник непослушания. Вот за то, что кто-то решился сказать: «А нам ты не указ», — должен быть наказан. И я убежден, что Запад серьезно готовит мятеж в России, он не может его не готовить. Всё это есть.
Но самое главное, что было, есть и будет, — это русские как загадочная внутри исторического человечества альтернатива Западу. Русские единственные находятся внутри исторического человечества. Как говорил Хомяков, история возникла из персидского зороастризма, иудеев-пророков и русского исихастского православия. Три компоненты заложились туда, ибо направленность возникла. Русские — часть этого человечества. Как бы мы ни уважали — а мы должны уважать, даже восхищаться крупными азиатскими цивилизациями, — всё равно они все цикличны. Для русских и европейцев одинаково этого не было до тех пор, пока Фукуяма от лица Европы не сказал о «конце истории». Именно поэтому Гегель называет это историческим человечеством.
Но внутри этого исторического человечества всегда был непримиримый конфликт. Он безумно древний. Когда римские войска срывали греческие города, то они ставили таблички «месть за Трою». Значит, это еще и с Троянской войны идущий конфликт, а он тоже откуда-то идет. Троя — это часть крито-минойской цивилизации, а она часть цивилизации дельты Нила в Египте и так далее. Это безумно долгий конфликт, внутри которого русские — это есть что-то абсолютно особое, очень тесно связанное с Черным морем, с Пафлагонией.
Это очень особое слагаемое. И оно ненавидимо беспредельно, не так, как китайцы какие-нибудь, или индийцы, или африканцы, или еще кто-то. Оно ненавидимо, как «свои чужие». Западу их надо уничтожить историософски. И внутри этого есть подготовка к уничтожению, которая не будет эффективна только в одном случае: если они увидят какое-то русское чудо — русское восстановительное чудо, с каким-то вдруг появлением такой военно-духовной мощи, которая для них немыслима. Тогда они ненавидяще зарычат и остановятся, и будут ждать, и даже какие-то отношения пытаться строить.
В противном случае они свое презрение, порожденное нашим поражением в холодной войне, свое презрение, порожденное тем, что мы влачились за ними и говорили «ой, американец дорогой», — перельют в геноцид. Это их фирменное блюдо — презирать и уничтожать, и никогда презираемому не дать никакого шанса на пусть и презираемую жизнь.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за эту как всегда очень интересную беседу. Сергей Ервандович Кургинян — политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени» — был сегодня с нами в программе «Разговор с мудрецом».
https://rossaprimavera.ru/article/fe7afed7
Запад готов дестабилизировать Россию большими терактами
…будет сказано: «Мы обывателя хотим дестабилизировать, чтобы он понял, какую страшную жизнь ему устроил Путин»
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №570 / 28 января 2024
Павел Голубятников. Гроза. 1939
Интервью Сергея Кургиняна Общенациональному телевидению Белоруссии от 8 января 2024 года
Сергей Бочков: С праздником Вас! Спасибо, что нашли время. Ну раз уж мы в такой период с Вами встречаемся, когда еще машинально вместо «24» пишем «23», представляя дату, то я позволил себе начать вот так. Чему нас научил 2023-й и на что настраиваться в предстоящие двенадцать месяцев? Сергей Ервандович, как Вы это видите?
Сергей Кургинян: Я считаю, что на протяжении последних, скажем, восемнадцати месяцев, то есть около полутора лет, последовательно рушились два мифа или три. Первый миф, который был — в противном случае мы бы сразу объявили мобилизацию, а не потом, — это миф о великолепии российской армии. Его очень поддерживали многие телеведущие: «Да если мы пальцем шевельнем…», «Да если наши войска только тронут вас, вы сразу рассыпетесь» и тому подобное — миф о полном ничтожестве Украины и невероятном величии российской армии. Он рухнул.
Потом рухнул миф о том, что украинская армия замечательная, блестящая, свободолюбивая, преисполненная высокого огня и наступательной силы, и она как под Харьковом «замочила» москалей и отодвинула их назад — так будет триумфально двигаться дальше, поскольку она такая замечательная. И она не просто замечательная, она поддержана всем Западом.
Тут начался третий миф — миф о неограниченных возможностях Запада, о его беспредельном желании отдать «всё для фронта, всё для победы», как говорилось в годы Великой Отечественной войны: что вот он всё для Украины, для ее победы, что может, сделает, а может он ого-го.
Всё это рухнуло в контрнаступе, потому что оказалось, что армия украинская не ахти, Запад далеко не так идеален, а контрнаступ кончился просто позорным провалом, который по сути был предрешен, особенно потому, что они подробно описывали свой контрнаступ — как они будут идти и что будет в первый день, что во второй… В общем, Зеленский вел блестящее шоу, все ахали, «кричали женщины ура и в воздух чепчики бросали», и в итоге всего этого дела вместо военной операции, которая всегда строится на непредсказуемости игры — что сейчас объективно гораздо труднее, — вместо игры, при которой удары идут не там, где их ждут, они поперли рогом и получили очень сильно в лоб. Потом отползли, ничего не сделав, понеся чудовищные потери не только в людском составе, но и технике, и вынуждены были это признать.
Плюс к этому оказалось, что Запад не ахти себе и что его возможности поставить столько, сколько необходимо, лимитированы тем, что он ленивый, неподвижный, поглощенный своими собственными противоречиями, своими надобами — совсем не такой пылкий рыцарь, который сейчас все силы бросит на поддержку Украины.
Затем, после того, как это всё рухнуло, возник вопрос о том, так ли важна Украина для Запада и не хочет ли Запад вообще «отъехать». И начался миф о том, что Запад будет отъезжать совсем-совсем-совсем, и вот сейчас всё рухнет.
И в итоге, когда все эти мифы осыпались — а их так много, потому что всё это пиаровские конструкции, — обнажилась очень суровая правда позиционной войны, войны на истощение, в которой, конечно, у России — если она примет ее условия — возможностей больше, хотя бы потому, что население больше.
Да, еще был миф, что, конечно, под санкциями всё рухнет, русские растеряются, у них будет голод, и военно-промышленный комплекс перестанет работать, потому что он работает на западных деталях. Ничего не рухнуло. В меру того, насколько способна вот эта экономика, выстроенная под задачу вхождения в мировую цивилизацию (то есть в Запад), под потребительское общество — насколько она способна раскрутиться — она раскрутилась. Это тоже нельзя не признать.
Никакого единства глобального мира с тем, чтобы этот глобальный мир осудил Россию, опять снизил, как это было при Рейгане, цены на нефть до шести долларов за баррель, и так далее, — не произошло.
Возникла совершенно другая, неимоверно более сложная геополитическая ситуация. Она фантастически иная, чем всё, что описывалось! Вы могли бы десять лет назад говорить о такой близости Северной Кореи и Российской Федерации или даже Ирана и Российской Федерации?
Но во всем этом начинают проглядывать контуры чего-то очень-очень сурового. Все эти мифы, рухнувшие на протяжении того времени, которое мы с вами рассматриваем — ничто перед главным мифом. Главным мифом конца XX — первых десятилетий XXI века, который гласит, что мир, наконец, вышел на некоторую «правильную» траекторию. Есть мегатренд, этот мегатренд всех устраивает, он потребительский: «конец истории», разумное устройство мира, все будут плясать под одну дудку…
Тут миф уже какой-то историософский, что люди вот так вот будут существовать: без высоких целей, без стратегических смыслов, но за счет разумности, прагматизма, технократизма и отказа от того, чтобы подчинять свою жизнь каким-то крупным фантазиям и утопиям. Будут существовать в соответствии с внутренней приземленностью.
Когда-то было сказано: «Не хлебом единым жив человек!» — а вот он будет жить, в основном, единым хлебом. И всё будет тихонько-спокойненько:
А на кладбище всё спокойненько,
Ни друзей, ни врагов не видать,
Всё приличненько, всё пристойненько,
Удивительная благодать!
Так вот, эта благодать тоже рухнула. Она рухнула вместе с конфликтом между Израилем и ХАМАС. Возник не только котел на Украине, который наши противники между собой давно называют «русским котлом» и о разогреве которого говорят. Возник и другой котел — ближневосточный. В сущности, мы наблюдали, как постепенно начинает булькать очень многообещающий в будущем закавказский котел. И как события на Дальнем Востоке переходят в фазу разогрева.
Рухнул миф о том, что «на кладбище» будет «удивительная благодать». Оказалось, что в каком-то смысле нет и кладбища, но главное — уж совсем нет этой потребительской благодати, она осыпалась, а вместо нее есть что-то совсем другое.
Если закрыть глаза и посмотреть на всё, что сыпалось, сыпалось, сыпалось, начиная с СВО и дальше со всеми остановками, то выяснится, что мы фактически живем в условиях обрушения почти всех фундаментальных конструкций, сообразно которым мир развивался, начиная с конца 1980-х годов. Всё оказалось внутренне дискредитированным. И это, конечно, очень напоминает эпоху перед Первой мировой войной.
Никто ведь не говорит о том, что пресловутая глобализация, которую не сейчас, а начиная с конца 1980-х — начала 1990-х годов, вовсю воспевали, была уже в истории — в 1910–1911 году. Тогда тоже считалось, что уровень разделения труда и мировой кооперации настолько велик, что война невозможна, что все разумны, что никто никакую мировую бойню устраивать не станет, что всё находится в таком состоянии, которое у нас позже называлось «правильным путем идете, товарищи» — в состоянии правильного пути
к некоему благолепию.
И когда вдруг посреди этого благолепия развернулась конвульсия Первой мировой войны, возникли засеянные трупами поля Европы, возник такой ужас химической войны при Ипре и в других местах, после которого даже нацисты не рискнули снова применить химическое оружие. Возникло ощущение мировой бойни и мирового абсурда. Мир пришел в отчаяние, и тогда отчаяние — надо признать это — было остановлено большевистской революцией 1917 года.
«Солнце правды восходит на востоке», — говорили Бернард Шоу и другие, а вовсе не только большевики. Возникла какая-то надежда. Большая стратегическая надежда на переустройство мира: справедливое, гораздо более правильное, и даже у тех, кто не хотел этого переустройства, а вполне держался за свое, было ощущение, что есть всё же альтернатива, возможность чего-то другого. А это другое воздействовало и на то основное, что именовалось капитализмом. Не было бы Советского Союза — не было бы и тех социальных условий для трудящихся Запада, которые сформировало общество потребления. Короче, возникла тогда вот эта надежда.
Сейчас с этой надеждой хуже. Когда говорится о том, что «вот, на руинах американского господства утвердится некий многополярный мир — и тогда наступит благолепие», то, во-первых, американцы к этим руинам не готовы. И вполне может быть, что если уж им придется признавать, что они «руинизируются», то руины эти будут сильно ядерные, и кончится отнюдь не только американский мир, но и многое другое. Как говорили когда-то нацисты, «уходя, мы так хлопнем дверью, что миру станет тошно». Вполне могут это повторить и американцы.
А во-вторых, никакого благолепия многополярный мир не принесет. Это глубочайшая иллюзия. Глобалистический мир, мир американского господства чудовищен, антигуманистичен и является по существу построением ада на земле. Многополярный мир станет миром таких распрей, таких войн, которые нам и не снились. Ибо каждый полюс начнет нечто диктовать другому, и никаких правил не будет. Это совершенно ясно.
Сергей Бочков: Вот смотрите, 2024 год — это президентские выборы в России, парламентские — в Белоруссии. И мы уже видим, как работают наши противники, какую ставку они делают на предвыборную кампанию. Конкретно в этом плане Вы чего ожидаете?
Сергей Кургинян: Хорошо, хорошо. Начну я буквально пятью фразами издалека, чтобы было понятно, к чему я клоню.
Скажите, пожалуйста, а почему бы Белоруссии — до всех этих безумств западных — было не стать Словакией, или Венгрией, или какой-то такой совсем-совсем хорошей западной страной? Что из того, что Лукашенко сделал, противоречило этому? Отвечаю — ничто! Понимаете? Ничто, кроме одного — это Белоруссия. «Ты виноват уж тем…» что ты Белоруссия. А больше ничем. Славянский христианский мир — первый вопрос.
Второй вопрос. Вы видите, какое негодование происходит по поводу того, что израильтяне превышают некоторые лимиты, правила войны в белых перчатках, по отношению к Газе и ХАМАС. Вы это видите — возмущение огромно. Американцы требуют, чтобы израильтяне сдержались. Их учат жить и им говорят о двух государствах — палестинском и израильском. Я не говорю, что американцы действуют хорошо или израильтяне — тут всё маразм и преступление! Но вы видите, с какой силой? И главное, обратите внимание: «руки прочь от ХАМАС, руки прочь от Газы!» — кем говорится? Фондом Сороса (организация, признанная нежелательной в РФ). Что такое фонд Сороса (организация, признанная нежелательной в РФ)? Это ЦРУ. Значит, игра идет очень закрученная.
Кто-нибудь выразил минимальные соболезнования по поводу Белгорода? Кто-нибудь, когда в 2014 году на мирный Луганск — в Донецке-то было какое-то гражданское военизированное сопротивление, а в Луганске еще ничего не было — когда Киев послал туда тяжелые бомбардировщики, кто-нибудь сказал, что права человека нарушены, что есть правила войны, что мирное население так бомбить нельзя? Кто-нибудь это сказал? Кто-нибудь что-нибудь говорил по поводу Дрездена, который американцы разбомбили, или Гамбурга, или Токио, в котором обычными бомбардировками уничтожили больше, чем в Хиросиме и Нагасаки?
Единственное, по поводу чего никогда не будет выражаться соболезнований, а, наоборот, будет говориться: «Правильно сделали, украинцы!» — это славянский мир. Это не исламский мир. Вы меня слышите? Не исламский, с ним еще будут цирлихи-манирлихи. Это славянский православный мир в виде Белоруссии и России. Это он приговорен. Это он теперь главный враг. Это на нем сосредоточено острие. Именно потому абсолютно прозападную и разумно устроенную Белоруссию никогда бы никуда не приняли, а рвали бы на части. Потому что она Белоруссия. И, договаривая до конца, — потому что это страна яростного сопротивления нацизму.
Изображение: (сс0) Улица в Белграде после бомбардировки. 1999
И потому разорвали Югославию, и потому бомбардировали Сербию. Потому что на самом деле из глубин мировой истории всплывает хорошо знакомая нацистская — теперь уже глобальная — подводная лодка. Она подымается и смотрит на нас, а мирные граждане, верившие в мир потребления, еще не могут до конца этого понять. Как говорил режиссер Кубрик, они пока еще смотрят на мир «широко закрытыми глазами». Так вот, глаза постепенно должны открыться.
А если так, то что означает новая украинская доктрина по отношению к России? Украина будет обороняться. Не думайте, что кто-нибудь в итоге ей не даст денег. Дадут ей все прежде обещанные деньги — раз, и русские деньги экспроприируют и поделят, и они частью поступят на Украину, а частью самим грабителям, вот эти большие деньги замороженные — два. Всё будет, но не сейчас. Украина всё равно перейдет в оборону. А изнутри этой обороны она всё более и более тяжелыми ракетами — даже перечислять не буду, какими, не только «Атакамсами», «Хаймарсами», а другими, хотя не ядерными — будет наносить удары по русской территории. И, несмотря на это — я не хочу это критиковать, но я изумляюсь — несмотря на это, мы всё еще говорим о «специальной операции». Как-то странно проводить специальную операцию на собственной территории.
Значит, в ближайшие месяцы будут попытки Запада дестабилизировать Россию перед выборами с помощью единственного доступного средства — макротеррористических актов, которые будут названы «законной и благородной» борьбой украинского народа против «русского агрессора». И мы уже видим, что в этих операциях, очевидным образом являющимися терактами (Путин всё время говорит, что у него «всё кипит», но он же не может начать бить по мирному населению — он будет бить по военным заводам и так далее) — бьют по катку, по торговому комплексу, по совершенно мирным объектам, и называют это «законной войной благородного украинского народа» с «чудовищным русским агрессором», орком, нечеловеком и бог знает кем.
При этом мы уже видим, что в идущей войне всё более напрямую будут использоваться средства НАТО, прежде всего космические, но и не только. И что операторами, наносящими эти удары, будут уже сами западные специалисты, которые не только доставят это оружие (проблема ли доставить сто ракет по пять миллионов долларов каждая), не только сопроводят процесс из космоса.
Мы войдем в стадию террористических актов, которые будут осуществлять не чеченцы, как это было во время второй чеченской, а совокупная мощь, в общем-то, не маленькой Украины и колоссального Запада. Запад будет не проводить какие-то наступательные операции, для которых у него кишка тонка, а бить избирательно с единственной целью — нанести максимальный ущерб самоощущению русских, нашей психологической стабильности. Террористы из так называемых красных бригад, взрывая какие-нибудь супермаркеты, говорили: «Пусть ужасы Вьетнама испытает западный обыватель», — а тут будет сказано: «Мы обывателя хотим дестабилизировать, чтобы он понял, какую страшную жизнь ему устроил Путин».
Сумеют ли эти люди обеспечить подобную операцию против России? Что будет ответом на нее? Какую именно мощь может сегодня быстро развернуть в ПВО и не только в ходе контртеррористических операций государство, которое рассчитывало, что оно будет жить мирно и станет частью Запада? Я не знаю. Но что противник готовит это по отношению к России — я знаю точно. Это разработанный план. Такой же план есть по отношению к Белоруссии, но он будет осуществляться еще более внутренними подрывными действиями.
Дмитрий Бочков: А какими например, Сергей Ервандович? Что это может быть?
Сергей Кургинян: Ну какая-нибудь «свободомыслящая армия» — вы не будете даже понимать точно, из кого она будет состоять. Она осуществит «великие» рейды и опозорит лукашенковское благополучие. Все всё время хотят подорвать благополучие, на котором в существенной степени основана идеология России и — может быть, в чуть меньшей степени, но тоже в существенной — идеология Белоруссии. Вот будет подрываться это благополучие всеми мыслимыми средствами. Но для этого много не надо в современном мире, для этого сто хороших специалистов могут сделать столько, что мама не горюй! Все это понимают, а будет ли это сделано — зависит от того, насколько Белоруссия готова это видеть и это подавлять. Только от этого.
Дмитрий Бочков: Сергей Ервандович, вот я хотел бы еще одну тему уточнить из тех, которые Вы затронули чуть выше. В декабре мы все следили за попыткой сербского майдана и, общаясь в эфире с политологами, мы слышали от них про старую, совсем недобрую методичку Шарпа. Вот мы из Минска сравнивали, конечно, со своим 2020 годом — очень многие элементы просто как под копирку. Они говорят — и нам было интересно это услышать — что решительность Лукашенко тогда вдохновляет сегодня Вучича. И это, в общем-то, выглядит как страшный сон англосаксов, потому что Лукашенко, которого годами уничтожали санкциями, не только, получается, выжил, но и стал примером для европейцев. Вот как так получилось? Как они докатились до такой жизни?
Сергей Кургинян: Я вспоминаю фразы Гейдриха — нацистского преступника, очень неглупого человека, которого, по-моему, Шелленберг цитировал в мемуарах. Что типа русские и эти все славяне — это в целом-то почти барахло, но у них есть одна способность: они умеют рождать вождей. А когда они их рождают, они потом за ними идут, и вот тогда возникает мощь большая. «Поэтому, — говорил Гейдрих, — надо лишить их способности рождать вождей». Это было сказано в 1941 году, по-моему, если мне не изменяет память, но то, что было сказано, точно. Значит, вот эта способность наших народов рождать вождей неизвестно каким способом и есть самая страшная для Запада.
Откуда вынырнул Сталин? Кто делал ставку на этого кавказца в 1925-м, скажем так, году? Да никто. Было ясно, что будет продолжаться революционный «тяни-толкай».
Откуда вынырнул Лукашенко? Кто такой был Лукашенко? Ну кто? Это был председатель колхоза, единственный проголосовавший против, если мне не изменяет память, расчленения Советского Союза. Кто он был? Откуда он вынырнул? Откуда вынырнул Путин? Кто вообще думал о том, что будет что-нибудь серьезное? И тут я вспоминаю очень непростые строки Александра Сергеевича Пушкина — поэта, сделавшего Россию, нашу общую родину, тем, что она есть — «на реформы Петра Россия ответила гением Пушкина», он начинает с того, что называет Александра I всеми плохими эпитетами, которыми только может:
Властитель слабый и лукавый
Никчемный щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой
Над нами царствовал тогда».
Потом говорит о том, что «орла двуглавого» чужие повара «щипали у Бонапартова шатра». То есть герб России соответствующим образом комментирует. А потом заключает это следующим, очень важным (заметьте, что в этом нет Кутузова):
Гроза двенадцатого года
Настала — кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
Так вот, смысл заключается в том, что в эти моменты иррационально вдруг оказывается, что у наших народов, уже загнанных за Можай и приготовленных к уничтожению, — а поражение в холодной войне было началом уничтожения наших народов, — вдруг оказываются лидеры, невесть как вынырнувшие из недр отчаяния и ничтожества (в которые всех погрузили), которые начинают эту работу великую по подъему своих народов куда-то.
И главное же заключалось в том, как Лукашенко со своим сыном и с автоматом шел умирать в момент, когда казалось, что всё уже на грани. Вот эта решимость.
Горбачёв отвернул в Прибалтике, дав приказ выводить оттуда войска через несколько дней. И так действовал везде. А Путин проявляет, как мы видим, диаметрально противоположные качества. Главное, что, почуяв это, народы, у которых есть эти лидеры, начинают вести себя не по законам перестроечно-постперестроечного ничтожества, а как-то чуть-чуть иначе. Ибо если бы они вели себя по этим законам, то в Белоруссии была бы польская власть, а Россия была бы расчленена уже. Но этого нет, и совершенно понятно, что в недрах сербского народа что-то тоже начинает шевелиться — и как ни сомнителен их нынешний лидер, которого хотят свергнуть, но в нем начинают что-то чувствовать органически сербское и понимают, что его отдавать не надо. А он, понимая, что другие чувствуют это, откликается.
Что такое Путин, как он сам себя описывает, 2001 года и 2022-го? Прошло чуть более двадцати лет — мы видим другого человека с другими геополитическими, историософскими и прочими мировоззренческими ориентациями и готового — как мы все опять-таки видим — идти до конца. То же самое с Лукашенко. А против этого у Запада приемов нет. Он должен опаскудить народ и уничтожить актив, включая лидеров, — тогда взять голыми руками. А как только это начинает сопротивляться иначе, да еще вместе, — он оказывается с его Шарпом в полном и абсолютном дерьме, потому что этот Шарп вонючий тоже рассчитывает только на одно — на паскудство обывателя, готового сдать всё что угодно (как пелось в одной песне советского периода «ты меня, папаня, продал за немецкий пятачок»), готового всё продать за любые мелкие подачки.
Как только есть вождь, в народе просыпается что-то — а это взаимный процесс — не знал Путин в 2001 году, кем он будет, не знал Лукашенко в каком-нибудь 2005 году, что он уловит внутри истории, разговаривающей с ним голосом народа, и что народ уловит в нем, и как именно этот народ поймет скверну, поначалу очень соблазнительную (она же обещала, что будет добрая, белая и пушистая). Какая историческая память начинает просыпаться? В каких недрах мозга нации она хранится вопреки любому опаскудеванию? А оно было. В Белоруссии в меньшей степени, кстати, чем в России.
И всё это вместе создает новую реальность. Не Шарпом эту реальность берут, а крупными военными операциями, на которые надо решиться.
Дмитрий Бочков: Я только успеваю помечать и очень надеюсь, что не мешаю своими вставками зрителям внимательно следить за Вашей мыслью. И раз уж Вы переходите от одной темы к другой: выборы в Соединенных Штатах, на которые очень много завязано в этом году, — можно услышать, что это будут важнейшие выборы в Соединенных Штатах со времен Рузвельта — здесь у Вас какие ожидания?
Сергей Кургинян: Ну это вопрос о том, в какой «фарш» превращено американское общество. Понимаете? Ставка идет только на одно — на то, что власть покупается ценой разрушения общества и его превращения в слизь. В действительности ставка только на это.
Как говорил Рокфеллер «если в Истории выигрывают большевики, то давайте уничтожим Историю. Мы же не можем допустить победы большевиков, тогда давайте уничтожим Историю. Если крот истории роет, и в нем побеждают большевики — уничтожим Историю». И этот амбициозный замысел выполняется последовательно. И дело не в каком-то клерке Фукуяме, который что-то проквакал, а в том, как это раскручивали, причем везде.
Психотронное общество, общество конца человека, общество конца гуманизма, общество конца истории и так далее. Это всё — общества ничтожеств.
Когда-то герой Достоевского говорил: «Ко всему-то подлец человек привыкает!» Потом он же говорил: «А коли человек подлец, то всё можно». Если всё довести до этого ничтожества, то тогда можно властвовать, — но тогда на это ничтожество нельзя опереться. Нельзя опереться на ничтожество. Долго считалось, что чем больше русские обыдлятся и так далее, тем легче будет на этой дохлой кляче ехать. Но потом понадобился «Ваня с автоматом», правильно? Оказалось, что так-то всё опаскудить, конечно, можно — да только этим ты рубишь сук, на котором сидишь.
Вот что именно решит ядро американского политического класса? Оно решит, что и дальше будет превращать американский народ в абсолютное ничтожество? И, в конце концов, — что решит сам народ? Ведь разговор, что «мы-то все есть, а их нет» — это же тоже нечестный разговор. Есть этот народ, есть у него и какое-то представление о себе. У Эптона Синклера было произведение, там пелось «я была пьяна-пьяна, но трезвой буду завтра» — это было по поводу безумия Америки в 1920-е годы, перед Великой депрессией. Так эта «пьяная» Америка будет пьяной вечно и будет опаскудеваться и опаскудеваться? Или нет?
Конечно, существует огромное желание демократов удержать всё в том состоянии, в котором оно сейчас. Но это состояние нестабильно. В этом смысле готовы ли они, ну грубо говоря, готов ли правящий класс, его политическое ядро, купить Трампа и сказать: «Хорошо, будешь ты, но ты будешь делать то, что надо нам»? Трамп ведь на эту покупку готов. Будут ли они покупать его или они и дальше будут всё это растлевать? Доколе? Что, в сущности, будет происходить по ту сторону этого процесса?
Если всех сажать на наркотики, на sex & drug & rock, если постоянно развращать молодежь, если замешивать это всё в котле маргинализации, если диктовать всяческие извращения и называть их нормой жизни, то можно какое-то время сохраниться у власти, потому что на тебя не возбухнут — но тогда само это ничтожество станет угрозой. Тогда тебя затянет в болото этого ничтожества.
Изображение: (сс0) US Department of State Дональд Трамп
Я не верю, что в Америке никто этого не понимает, поэтому я думаю, что сейчас идут очень серьезные операции по покупке Трампа и новым договоренностям о том, что же делать со страной и миром. А вот это есть супервопрос, потому что, помимо всего прочего, рухнуло небрежное отношение к проблеме гуманизма. Оно длилось очень долго. Говорили: «Да какая гуманизация, да мы вас умоляем! Гуманизм — расхожее слово, оно уже настолько заезжено, что его и использовать нельзя!» Знаете, как писала когда-то советская поэтесса Новелла Матвеева:
Когда потеряют значенье
слова и предметы,
На землю для их обновленья
приходят поэты.
Так вот, в этом смысле слово «гуманизм» начинает теперь обновляться, потому что ясно, что правящий класс Америки настроен на тотальную дегуманизацию обществ. Вопрос, в каком виде это будет происходить? Политологи — не конспирологи, а политологи, — занимающиеся стратегией (в том числе мои коллеги на Западе) говорят о том, что борются два проекта.
Проект «Счастливое дитя», который иначе называется «проект „Великий инквизитор“ (по притче Достоевского): будут сотни тысяч страдальцев, взявших на себя познание добра и зла, и миллиарды счастливых младенцев. Этот проект иезуиты опробовали в Парагвае и предписали человечеству. И его конкурент, в основном военный — проект „Омега“, достаточно консервативный и беспощадный.
Эти два проекта раскалывают ядро элиты. И сейчас наступает время, когда элите надо лихорадочно выходить вместе на какие-то параметры, договоренности между собой. Длить дальше раскол, ну скажем так, национальной ложи и ложи «Великий Восток» (либо в другой терминологии — консервативных и демократических сил) невозможно. Надо находить какой-то консенсус снова. И сумеют ли они его найти при удивительно острых противоречиях, при колоссальном желании дегуманизировать у одних — и желании «железной пяты» у других. Вот сумеют они это сделать или нет — я не знаю, но я бы не стал списывать со счета сценарий, при котором Трамп будет, а всё, что надо элите, он сделает.
Заметьте, что есть статьи очень крупных американских экспертов, которые говорят, что когда Трамп придет, он Украине еще больше поможет, чем помогал Байден. Такие статьи тоже есть. Заметьте, что если Трамп действительно выведет США из НАТО, то НАТО рассыплется, но тогда будут развязаны руки у всех, кто сейчас связан консенсусом НАТО.
Мир ждет еще многое. О нуклеаризации Японии говорят очень крупные эксперты — гораздо более крупные люди, чем Байден и Блинкен вместе взятые. Они уже говорят об этом.
Так что впереди очень серьезные испытания. Частью их будет решение по Трампу. Пока решение не принято, но оно может быть принято.
Дмитрий Бочков: А вот еще одни выборы, за которыми не без тревоги и не без напряжения следим, уже в ближайшее время увидим, как развернутся, — это президентские выборы на Тайване. Вот здесь чего ждать? Потому что в прошлом году звучали настоящие страшилки по этому поводу. Потом случился Ближний Восток — и всё отвлеклось от этой темы. Вот сейчас выборы заставляют обратить на себя внимание.
Сергей Кургинян: Сегодняшняя Америка не может сразу диктовать волю и создать вооруженные силы, которые в пяти-шести точках будут американскими руками разгребать хаос. Сегодняшняя Америка этого сделать не может. Она уже захлебывается в двух конфликтах. Ей развязывать третий совсем не с руки. Поэтому она многое может допустить, включая победу Гоминьдана.
Говорится следующее: «А чем, собственно, Гоминьдан отличается так сильно от Коммунистической партии Китая?» Кстати, все забыли слова Сталина, совсем непростые, что: «Я не знаю ни одного человека, способного объединить Китай, кроме генералиссимуса Чан Кайши». Поэтому, в сущности, Коммунистическая партия Китая давно встала на путь Гоминьдана. Если снять чуть-чуть риторики, то понятно, что это так. И поэтому даже нет двух систем — есть один народ и одна система фактически.
Президент Китайской Республики на Тайване генералиссимус Чан Кайши. 1943
Но есть Америка, есть интересы элит, есть внутренние, уже укоренившиеся корыстные и прочие интересы, которые не дадут простым путем соединить Тайвань с Китаем. То, что Си Цзиньпин при жизни намерен это соединение осуществить, у меня не вызывает никаких сомнений. В этом смысле он очень крупная фигура, совсем особая — к вопросу о том, выдвигаются ли лидеры народами. Это ведь касается не только Белоруссии или России — это касается всех. И совершенно ясно, что он исповедует примерно то же, что одному из моих близких знакомых перед смертью говорил Ясир Арафат — палестинский лидер. Арафат говорил: «Я не хочу умереть лидером маленького ближневосточного государства, я хочу умереть новым Салах ад-Дином». Салах-ад-Дином, то есть победителем крестоносцев.
И Си Цзиньпин не хочет умереть очередным в ряду. Он хочет создать нечто, делающее его человеком масштаба Мао Цзэдуна. И это нечто — воссоединение. К нему китайцы будут идти с их специфическим стилем: мелкими-мелкими шагами, с бесконечными оглядками, осторожно-осторожно, настойчиво-настойчиво, беспощадно-беспощадно — так, как это диктует трех-, а может быть и пяти-, семитысячелетняя китайская культура. Вот как она это диктует, так они и будут к этому идти: без рывков, без соскакиваний. Любой рывок американцев — ответ, своих рывков — никогда: и еще один корабль, и еще сто шахт, и еще, и еще, и еще.
Американцы не могут остаться с Украиной, неизбежно участвуя в разогреве ближневосточного котла. А он будет разогреваться: с хуситами ничего сделать не могут. Кто десять лет назад знал, кто такие хуситы, какой-то там Йемен? Теперь Суэц парализован, и не только Суэц. Раз Суэц парализован, и пираты понимают, что они могут парализовать всё, то почему нельзя парализовать пути, огибающие Африку? Тоже можно. Всё можно парализовать, если так. Значит, в этом смысле ближневосточный котел будет разогреваться. Опыт вхождения в Ирак говорит, что войти — пара пустяков: взяли — вошли, продемонстрировали свои «Абрамсы» в песках, поскольку армия сдалась иракская. А что потом сделали? А потом бежали. Войти в Газу можно — выйти из нее трудно.
И это нельзя сделать с обычными потерями, ибо это партизанская война, в которой потери один к пяти. А там уже сидит тысяч 35–40 боевиков, и приедут гости со всего мира — «туристы» приедут поучаствовать в этом «замечательном» мероприятии. Поэтому это всерьез и надолго, как когда-то Ленин говорил про НЭП: «Это всерьез и надолго». Слишком много котлов.
Американцы будут «покупать» Тайвань, и они это сделают еще разок, но с большими издержками для себя и, возможно, в последний раз — а потом придется либо сдаваться, либо воевать. Но для этого нужна будет новая Америка, а новой Америки при Байдене не будет. Что будет при Трампе — вопрос открытый, а при Байдене — ясно, что будет просто нарастание дерьма и больше ничего. Поэтому если американский правящий класс хочет этого, то это значит, что он по ту сторону захлестывания намеревается создать нечто совсем жесткое, с опорой на какое-нибудь «Северное командование» — ну совсем белое, без вариантов, и с очень сильной опорой на армию. Северное командование, проект «Омега».
В противном случае надо сдаваться, а я не верю, что правящий класс США будет сдаваться.
Дмитрий Бочков: Есть еще одна тема, которая, может быть, после всех вышеперечисленных выглядит чем-то инородным, возможно, неуместным — но мне так не кажется. Вот почему: любой военной схватке предшествует культурная подготовка — это та самая мягкая сила, которая только при поверхностном взгляде кажется органичным набором ценностей или психологических удобств. А на самом деле мягкая сила ведь как финка, как бандитское перо, которое в умелых руках неприметно решает вопросы, если, используя их лексику, «добазариться» не получилось. Я, простите, хочу спросить про «голую вечеринку».
Опять же, налицо чистая политтехнология — назвали этот шабаш вечеринкой явно не просто так. Этот термин бросили в народ — «голая вечеринка». На самом деле это было совсем нечто иное. В этой ситуации больше всего удивило не это само по себе событие. Возможно, оно осталось бы незамеченным, если бы не абсолютно решительная реакция властей на нее. Что такое принципиально изменилось, что событие, которое раньше считалось уже практически нормой, сейчас вызвало такую принципиальную, категоричную реакцию? Не только со стороны властей, может быть, в первую очередь со стороны людей, которые сказали: «Стоп, хватит». По крайней мере, у нас отсюда это выглядело так.
Сергей Кургинян: Всё, что было с Лукашенко, когда его власть зашаталась, все эти либеральные восстания, поддержанные средним обывателем, опомнившимся, когда почувствовал решительность Лукашенко, — они ведь держались на том, что обыватель пойдет за либералами. А обыватель — это тем не менее опора власти и Путина, и Лукашенко.
Создавалось общество благополучия. Внутри него возникал обыватель — в Белоруссии более консервативный, более внутренне собранный, трудоспособный, в каком-то смысле — хотя бы в рамках своей обыденной жизни — ответственный обыватель. В России это был более разболтанный обыватель, уже лишенный трудовых потенциалов и внутренней консервативной правильности, всегда присущей белорусскому народу. И отличающей его от других славянских народов — в большей степени от украинского и в меньшей от русского.
Но смысл заключался в том, что у вас в итоге — в Белоруссии сейчас — этот обыватель просто пошел за Лукашенко, убедившись, что либералы — совсем антинациональное дерьмо и за ними идти нельзя, убедившись в том, что Лукашенко куда-то ведет, что за ним стоит какая-то правда, а также оглянувшись на бандеровскую Украину.
В России философия компромисса элит — тех, которые вели на Запад, и тех, которые сейчас как бы повернули в сторону СВО. Этот компромисс элит означал, что война, которую называют скромно «специальная военная операция», будет идти сама по себе, а жизнь российского обывателя — сама по себе: мухи и котлеты отдельно. Тут воюют, да, но обыватель чувствует, что эта война его не очень сильно коснется: мобилизация не объявляется (по крайней мере, до сих пор один раз объявили — и всё). И поэтому он живет той жизнью, которой жил. Консенсус пытались выстроить на этом. И я много раз говорил: «Люди, вам придется строить отношения с воюющими, их родственниками и вообще теми, кто задет войной. А это уже минимум десять миллионов, а на самом деле и больше, причем вполне разогретых». Нельзя, чтобы связи между зоной войны и зоной мира не было вообще — тогда ее будет строить враг.
Значит, в чем задача врага? Задача врага — как-нибудь всё дестабилизировать. Дестабилизация может быть слева и справа, а может быть так, что слева качнут, а справа ответят.
Так вот, эта «вечеринка», которая кажется невинной, потому что «гуляли еще не так» и потому что власть ответила — пусть скромно, но ответила, многого не засветив из того, что там было — эта «вечеринка» нужна была, чтобы качнуть воюющих. Понимаете? Потому что дестабилизировать можно с расчетом на них.
И в этом был феномен Пригожина. Пригожин нужен был, чтобы дестабилизировать воюющих. Он человек одаренный был, живой, способный разговаривать, хороший организатор — хотя некрупный человек, достаточно мелкий. Но главное: он нужен был, чтобы дестабилизировать — там! — рассерженных воюющих граждан.
Он свернулся — хотят нового. Чешут репу: кто же это? Но для того, чтобы качнуть воюющих, нужно им показать какое-то исключительное дерьмо, несовместимое с ними, и тогда они качнутся против власти.
Надо сказать перед выборами: «Власть — это вот этот шабаш, это они! Вы будете воевать, а они будут трахаться с догами публично». А уже эта воюющая группа разогрета, она чуть-чуть качнулась и сказала: «В натуре, ну так нельзя», — и власть тут же это учла. Потому что она понимает: ее — в отличие от Белоруссии, которая не воюет, — будут качать со стороны войны. И это является замыслом, это ищут.
«Номером один» такой раскачки был Стрелков, который хотел уже бежать и из Донецка и который хотел занять Ростов так, как потом занял Пригожин.
«Номером два» стал сам Пригожин. Дальше ищется что-то, но пока ты этим людям не покажешь какого-то уникального распутства и дерьма в тылу — они не станут шевелиться против. Они понимают, как это опасно, им этого не хочется. Поэтому делается всё, чтобы раскачать их. И шабаш, как Вы справедливо говорите, под названием «вечеринка», нужен был для полной компрометации власти, которая его должна была благословить — а она не благословила.
Наступают политтехнологические месяцы, такое спускать уже не будут. Кроме того, нервы тоже на пределе, власть понимает, что она-то смертник, в отличие от остальных. И что она зависит от людей с автоматами, которые умирают и ее спасают этим. Поэтому она постепенно переходит из состояния, когда война отдельно, а обыватель отдельно, в состояние необходимости выстраивать какую-то связь.
Ее будет мучительно трудно выстроить, но ее придется выстраивать, и именно это выстраивание породит в 2024–25 году новую Россию.
Дмитрий Бочков: Сергей Ервандович, спасибо большое за этот разговор! Пользуясь случаем, благополучия Вам лично и Вашим друзьям!
Сергей Кургинян: Всего самого лучшего вашей замечательной стране!
https://rossaprimavera.ru/article/5ac03c22
Как победить поражение?
Какие отношения с бытием, жизнью, смертью, сущностью, зрением человеческим ты должен иметь для того, чтобы возникла возможность самого искупления? На что ты должен опереться? На что должна опереться нация? Как она может воскреснуть? Что означает это воскресение?
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №569 / 21 января 2024
Вступительное слово Сергея Кургиняна перед спектаклем. Изображение: © ИА Красная Весна
Вступительное слово Сергея Кургиняна перед спектаклем «Зёрна» 18 января 2024 года
Добрый вечер! Я Сергей Кургинян, главный режиссер театра «На досках», постановщик спектакля, который вы сейчас будете смотреть, и человек, сделавший этот текст таким, каким он мог бы восприниматься в театре, а не в литературе.
Я вообще-то, честно должен признаться, не являюсь особым поклонником творчества Экзюпери. Так получилось, что, как и все остальные, я начинал знакомство с этим писателем с его детского произведения «Маленький принц» — и не могу сказать, что пришел в неописуемый восторг. Мне показалось, что там слишком много сентиментальности: «Пожалуйста, нарисуй мне барашка»…
И я вполне сдержанно относился к данному автору. И вдруг однажды ночью я точно понял, что должен поставить «Военного летчика» — сделать сценарий и в короткие сроки осуществить постановку. Я даже сам еще не понял, что к чему, но просто позвал своих ассистентов и сказал: «Распечатайте мне это произведение, дайте ножницы и клей — и я сейчас быстренько сделаю из него сценарий».
И действительно, в течение одного дня я этот сценарий сделал, после чего опять где-то ночью проснулся и понял, что я его должен переписать в стихах. Но так, чтобы ни одна мысль Экзюпери никоим образом не была искажена. Что я и сделал примерно за неделю.
В этом смысле все мысли — это мысли Экзюпери, и, в сущности, насколько можно было близко идти по его тексту — настолько я шел, и то, что вы увидите в спектакле, есть в этом смысле аутентичное произведение автора. Но оно переписано мной сложными стихами — не белыми, а, скорее, аллитерационными, но с четким сохранением размера.
Теперь — почему все-таки мне в такой степени захотелось это сделать? У русских нет освоенного опыта выхода из крупных поражений. Потому что таких крупных поражений, из которых нужно особым образом выходить, в русской истории просто не было. Поражение в Крымской войне очень унизительное, но о нем мало говорят, поражение в Русско-японской войне и то, что произошло в Первую мировую… они все полностью перекрываются великими победами над Наполеоном и Гитлером. Которые создали определенную внутреннюю психологическую атмосферу, согласно которой русским особо страдать по поводу того, как им выбираться из каких-то поражений, не стоит.
Есть, конечно, где-то совсем глубоко в генах, в социокультурных кодах опыт татаро-монгольского ига. Блок говорил: «Наш путь — стрелой татарской древней воли / Пронзил нам грудь». Но это очень давний опыт, а теперь еще пытаются какой-то евразийский глянец на это наводить, «а чем плохо было при Золотой Орде?» — Плохо, конечно, очень плохо. Однако не в этом дело. Этот опыт есть, но он очень давний: как говорится, это было давно и неправда.
Что касается всего остального, то очень сильно на весах «победа — поражение» гири склоняются в сторону побед. Но есть одно тяжелейшее обстоятельство — это страшно запутанный вопрос о поражении в холодной войне. Про это поражение не принято говорить, что это поражение. Говорят об этом американцы в основном и весь Запад, а у нас — то мы «освобождались от коммунизма», то мы «выходили, наконец, на магистральный путь развития». В общем, что-то мы делали вроде как хорошее.
Одновременно с этим: «было не без греха, но встали с колен — и всё тип-топ». А мне представляется, что всё радикально по-другому. Сейчас наши войска героически сражаются в лесопосадочных полосах — в Крынках или где-то еще: триста метров туда, триста метров обратно, еще один километр заняли — и так далее.
Но мы как-то забываем, что речь идет о сражениях внутри территории, которая была нашей и за которую мы положили, если мне не изменяет память, примерно миллион и двести тысяч людей, когда ее освобождали. Мы потеряли Украину, Белоруссию, Среднюю Азию, Кавказ — и всё время делали вид, что, может, оно и не так плохо. Но теперь-то мы понимаем, каково это. Произошли чудовищные процессы с производительными силами, про которые говорили, что эти производительные силы выходят на совершенно новый блестящий уровень, потому что мы «всё купим за нефть, газ и доллары». Теперь выяснилось, что мы ничего не купим и что дело швах. И что если у нас есть шарикоподшипники, то это только потому, что хорошие отношения с Белоруссией, где их производят, а у нас — нет.
Что-то страшное произошло в культуре, нравственности. И это страшное, конечно, имеет прямое отношение к практике завоевателя, который считает, что только если он уничтожит актив населения завоеванной территории, он может править этой территорией вдолгую. Это касается Африки, Азии, Индии. Это старая неоколониальная практика. И то, что эта оккупационная практика реализовывалась у нас на протяжении тридцати лет — понятно.
Теперь в одночасье взяли, проснулись, избавились? Вот не бывает так. Нельзя в одночасье: вдохнули, выдохнули — и вдруг бац! трах! — и опыт тридцати лет в одну секунду перестал быть опытом. Так не бывает в жизни.
И теперь все, кто, столкнувшись с подобным в своей истории, были перед собой честны — выигрывают в итоге. Американцы прямо говорили о тяжелейшем поражении в войне с Вьетнамом. Явления, связанные с переживанием этого поражения, были названы «вьетнамским синдромом». Самые значимые центры Соединенных Штатов в совокупности со всеми, кто в этом был заинтересован и нес за произошедшее ответственность, занимались преодолением вьетнамского синдрома. Эта практика преодоления была развернутая, массированная — и нельзя сказать, что сразу удалось этим способом всё преодолеть. Тем не менее очень много было сделано. И если бы у нас было прямо сказано: да, проиграли холодную войну, да, не хотим смириться с этим поражением, да, всё, что сейчас происходит, есть, по сути, реванш за проигрыш в холодной войне, да, мы знаем, что эта холодная война нанесла огромный ущерб, в том числе психике населения, да, мы знаем, что это всё длилось долго, и мы будем это преодолевать — если бы это было сказано и преодоление началось, удалось бы коллективную травму выправить.
Но вместо этого говорится: да что там, фигня! А опыта-то преодоления поражений, повторяю, у русской души нет. Она слишком много побеждала. И в этом есть как хорошее — хорошего, конечно, больше, так и плохое. У кого же есть, первое, этот опыт и, второе, представление о том, как именно он строится изнутри — в самых глубинах человеческого существования? Конечно, у Франции.
Франция сокрушительно проиграла Франко-прусскую войну 1870 года. Наполеон III, которого Маркс называл «маленький племянник большого дяди» (имея в виду Наполеона I), сокрушительно проиграл войну Пруссии. Пруссия стала после этого Германией, Франция отдала Эльзас и Лотарингию. И французское национальное сознание на протяжении всех тридцати пяти лет после этого, вплоть до Первой мировой войны, боролось за преодоление синдрома этого поражения.
Было целое поколение французских писателей, — их называли поколением «серьезных молодых людей» — включая Роллана, Клоделя и других, — которые только этим и занимались. Роллан говорил, что это делалось на основе религиозной веры в труд как в искупление. Потом была страшная Первая мировая война. Ее французы выиграли и подписали в Компьене соответствующий мир, унизив Германию. А потом Гитлер в этом же Компьене подписал позорное поражение Франции, из которого французское сознание так и не вышло до конца.
Говорят, что русские вначале воевали плохо с гитлеровцами, а потом начали воевать хорошо. Я хочу только сказать, что если вначале они воевали плохо, то кто воевал хорошо? По отношению к чему они воевали плохо? Советские войска перешли в контратаку уже 23 июня 1941 года в первый раз — и с тех пор они переходили в контратаки постоянно. К осени 1941 года немецкий генеральный штаб, а не советские пропагандисты, сказал, что блицкриг сорван и что надо остановиться. И только специфические черты Гитлера породили зимнюю кампанию — весь генштаб говорил, что надо остановиться на рубежах.
В этом смысле французский опыт странной войны чудовищен. Великолепная французская армия — которую, как живописали наши Сванидзе и Млечин, в отличие от «чудовищных сталинских репрессий, выбивших весь генералитет», никто не подвергал подобным воздействиям, — «блистательный» Сен-Сир, «великолепный» генеральный штаб позорно провалились. Черчилль говорил, что он не верил, что такая армия и такое количество войск может так провалиться. Ни разу за всё время странной войны французские войска системно так и не перешли в контрнаступление. Результат — то, что подписал Петен, было полным уничтожением Франции.
На фоне этого страшного, очевидного для всех поражения нужно было напрячь какие-то человеческие силы, чтобы его понять и преодолеть. И конечно, это сделал Экзюпери по многим причинам. Во-первых, потому что он воевал. Это нельзя сделать со стороны. Нельзя учить других, когда ты не воюешь.
Во-вторых, потому что он действительно был из очень древнего аристократического французского рода — и учился он в иезуитском заведении, где науки о духе и проблемы всего, что связано с духом, рассматривались очень серьезно.
Наша страна оказалась где-то на глубокой периферии наук о духе, потому что было сказано, что дух — это вообще чистая спекуляция, а есть научный атеизм. И даже после того, как с этим научным атеизмом было покончено, никто говорить о духе так и не стал. Во Франции же этот разговор велся веками. Для французского определенного сословия понятия человеческой сущности, духовной слепоты и духовного зрения, странствия души в целях обрести искупление, само представление о том, как это всё искупается, соотношение духа и тела — это проблемы, которым учили французских мальчиков в определенных заведениях. В том числе и в том, где учился Экзюпери.
В-третьих, он писатель, он талантливый человек.
Антуан де Сент-Экзюпери
И произведение, которое вы сейчас увидите, посвящено одному: что когда ты потерпел поражение и тебе надо признать это и искупать — с чего ты должен начать? Где там — если так можно выразиться, пусть и неправильно, но допустимо — «механика духа»? Можешь ли ты ее миновать? Какие отношения с бытием, жизнью, смертью, сущностью, зрением человеческим ты должен решить для того, чтобы возникла возможность самого искупления? На что ты должен опереться? На что должна опереться нация? Как она может воскреснуть? Что означает это воскресение?
Произведение Экзюпери посвящено этому. Повторяю, он был человеком, который с самого раннего детства непрерывно получал этот духовный опыт, он был талантливым человеком, остро переживавшим поражение.
Мне кажется, что поэтому сейчас для России то, что мы собираемся обсуждать художественными средствами в этом спектакле, есть самое актуальное из всего. С каждым месяцем это будет всё яснее и яснее.
Теперь несколько слов о средствах. Театр в каком-то смысле не является искусством. Театр древнее искусства. Театр отличается от искусства тем, что в классических видах искусства есть средства, инструмент и ты сам — ты отделен от средств. У художника эти средства — полотно, на котором он пишет картину, у музыканта — рояль или скрипка. Актер играет самим собой, он является одновременно и средством, и целью. И корни всего этого, конечно, уходят в магию — древнейшую, первобытную и следующую после нее. И эта магия уходит в понятия посвящения, инициации, духовного опыта.
Театр был в античной Греции площадным — был амфитеатр, на нем стояли актеры в масках, граждане Афин собирались посмотреть эти великие героические произведения Эсхила, Софокла, Еврипида и других. Но одновременно с этим были Элевсинские мистерии, когда те же граждане босиком по болотам десятки километров шли в город Элевсин, где они в горных пещерах смотрели мистерии Деметры и верили, что, если они в них поучаствуют, у них откроется духовное зрение — и после смерти они будут пребывать не в Аиде, а в Элизиуме, то есть в месте гораздо более приятном.
Эти практики постижения какого-то духовного таинства посредством мистерии проходят через всю мировую историю. Нет ничего более универсального, чем эти практики. И когда в начале 1970-х театр «На досках» начал только этим заниматься, он понимал, что наступило время, когда либо театр возьмет этот барьер и вернет себе эти возможности, либо он станет архаикой, неким приложением к кино и телевидению. Мы работали более сорока лет, всегда пренебрегая дешевыми практиками типа нью-эйдж, учились у шаманов, полесских язычников, исламских суфиев, бурятских лам, а потом уже у всего мира, и в том числе у всех психоаналитических школ.
Люди, которые будут здесь выступать, могут добывать духовное знание. Они не излагают, не поучают, не воспитывают, не развлекают, как в основном это принято — они занимаются другим. В этом смысле я всегда говорил, что театры бывают разные, и нельзя настраиваться на театр «На досках», предполагая, будто идешь в Театр сатиры — тут большая разница.
Эта настройка поможет что-то понять, ее осуществить нетрудно. Человек — очень сложное существо. Каждый человек знает, что он смертен — и живет. Каждый человек видел страшные сны: «Если бы только не мои дурные сны!» («Гамлет»). Каждый человек решает сложнейшие экзистенциальные проблемы. Каждый человек в конце концов ощущает, что он находится в каком-то странном сейчас состоянии, не очень понимая, «что день грядущий нам готовит» и к чему, собственно, предуготовляться. И каждый человек хотел бы получить какие-нибудь возможности для этого предуготовления и как-то преобразовать свое состояние в более соответствующее трагичности эпохи. А то, что она трагична, мы уже видим, и этот трагизм будет нарастать.
Поэтому если чуть-чуть подкрутить эти самые «средства смотрения», как радиоприемник крутили, чтобы настроить на определенные частоты — то можно получить больше. А мы здесь работаем только для того, чтобы получить больше. В этом смысле мы другие. Это не значит, что мы не театр. Но мы другие, и мы можем это делать. Поверьте нам на полтора часа — и вы получите больше. Я выступаю ради этого, да и мы работаем ради этого.
Я долго говорил, вы меня внимательно слушали — извините, что долго, спасибо, что слушали. Мы начинаем.
https://rossaprimavera.ru/article/952171e6
В чем идиотизм украинской элиты?
В среднем мы будем жить лучше. Мы всё равно очищаемся, всё равно пролитая на Украине русская кровь — это спасение русского стратегического будущего
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №568 / 13 января 2024
Украинский режим. 2022
Интервью Сергея Кургиняна телеканалу БелТА
Ведущий: Год выдался довольно непростой для Белоруссии и для России, но, думаю, можно сказать, что мы достойно выдержали удар, в том числе санкционный, со стороны Запада. Но часто слышу такое мнение, что вот это было лишь одним из этапов развязанной Западом против нас гибридной войны. А как Вы считаете, они зашли в тупик в этой своей войне против Белоруссии и России? Или нам следует ожидать продолжения этой войны?
Сергей Кургинян: Мне кажется, что их тупик преувеличен. То есть, конечно, они верили украинцам и ориентировались на те крупные неприятности, которые мы получили по факту отступления от Харькова. Считали, что вот сейчас, когда украинцы войска сосредоточат, то уж точно всё «прорвут». Вдобавок происходило абсолютно немыслимое, что могло быть только при руководстве шоуменом — г-ном Зеленским. Обсуждалось, как они будут нападать, что они будут делать — так, будто бы это телевизионный сериал, а не секретная военная операция.
Они, во-первых, совершенно публично всё это обсуждали, во-вторых, они прониклись очень специфическим украинским легкомыслием — южнорусским, скажем, — по поводу того, что «ну ведь под Харьковом одним пальцем победили москалей — и сейчас всюду так будет!» И наконец, третье в том, что они по-идиотски себя повели с Западом. Они сказали, что «если вы нам такие-то вооружения дадите, то мы вам гарантируем победу». А надо было сказать: «Ой, мало, ой, мало, еще мало, еще мало».
Мои восточные знакомые, которые в таких случаях очень мудро себя ведут, говорят, что если тебе прислали какого-нибудь хорошего уйгурского повара — то, поев, ты обязательно должен сделать какое-нибудь замечание, мол, «все блюда хороши, но вот манты чуть-чуть толстоваты». Зачем? Затем, чтобы прислали потом повара опять. Никогда нельзя сказать, что ты полностью удовлетворен, потому что тогда ты берешь все издержки на себя.
Вместо того, чтобы всё перевешивать на них: «Ой, мало дали, ой, тут недодали, ой, да что же мы будем делать без современной техники...» и так далее, украинцы сказали: «Ништяк, всё зашибись, «Абрамсы» всё прорвут».
Это было три украинских идиотизма: засветить заранее свой контрнаступ, оценить всё так, что они великие (еще и при меньшей силе противника), а «москали побегут сразу», и обещать Западу победоносность. Все эти три вещи долбанули им вскоре по голове очень сильно. Очень сильно, но не смертельно.
Они будут огрызаться, поэтому — что мы имеем в виду под нашими успехами? Мы выдержали контрнаступ и в отдельных местах перешли к ситуационным атакам очень существенным: освобождена Марьинка, это очень важно, может быть, всё-таки возьмут Орловку где-нибудь через полгода — и тогда замкнется котел. Короче говоря, мы движемся куда-то — а главное, что мы выстояли.
А что самое существенное, с моей точки зрения, так это то, что как-то постепенно — это тоже главный русский недостаток: всё всегда начинается с неукротимого бардака и глупости — но постепенно все втягиваются в какую-то военную работу, в ратный труд, который начинает выходить на некоторые — не стал бы их никак особо восхвалять, очень средние, но — параметры. И как только это выходит на эти параметры и люди как-то начинают воевать, выясняется, что это русские, их много, и хотя они и не торопятся задействовать эти мобилизационные возможности, они у них есть, и промышленность тоже есть.
Напоминаю, что когда крохотная Чечня во Второй чеченской — когда уже Путин пришел к власти, — огрызалась, то она огрызалась гораздо более круто, чем нынешняя Украина, которая исступленно поддерживается всем Западом.
Теперь об этой иступленной поддержке. Да, в ней сейчас возникли лакуны, но я сомневаюсь, что эти лакуны носят стратегический характер. Это всё, так сказать, перетягивание одеяла: демократы хотят одного, республиканцы — другого, демократам нельзя обижать латиносов и всех прочих, кто нелегальную миграцию наращивает на границе с Мексикой. Забор для них — это потеря голосов. Республиканцам, наоборот, это нужно, а демократам нужна поддержка Украины. А у республиканцев вроде как с ней не ахти, вот они это перепихивают с одного края на другой — но это временное явление, они договорятся.
Главная империя мира — вот эта глобальная империя под названием США — она, конечно, загнивает, очень сильно загнивает, совершает дикое количество ошибок. Но она не умирает — она корчится. И я хочу сказать дополнительно, что когда она умрет, — а это очень нужный этап развития человечества, — то наступит не тишь да гладь да божья благодать, как кое-кто нас уверяет. Многополярный мир не будет более справедливым. Он не будет волочь в такой ад, в который волочет этот однополярный мир, но там будет дикое количество конфликтов, и неустойчивость будет огромная. Так что готовиться надо к тому, что мы вползаем в этап долгого стратегического неблагополучия.
Был один котел, горячий котел, который американцы нагревали до той или иной температуры, назывался он украинским — его называют еще русским. Теперь и второй котел, ближневосточный — конца и края не видно. Наползает третий, кавказский, а на средневременной перспективе — дальневосточный. Он тоже будет.
И что будет в Афганистане — тоже вопрос непростой. Наш оптимизм по поводу того, что мы с талибами (организация, деятельность которой запрещена в РФ) договоримся, я не хочу разделять. Мне вспоминается известная поговорка: будем рассчитывать на худшее, пусть хорошее станет приятной неожиданностью. Так что всё это — картина постоянно накачиваемого неблагополучием мира, в котором мы как-то выстаиваем.
Теперь, что будут делать дальше американцы? Я убежден, они профинансируют всё в итоге и дадут Киеву более тяжелое оружие — какое-то из этих видов оружия окажется эффективным, — и будут накачивать как могут конфликтность и в Белоруссии, и у нас на внутриполитическом поле. Главная ставка — на это.
Федор Решетников. Бронепоезд «Железняк». 1941
Этим всё, безусловно, не ограничится. Будут еще гораздо более крупные и гораздо более фундаментальные неприятности, и для того, чтобы эти неприятности нам преодолеть и победить, нам нужно сделать что-нибудь из того, что мы можем.
Мы не можем сейчас взять и всё, что существует, объявить негодным, так сказать, разрушить его «до основания, а затем» начать предъявлять избыточные претензии к той реальности, которая, хочу подчеркнуть, формировалась тридцать лет и не может быть переформатирована за один год. Но кое-что сделать мы можем.
В стране, которую мы получили в итоге, со всеми ее страшными изъянами и со всей ее небезнадежностью, как мы убедились, — в этой стране может иметь место, без всяких переходов на полуголодное существование, трехмиллионная профессиональная армия. Сугубо профессиональная и трехмиллионная! И без мобилизации, просто трехмиллионная. С инфраструктурой, которая ей нужна, с военно-промышленным комплексом, который ее поддержит, с идеологической мотивацией, с новым типом оплаты труда, с новым вписыванием в страну и с созданием других структур, которые должны это сопровождать. Такую армию нельзя отпускать на самотек, ее надо контролировать. Значит, вопрос о спецслужбах и о многом другом тоже встает. Всё это в сфере возможного!
Но для того чтобы это стало возможным, нужно признать вовремя степень неблагополучия ситуации. И тогда мы не только уцелеем, мы действительно перейдем на новые рельсы, у нас откроются новые возможности, и эти новые возможности приведут нас к гораздо более, как мне кажется, русскому — по своей фундаментальной основе — существованию, нежели то, которое сейчас.
Павел Федотов. Спящая красавица со свечой (фрагмент). 1840-е
Ведущий: Вы предвосхитили один из моих вопросов: я хотел поинтересоваться Вашим, может быть, осторожным прогнозом относительно развития мировой обстановки — о том, ждать ли нам новых конфликтов. Но Вы уже сказали, что они, безусловно, будут.
Сергей Кургинян: Кто такие хуситы? Кто знал, что есть какой-то Йемен, кроме специалистов? Точка очень непростая, но это даже не пуштуны. Эти хуситы взяли и блокировали главную логистическую магистраль. Все поахали, поохали, создали какую-то идиотскую коалицию, которая якобы этими пиратами будет заниматься — это полный блеф. И на самом деле мирно поплыли, огибая Африку. Теперь кто-нибудь их будет поджидать там, а также где-нибудь в Ормузском проливе и где-нибудь еще. Так что эти же процессы будут идти.
В целом процесс деградации западной элиты огромен.
Но я знаю, что руководители The New York Times не бывают бывшими, потому что они, помимо всего прочего, всегда церэушники, и что это люди довольно масштабные. И когда начались разговоры о том, что у Японии должно быть ядерное оружие — а это значит, что оно обязательно должно быть и у Германии, — то самый крупный процесс, которого американцы хоть и боятся, но, видимо, будут допускать — это окончательное переигрывание итогов Второй мировой войны. Это самый страшный процесс для нас и для Белоруссии.
Они идут к этому медленно — они этого боятся, но рост Китая их к этому подталкивает. А если дать развернуться Японии, если, конечно, она сможет это сделать, поскольку самурайский дух угас за годы после Хиросимы, Нагасаки, а также Токио и всего прочего... Но предположим даже, что под пеплом тлеет жар духа бусидо — если это сделать, то тут же оживится Германия. Тут же! И ей нельзя будет не дать каких-то позиций.
На Польшу опереться вместо Германии... Как говорилось в одном рассказе О’Генри, «песок — плохая замена овсу». Поляки не могут выдерживать крупных нагрузок. Включение северных стран в НАТО — это не мелочь. Сейчас пока что всё спокойно на арктическом направлении, но и Балтика оказывается в совершенно новой ситуации, и Арктика тоже оказывается в новой ситуации. И все эти неприятности с Суэцким каналом и Баб-эль-Мандебским проливом означают, что Северный морской путь — это новая аппетитная точка и там тоже будут конфликты. Короче говоря, вполне может быть, что за десять лет возникнет глубокое перевооружение Германии и Японии.
Если оно возникнет, то надо внимательно следить, куда движется Турция. Пока что, слава богу, она занимает неустойчиво антирусскую позицию. Она имитирует какую-то прорусскость, на самом деле делает много антирусского, но она не становится на тропу войны с Россией — слава богу! Ибо в существующей ситуации мы бы этого не выдержали. Кроме того, она пока что в НАТО и так далее.
Поэтому пока что всё так, как есть. Но надо бы обратить внимание на японско-турецкие связи, на то, что медленно назревают проблемы в отношениях Ирана и Турции, что Северный Кавказ тихонько-тихонько, но начинает подгорать (я имею в виду «Лезгистан» и всё прочее), что враг не дремлет.
Уже президент России сказал о том, какое именно расчленение ему предлагали в виде горькой части «сладкого» вхождения в Европу. Уже это было сказано, и давно мы знали, что Мюнхенская речь была неспроста — это был ответ на некие предложения по расчленению, в пределах этих расчленений ничего, кроме геноцида, быть не может.
Мир будет катиться в ад, в настоящий рукотворный ад, поэтому нам надо быть начеку, двигаться всё время в новом направлении, мягко-мягко, деликатно и очень с оглядкой освобождаться от чего-то такого, что несовместимо с этим нашим движением, и помогать этому другому комфортно нас покидать. Тогда наш завтрашний день будет, может быть, не таким сытым, как кому-то хотелось бы (есть люди, которые капризничают по поводу того, голландские будут устрицы или другие — перебьемся с этим вопросом), но он будет счастливым и абсолютно не будет полуголодно-мобилизационным — он будет мобилизационным, но другим.
Мы знаем, что инерция предыдущих тридцати лет действует и в культуре, и в образовании, и в медицине, и много еще где. Но начнутся где-то совсем новые, необычные процессы, и эти процессы будут подхвачены всеми остальными слагаемыми русской жизни. Не сразу, медленно, но неуклонно и победоносно.
Ведущий: Я хотел Вас спросить об этих процессах, Сергей Ервандович, но, наверное, не как политолога, а как театрального режиссера. Потому что, так или иначе, говорят об изменениях в экономике, политике, общественном сознании в том числе. А какие изменения прослеживаются в культуре?
Москва-сити Изображение: (cc) mos.ru
Сергей Кургинян: То, что происходит сейчас, определяется сегодняшней прагматической философией президента России. Прагматическая философия президента России на сегодня состоит в том, что мы добавляем военное слагаемое к той жизни, которую вели прежде, что страна, нами построенная, вполне себе может воевать ого-го как, — хотя построена она, как понимаем, была «для вхождения в мировую цивилизацию», то есть в Запад, а не для этого. И что как можно меньше нужно задевать бытие российских граждан — так, чтобы война была чем-то привычным, не слишком раздражающим, чем-то типа дождя или снега. Эта прагматическая философия определяется двумя обстоятельствами — стратегическим и собственно прагматическим.
Стратегическим, психологическим — тем, что президент России строил именно такую страну и очень верил в то, что это и есть оптимум. Путин в это верил, и сам он говорит об этом, нельзя те чудовищные нагрузки, которые он перенес за больше чем четверть века, перенести, если ты не веришь, что делаешь то, что нужно. Это одно обстоятельство — психологическое, экзистенциальное, стратегическое. Вот построить это и самим же начать это разрушать — очень тяжело.
А есть еще и прагматическое обстоятельство, которое говорит о том, что надо не военную элиту чисткам подвергать, а снаряды подвозить на позиции в невероятном количестве. Надо не директоров заводов менять неизвестно на кого, а надо по-настоящему запускать производство и контролировать всё это. Надо не сетовать на то, какие у тебя не ахти генералы, а проводить спокойно мониторинг и чистку и помнить, что у тебя делает каждый полк на этой территории. Это — Путин.
Мы видим на экранах фактически то, что видели. Мы видим, как именно в образовании до сих пор, в государственных вузах — пусть не первой линейки, но вполне себе и не последней — повышают зарплаты профессорам, которые чаще цитируются американскими научными журналами. Мы видим, кто получает всякие культурные призы и так далее. И мы видим, что, во-первых, инерция очень велика, а во-вторых, никто ее ломать через колено не хочет. Она такая, как есть. Внутри нее начинаются, с моей точки зрения, процессы какого-то дежавю. Объясню.
В советскую эпоху я, как театральный режиссер, очень хотел поставить спектакль о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском. Я считаю его фигурой гениальной, трагической, удивительно внутренне противоречивой, в чем-то страшной, вполне как герой Шекспира, в любом случае заслуживающей адекватного этой фигуре сложного показа.
Но советский поздний истеблишмент, который потом превратился в антисоветский и довел страну до ручки, рассказывал, что Дзержинский белый и пушистый, он друг детей, великий гуманист, человек, который всегда работал в белых перчатках, и так далее. Это, естественно, неправда.
Потом мы услышали от Сванидзе, что Дзержинский — жуткий людоед. А теперь мы опять слышим, что он белый и пушистый — и это дежавю. Таких дежавю очень много.
Опять создается комсомол. Нам ли не знать, каким он был и что он сейчас будет намного хуже? Опять создаются какие-то патриотически-молодежные структуры, которые всё уже продемонстрировали в эпоху Болотной. Опять идет «заорганизованность», опять я вижу какого-нибудь крупного партийного функционера и думаю: «Батюшки, это же чистый клон секретаря Мытищинского райкома комсомола 1975 года». Откуда это берется?
Вот эти процессы дежавю, идущие в нашей жизни, — и есть одно из слагаемых, которое заслуживает самого серьезного внимания для меня как театрального режиссера.
Мы наблюдаем вот эти криминально-патриотические тенденции, которые до добра не доведут. Жить будем, как прежде, плюс воевать — в этой формуле есть много здравого и одновременно стратегическая червоточина. По этой причине ничего гуманитарно нового не возникает так, чтобы в этом реально, тактично и бездирективно участвовало государство. Нет нового альтернативного большого потока, который, как «бронепоезд на запасном пути», переводил бы сейчас культуру, всю гуманитарную сферу, сферу смыслов на принципиально новые патриотические рельсы, сообразные той новой внешней ситуации, в которой мы оказались. Этого процесса как массового нет: мы как сражались на определенных направлениях малым числом, так и сражаемся.
Что нам говорят? «А надо быть попроще. Нам нужно захватить крупные социальные массивы. А это можно только упрощая, поскольку люди тексты уже не читают, нужны мемы и так далее». Извините! Всё это так, только если есть отдельно блеющий умник, а отдельно — истерящий уличный пацан. Тогда пацан лучше, потому что он хоть как-то хватает за душу.
Но если интеллект и эмоция соединены — а в этом миссия России в XXI веке, — то вполне можно действовать по-другому, примером чего, в частности, являлись когда-то телевизионные передачи «Суд времени», на которых мы обсуждали сложнейшие вопросы и захватили этим достаточно широкие массы людей.
Это Россия — она, как мне кажется, даже больше, чем Белоруссия, заточена на поиск смыслов. Я был в Белоруссии на гастролях — у вас народ консервативнее и спокойнее, а Россия очень взбудораженная и к этой сложности готова всегда. Она может сколь угодно опроститься, деградировать, и всё равно внутри этой русской души будет запрос на то, о чем когда-то — у нас сейчас президент часто цитирует Достоевского — было сказано Алёшей, одним из героев «Братьев Карамазовых», про брата Ивана, что «брат Иван такой человек, ему жить или умереть — не важно, а важно мысль разрешить».
Это и есть русская миссия в XXI веке, да и всегда. Россия, конечно, производит нефть и всё прочее, она должна научиться производить всё, что ей нужно для самообеспечения, и она всегда умела это делать. Но ее главное производство в разделении мирового труда — это производство новых смыслов и стратегем.
Ведущий: Вы сказали, что Россия способна создать профессиональную армию из трех миллионов человек. Не быстро, не сразу, но тем не менее — способна. А в нашу предыдущую беседу Вы приводили в пример Люттвака, который тоже говорил, что и Украина способна создать армию в три миллиона, если не ошибаюсь. Вот недавно появились такие новости, что Киев планирует мобилизовать от 450 до 500 тысяч военнослужащих в ВСУ. Как Вы считаете, они действительно способны на такую армию?
Сергей Кургинян: Наверное, они способны. В России правящие партии все вхожденческо-добродушные отчасти. У них есть и криминальная составляющая, и какая-то внутренняя жесткость людей пробивавшихся, но они относительно умеренные. Украиной управляет, господствует, делает с ней что хочет очень темное и по-своему талантливое меньшинство в 600–700 тысяч человек. Им отдана вся власть. Назовите их необандеровцами, грекокатоликами или как-то еще. Это исступленное, темное меньшинство.
Я-то говорил о профессиональной армии. Я говорил о том, что Россия при существующей ценовой конъюнктуре и ее экономических возможностях, если они будут мобилизованы, если правильно будут некоторые факторы использованы — может заплатить, начиная с 400 тысяч рублей и дальше в соответствии со статусом, трем миллионам военных. Заплатить деньги — и чтобы люди в охотку шли в профессиональную армию, чтобы в этом смысле мобилизации не было вообще. Почему?
Потому что в Советском Союзе мобилизация была а) подготовлена всем — и инфраструктурой, и материально, оружием и всем прочим, и б) было «если завтра война, если завтра поход, если темная туча нагрянет, как один человек, весь советский народ за любимую Родину встанет». Это было: фильмы все («Александр Невский» и так далее), образ жизни — то есть молодое поколение было готово воевать. Оно знало, что оно будет воевать, оно в этом духе было воспитано. Было «знак ГТО на груди у него» — попробуй еще сдай это ГТО, это очень серьезные нормы. Тогда можно было развернуть крупную мобилизацию — 10-миллионная армия и война. Сейчас это эффективным не будет! И мне кажется, что наше руководство это понимает.
На груди у курсантов ленинградского артиллерийского училища — значок «ГТО СССР». 1933
Нам нужно так изменить образ жизни в сумме, чтобы мы выдержали трехмиллионную армию профессионалов и чтобы эта армия не села на шею обществу.
Украина ничего подобного сделать не может, она может только мести под гребенку. У нее нет денег — и никто ей этих денег не даст никогда. А то, что Люттвак и другие говорят — так они говорят мобилизуйте и гоните «скот» на бойню. Это и будет сделано, это они сделать сумеют. Этого хватит на то, чтобы лить кровь и упираться рогом еще не один год. Все их мечты о том, что они «одним махом семерых побивахом», и «москалей сбросят и очутятся в Кремле», сведены только к майдану в Кремле.
Ни о какой военной победе уже никто не говорит. Всё. Это кончилось.
Ведущий: Понятно, что ни о какой профессиональной армии, тем более численностью в три миллиона, на Украине речи не идет.
Сергей Кургинян: Под гребенку всех загребут. Потому что верхушка сатанински-сосредоточенная, она своеобразно талантлива в своей подлости и в своей решимости лить кровь. И ей даны колоссальные возможности.
Ведущий: В свете всего вышесказанного, как Вы считаете, когда Запад все-таки решит сбросить этот балласт в виде Украины?
Сергей Кургинян: Стратегически — никогда. Тактически — когда угодно. Если какая-нибудь «мышь» по фамилии Блинкен возьмет взятку у какой-нибудь нашей особо шустрой частной «мыши» и решит устроить в связи с выборами нечто «приятное», то мы можем ждать чего угодно, любых поворотов. Вырождение огромное, но политическое ядро правящего класса — как вы его ни называйте — глубинное государство и так далее никогда не отдаст России Украину. Никогда, потому что для них это означает восстановление империи, потерю победы в холодной войне — а они эту победу невероятно ценят и считают главным краеугольным камнем в построении новой модели мирового господства. А старую они развертывать не могут.
Поэтому политическое ядро правящего класса никогда не отдаст Украину. А Блинкены, Салливаны и прочие Керри могут быть и куплены, и поддаться каким-то своим сиюминутным интересам, и реагировать на такие частности конъюнктуры, которых даже представить себе невозможно, и глупость любую совершить — но это будет исправлено. А вероятность того, что это будет совершено, не превышает 10–15 %. И то, что про это начали писать западные газеты, ничего не означает. Ничего!
Им один раз скажут цыц — они замолчат. И это тоже вопрос торговли с украинцами — «а вот сейчас как возьмем, да как сдадим, так что вы лучше вот это и вот это сделайте» — это всё очень сложные ситуационные игры. Стратегия равна константе. Мировое господство невозможно, если начнет восстанавливаться «СССР 2.0». Только ощущение того, что страна настолько мощна, что делать нечего, со скрипом зубовным может их побудить каким-то способом принять ту горькую пилюлю «русской ирреденты», которая для нас абсолютно спасительна.
Но только когда мы предъявим настолько мощные стратегические аргументы, которые их к этому побудят. А это не ядерное оружие. Это вот именно, как мне кажется, то, что я говорю. Я ведь не настаиваю на мгновенном изменении всей русской жизни — я понимаю, что оно невозможно. Но с чего-то надо начать, и начать надо, глядя в глаза открывшимся опасностям без всякого паникерства, очень спокойно и осторожно и со стратегическим замахом на принципиально новое будущее России и мира. Без новой России не будет нового мира. Не будет нового мира — будет ад на земле.
Ведущий: Президент Белоруссии в беседе с журналистами перед саммитом ЕАЭС, который прошел в Санкт-Петербурге, сказал, что в следующем году у Украины будет, возможно, последний шанс как-то урегулировать этот конфликт, после чего страну, скорее всего, ожидает неминуемый крах. Как Вы считаете, они этим шансом воспользуются?
Сергей Кургинян: Я считаю, что нет. Я считаю, что президент Лукашенко всегда действовал очень рационально, на основе человеческого здравомыслия — и потому белорусские реформы все эти годы носят на себе печать здравомыслия, сдержанности, разумности и последовательной консервативности, — этих лучших свойств белорусского народа — он проецирует себя на них. Он недооценивает уровень безумия, и страстей, и мировой алчности. Он считает, что люди так же рациональны, как он — а они не такие.
В самом хорошем смысле слова, самое сильное, что есть в Лукашенко, — то, что он нормальный человек: мужественный, разумный, нормальный.
Ведущий: Как Вы однажды говорили, земной.
Сергей Кургинян: Да, вот такой. А с той стороны никакой этой нормальности нет. В определенных ситуациях безумная страсть, соединенная с технологичностью, побеждает нормальность. И Лукашенко чуть не проиграл со своими рациональными построениями в момент, когда он увидел, какое безумие с другой стороны. Думаю, что он это до сих пор осмысливает. Мне это так кажется.
Ведущий: Хотелось бы узнать Ваше мнение, ждут ли нас какие-то положительные тенденции в будущем году? Я имею в виду как внутриполитические, так и внешнеполитические.
Александр Дейнека. Бег. 1933
Сергей Кургинян: Ждут. Мы будем укрепляться, очищаться. Мы уже выстояли — будем мотать на ус, исправлять свои ошибки. Не будет никакой оголтелости во всем этом. И мягко и спокойно мы решим еще десять-двенадцать тактических проблем. Потом мы упремся рогом в стратегические — и вот тут, где-нибудь в 2027 году, начнутся совсем серьезные изменения, обязательно подталкиваемые нашим противником.
Враг нас не предаст. А сейчас нас ждут тактические улучшения, кропотливая работа, деградация западной жизни и украинской, ситуационные победы — и какие-то неприятные эксцессы одновременно. В среднем мы будем жить лучше. Мы всё равно очищаемся, всё равно пролитая на Украине русская кровь — это спасение русского стратегического будущего. Она уже действует — и будет действовать дальше, как это ни горько, с одной стороны, но как это ни судьбоносно, с другой. Ибо если бы не было этой судьбоносности, то где-нибудь лет через пять-шесть нас бы ждала совсем большая катастрофа с огромной кровью и позором.
А сейчас мы движемся всё равно в другом направлении — непоследовательно, через пень-колоду, кое-как, — но движемся. И мы будем продолжать это спасительное для России и мира движение.
Ведущий: Тогда осторожно верим в лучшее в таком случае?
Сергей Кургинян: Да, конечно. А как иначе? Глаза боятся, а руки делают!
https://rossaprimavera.ru/article/5ebbafb3
Логика «там война, а здесь живите как раньше» приводит в бешенство
Запад офигел от того, что русский человек в существенной своей части оказался тем, кем был — человеком мыслящим, чувствующим, человеком с глубоким патриотическим чувством, человеком, готовым жертвовать собой
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №567 / 5 января 2024
Фердинанд Ходлер. Ночь. 1890
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 29 декабря 2023 года
Анна Шафран: Сергей Ервандович, мы с Вами беседуем аккурат в конце года. Ну и, что называется, сам бог велел нам подвести итоги текущего 2023 года, тем более что действительно есть о чем поговорить.
Во-первых, спецоперация, ход которой, в общем, позволяет делать вполне определенные выводы и относительно состояния российской армии, и относительно того, каково положение вещей у наших оппонентов, врагов. Собственно, по следам состоявшейся коллегии во главе с главнокомандующим, коллегии Министерства обороны, можно пару слов сказать.
Дальше — Европейский союз, США: что там у них, и, с Вашей точки зрения, каковы главные итоги этого года для наших оппонентов?
Ну и, конечно же, другая, бо́льшая часть мира, о чем надо также больше говорить, в противоположность тому меньшинству, которое пытается диктовать свою повестку, — Ближний Восток, Глобальный Юг, Юго-Восточная Азия.
Это если говорить о геополитике. Но у нас есть изменения и на внутреннем контуре, которые не могут не воодушевлять в какой-то степени, по крайней мере, если скромно оценивать итоги так называемой «голой вечеринки», накануне состоявшейся, — вселяет надежду, что тенденция, по крайней мере, установилась на самоочищение нашего внутреннего поля. Может быть, об этом тоже стоит сказать пару слов. Давайте тогда обо всем по порядку.
Сергей Кургинян: Анечка, уже, наверное, из людей Вашего поколения и следующих мало кто помнит такое имя — Эптон Синклер. А это был американский писатель, создавший сериал книг о некоем Ланни Бэдде, который был сыном сына американского военного промышленника и легкомысленной барышни по имени Бьюти. Вначале он жил в Ницце на Лазурном берегу, потом переехал в Америку и так далее.
Эптон Синклер
Поскольку Синклер выступил на каком-то этапе за Советский Союз, у нас его очень активно печатали. С точки зрения знакомства с историей это хорошие произведения, с точки зрения литературы — средние. Но я сейчас о другом.
Там есть очень смешной эпизод, который очень, как мне кажется, подходит к сегодняшней ситуации. Иначе говоря, к вопросу о том, как мы будем всё это обсуждать. Этот Ланни Бэдд переезжает из Франции в Америку — протестантскую страну со своими традициями — образовательными, воспитательными и так далее — и должен поступить в какое-то привилегированное учебное заведение Соединенных Штатов. Его готовят репетиторы. И один из этих репетиторов ему говорит: «Милый мой, Вы в Америке, Вам не надо тут европейские фокусы демонстрировать. Потому что если Вы вдруг начнете рассуждать о трагическом как основе греческого мировоззрения, то откуда экзаменатору знать, что Вы его не мистифицируете? А если Вы скажете, что Софокл родился там-то и в таком-то году, то всё будет правильно».
Так вот, если я скажу, что, например, эта «голая вечеринка», а также многое другое — они имеют свой источник, они являются проявлением чего-то большего, чем они сами, то откуда нашей бюрократии знать, что я ее не мистифицирую? А если просто сказать: «Вот это, это, это, такие-то нарушения, такие-то эксцессы и так далее», — тогда всё будет в порядке.
Так вот, мне кажется, что наступило время всё-таки за деревьями видеть лес и за… как сказали бы в определенных типах философии, за феноменом — ноумен, то есть большее, чем сам феномен, и проявлением чего является это меньшее: вот эта «голая вечеринка» или многое другое. Мне кажется, что всё это проявления определенной тенденции, которую нельзя рассматривать по черно-белому принципу: хорошее — плохое. Она сложная. Тенденция эта не имеет никакого отношения к легкомысленной публике, которая каким-то способом что-то празднует. Это тенденция политическая и, можно даже сказать, стратегическая.
Она заключалась в том, что по возможности мы будем побеждать Украину и осуществлять конфликт с бандеровской Украиной, минимально задевая внутреннюю жизнь России. По этому поводу даже говорилось, что общество должно привыкнуть к СВО как к природному явлению, как к дождю или снегу. И оно должно понять, что никакие параметры его внутренней жизни не меняются, но к ним добавляется эта война.
Это целая философия, по моему мнению, содержащая в себе как нечто сильное, так и слабое. Сила этой философии в том, что «других писателей у меня для вас нет», как говорил Сталин. В переводе на сегодняшний язык это означает, что другого общества нет, есть то общество, которое есть. Оно сложное, многоликое и так далее, его формировали тридцать с лишним лет. Формировали его не под конфликт с Западом, который, конечно, представляет собой в лице Соединенных Штатов и в целом этого западного сообщества нечто типа «империи времени упадка». Но упадок может длиться долго — империя остается империей. Она правит бал в очень многих сферах. К ней прислушиваются, она пытается что-нибудь купить, кого-нибудь запугать и так далее.
Вот под существование в мире с этой доминантой тридцать лет и выращивали определенное общество. Более тридцати лет формировался некий «хомо постсоветикус» по принципу альтернативы тому, что Зиновьев называл — и мне это очень не нравилось — «хомо советикус» (потому что советский человек — это не «хомо советикус», это нечто гораздо более сложное, глубокое и на самом деле вполне себе содержавшее потенциал развития). Но не важно.
Вот теперь сформировался этот «хомо постсоветикус». Тридцать лет он формируется, даже больше. Он формируется и формируется, некие тенденции поощряются, выдвигаются на первый план, проводится определенная кадровая политика, селекция, стандарты, финансирование, принцип соединения определенного образа жизни с определенными культурными тенденциями, типы подхода ко всему на свете, социальная атомизация («думай о себе и ни о чем больше»), принцип абсолютно нерусской «обыкновенности» («ты будь попроще, к тебе потянутся люди»), элементарности человеческой: «Хорош человек, когда он упрощен»… Я не говорю «прост», простота бывает разная, но в народе не зря говорят: «Та простота, что хуже воровства». Бывает великая простота, но бывает и другая, вот та, которая «хуже воровства». Это всё взращивалось.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, мы речь вели об обществе, и вспомнили такое понятие, как «хомо советикус».
Сергей Кургинян: Да, да, теперь «хомо антисоветикус», «хомо постсоветикус». И мне хочется ко всем, кто сейчас справедливо негодует по поводу этой «голой вечеринки», обратиться и сказать: «Коллеги, вы можете остро реагировать на отдельное явление. Но вы же понимаете, что это явление есть часть чего-то гораздо большего, чем само это явление». Это часть насаждаемого разврата — насаждаемого! Это часть определенного элитного поведения — вся эта олигархическая гульба в Куршавеле, которая когда-то обсуждалась. Это часть программ телевизионных, интернетных — на кого надо равняться, под кого делается жизнь. Это сознательное развращение населения.
Вот этот «хомо советикус», о недостатках которого и породившего его «советикус» так смачно говорилось… Вот вы попробуйте при нем продавать в университете или в школе распространять наркотики. Будет расстрел, правильно? И пусть бы попробовали какие-нибудь барышни явиться не то что бы голыми, а в достаточно легкомысленном виде — быстро бы был наведен порядок. И поскольку климат был другой, то это никому бы и не пришло в голову. Под конец уже начало это всё тухнуть, но это происходило тоже определенным способом. А принцип жесткой моральной системы, он существовал.
Можно сколько угодно иронизировать по поводу того, что разводы не поощрялись… Анекдот был: «Итальянка удерживает мужа грацией, а русская — парторганизацией». Конечно, в этом было много проблематичного, но принцип отстаивания семьи был — а теперь существует принцип ее разрушения. Какими бы ни были директора заводов, но если это был завод по производству медицинской техники, то директор его точно знал, что он производит технику, чтобы лечить людей. А современный «вьюнош», приходя на этот завод, знает, что он должен повысить капитализацию и соответствующим способом распространить IPO — а всё остальное ему фиолетово.
Или принцип, что всё должно было быть произведенным в Советском Союзе… Ну, кто-нибудь считал, что это перебор. Но, простите, этот перебор был следствием железного занавеса и неких препятствий, которые нам чинили. Говорится по этому поводу, что это было проявлением наивности: сочли, что с уничтожением «совка» «хомо советикус» вольется в единый цивилизационный поток и всем будет раз и навсегда хорошо, справедливо, подходы будут универсальные ко всем, и, соответственно, мы всё будем покупать…
Так на что мы напоролись? На неслыханные санкции. Они что, случайно возникли? Что, это просто так возмутило, что мы воюем с Украиной?
А когда Индия с Пакистаном воевала, какие-нибудь санкции были? А, между прочим, достаточно сходная позиция: тоже была единая Британская Индия, ее разделили, причем так, чтобы были конфликты — Британия это умеет делать — и возникла долговременная напряженность. Кто-нибудь на нее так реагировал? Кто-нибудь так реагировал на ирано-иракский конфликт? Нет!
Потому что в фокусе этого конфликта — бесконечно ненавидимая Россия. А эта Россия говорила: «Да я сейчас сменю прикид, я начну во всем подражать Западу, Запад меня за это полюбит, похлопает по плечу — и будет у нас райская жизнь». Если кто-то и рассчитывал на эту жизнь, скажем так, до 2014-го или до 2008 года, то потом-то стало ясно, что этой жизни не будет, что жизнь радикально изменилась, что ничего из того, к чему готовили общество, уже не будет — что этого на самом деле и раньше не было, но теперь уж не будет точно.
Много идет разговоров о наивности. Я по памяти процитирую стихотворение Наума Коржавина, который, кстати, был очень против СССР:
Наивность! Хватит умиленья!
Она совсем не благодать.
Наивность может быть от лени,
От нежеланья понимать.
От равнодушия к потерям.
К любви… А это тоже лень.
Куда спокойней раз поверить,
Чем жить и мыслить каждый день.
Так бойтесь тех, в ком дух железный,
Кто преградил сомненьям путь.
В чьем сердце страх увидеть бездну
Сильней, чем страх в нее шагнуть.
Так вот, здесь главное слово — «чем жить и мыслить каждый день». Настоящая Россия, такая как есть, она не может отказаться жить и мыслить каждый день. Она не может — так часто у нас стали цитировать Достоевского — отказаться от его слов о том, что «некрасивость убьет» и что «красота спасет мир». Она не может отказаться от мысли, ибо главный ее герой — мыслящий герой (у того же Достоевского брат Алеша говорит про брата Ивана, что ему «умереть или жить не важно, а важно мысль разрешить»). Она не может прекратить быть местом, где производятся не только нефть или даже танки и спутники, но и стратегические смыслы, судьбоносные для человечества. Это вот такой производитель, это — русское место в разделении труда.
Всё это сворачивали. На самом деле уже и при Брежневе, точно — при Горбачёве и весь постгорбачёвский период. А частью того, что создалось, является мерзость, пакость под названием «голая вечеринка». Но она же является только частью чего-то большего!
Генри Патрик Рэли. Элита Нью-Йорка.
Теперь мы задаемся простым вопросом. Поскольку СВО изменила всё, и русских стали ненавидеть открыто, и это уже forever — навсегда, а не до момента, когда какой-нибудь договорняк начнется, это иллюзия — поскольку это так, не пора ли всю жизнь приводить к тому, что является органически русским, что противоречит сформированному за тридцать с лишним лет, и выводить всю жизнь на принципиально новые рельсы? Но говорится всё время другое.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, итак, спецоперация, которая вынуждает нас вообще в силу физической необходимости выйти на совершенно иную траекторию, нежели та, по которой мы жили все последние десятилетия…
Сергей Кургинян: Объективно это так, а с точки зрения пока еще господствующей политической прагматической философии говорится следующее (всё время я это слышу — и это становится уже совсем невыносимым): «Вы тут, в России, внутри, живите, как жили! И не замечайте, что идет какая-то там бодяга на Украине, тем более мы ее даже войной не называем, а специально называем спецоперацией. Вот вы живите, как жили, и как можно меньше внимания обращайте на то, что там происходит. Как будто бы дождик пошел или погода изменилась, а вы живете как жили, по-прежнему».
И внутри этой макротенденции существует то, что мы видим. Эти люди, которые в дезабилье пытались всех очаровать в возрасте, когда можно было бы хотя бы постесняться этого если не с моральной, то с эстетической точки зрения, — эти люди много чего сказали о стране, которая льет кровь. И им это простили почему? Потому что они часть той прежней жизни. Им сказали: «Вернитесь и живите, как жили. Все, кто сбежали, вернитесь, и мы вас простим» («Вернись, я всё прощу: упреки, подозренья…»). Это потому, что жизнь такая же, как была. Ну, так раз она такая же, как была, то почему не вертеть голым задом или половым органом? «Вертели и будем вертеть еще более активно», — говорит эта мерзость.
И по этому поводу имеет место органическое, естественное возмущение двух типов.
Во-первых, это возмущение части элиты, которая говорит: «Но это уж слишком!» Эта часть нашей элиты более консервативна и не настолько разнуздана, как те, кого мы лицезрели — это часть процесса.
Есть же элита, которая понимает, что худо-бедно идут выборы. Выборы идут! И им будут мешать. Конечно, как я считаю, если не возникнет очень крупного шухера, то Путина изберут, и всё будет в порядке. Но всё равно нужно же как-то действовать с ориентацией на выборы! А ядро путинского электората консервативно, это ядро почвенное — а теперь еще это ядро воюет. И начинать устраивать такие шабаши посреди подобных процессов… Даже те, кто говорили: «Да-да, будем жить, как жили, всё будет хорошо, вы не беспокойтесь» — даже они говорят: «Но это уж чересчур!»
Но есть второй поток — низовой. И до тех пор, пока не поймут, что так жить нельзя, этот низовой поток будет накапливать то раздражение, которое для политической стабильности в России (и, кстати, для выборов тоже) опаснее всего. Это главная опасность! Наелись дерьма под названием «Вагнер», хотите еще? Нету той умильности, при которой всем хочется жить, как жили раньше! Людей убивают, их убивают много, ранят, они льют кровь. Есть семьи, друзья. Есть какое-то русское органическое самосознание и самопонимание, которое за тридцать с лишним лет убить не удалось. И только благодаря этому со всей элиты с ее семьями и друзьями, которая поощряла эту самую «вхожденческую» моду, еще не содрали кожу бандеровцы. Есть это органическое самосознание у людей, которые льют кровь в окопах. Кто-то думал, что это всё просвистит мимо и не будет реакции?
А она огромна, но только надо понять, что это реакция на всё сразу. Она еще мощнее, чем реакция во время Первой мировой войны, потому что можно сколько угодно болтать по поводу «деструктивной роли большевиков», которых было-то с гулькин нос и которые ничего сделать не смогли — работали другие: крупнейший бизнес тогдашний, предприниматели, весь правящий класс действовал на разложение и против императора, включая военачальников, священников, предпринимателей, депутатов Думы, министров и прочих.
Кете Кольвиц. Поле брани. 1907
Но было же и другое — гульба в тылу и вши в окопах. И это бесило тогдашнее общество, притом что ничего подобного «голой вечеринке» тогда не было и не было средств массовой информации, которые моментально это всё разносят по стране. Хотя разрыв был, но он не был таким чудовищным.
Теперь этот разрыв делают абсолютно нестерпимым и суют в нос каждому — и возникает волна бешенства. И уже знают, что это бешенство есть, но бешенство относится не к одной «голой вечеринке». И если говорить совсем серьезно, то оно относится ко всей логике «там война, а здесь живите как раньше». Или, как говорят по-другому, «кому война, кому мать родна». Не воюют русские на победу подобным образом. Не будет этого! Раздражение будет накапливаться, его надо мягко, осторожно снимать.
При этом что значит «мягко и осторожно»? Второе слагаемое этого как раз противоположно всему тому, что я говорил. Власть, административное руководство и все прочие разводят руками: «Да у нас же есть то, что есть. Ну мы же не можем в одночасье посреди этого начавшегося кошмара всё это перелопачивать непонятным образом непонятно в какую сторону!» Это не путинский стиль, и это невозможно, потому что действительно есть то, что есть.
Почему у меня было такое резкое неприятие всех этих пригожинских фокусов? Потому что я считаю, что в армии всё в порядке? Нет. Потому что я знаю, что бардак, неэффективность, воровство и прочее — есть слагаемые той жизни, которую взращивали. Их можно сдерживать, их можно минимизировать, их можно куда-то чуть-чуть корректировать. Но нельзя их снять в одночасье, потому что снять их можно только огромным кровопролитием, с трагедией и всем остальным, а в это время американцы захватят страну — и не они одни. Не можем мы играть в такую игру! Нам приходится исходить из того, что есть. Нам надо рассуждать не о качествах тех или иных управленцев, военных в том числе, а о том, сколько снарядов подвозить на передовую.
Я по первой своей профессии проходил соответствующие лагеря. И там раз и навсегда впечатлился тем, сколько боеприпасов нужно на роту, которой я командовал, если идет плотное огневое соприкосновение в течение суток. А ведь все смотрят телевизор, и там всё время герои стреляют из автомата, к которому прикреплено два рожка: один торчит в нем и еще пара-тройка на поясе… Это так хорошо грабить банки или ларьки! А для того, чтобы рота вела плотный огневой бой, нужны вагоны патронов. Вагоны! Красиво жить не запретишь — все хотят, чтобы снарядов было побольше, но только их приходится распределять, доставлять и применять.
И самое главное позитивное свойство прошедшего года заключается в том, что эта реальность — со всеми ее фантастическими несовершенствами и отвратительностями — всё-таки выстояла. Армия пришла после харьковского шока в какое-то средне-нормативное положение. Нельзя это положение воспевать — мы знаем, что происходит и сколько до сих пор прорех у нас во всем этом деле. Но эти прорехи одна за другой как-то ни шатко ни валко закрываются. Люди учатся воевать. Какое-то совсем барахло, пришедшее в армию только бабки зарабатывать, постепенно «сваливает» (потому что, кроме всего прочего, стремно), а какие-то люди идут наверх. Идут позитивные процессы — мягкие, слабые, недостаточные, но идут!
А главное в них, что за эти тридцать с лишним лет органического русского человека уничтожали страшным образом, насаждали и воспитывали нечто абсолютно другое, а русская почва сопротивлялась этому. Так, что Запад офигел от того, что русский человек в существенной своей части оказался тем, кем был — человеком мыслящим, чувствующим, человеком с глубоким патриотическим чувством, человеком, готовым жертвовать собой. И человеком достаточно военным для того, чтобы почесать репу, понять, что происходит, и начать исправлять совсем сокрушительные ситуации, превращая их в ту позиционную войну, которую мы наблюдаем.
Это всё — результаты года. Поэтому, с одной стороны, нельзя моментально исправить эту реальность. С другой стороны, нельзя ее культивировать. И нельзя строить этот гибрид из военной реальности «там» и вот такой мирной прошлой реальности «тут». А это делалось всячески. Я что, не помню рассуждения о каких-то викторинах и их победителях где-нибудь в Калининграде, о том, что именно ради того, чтобы эти «победители» отдыхали на пляже, ни в чем себе не отказывая, воюют русские парни на Украине. Я этого не слышал?
Так вот вам еще один вариант: почему не сказать в этой гибридной логике, что русские парни на Украине работают для того, чтобы эта тусовка заголялась? Они для этого жертвуют жизнью, да? Если они жертвуют жизнью ради викторины, то и ради этого. А также ради гуляющих спокойно по Москве с ее плиткой и всеми прочими декорациями.
Сказать-то это можно, и реакций сразу не будет. Это Россия, это не Франция, где что-то происходит — и на следующий день грузовики перегораживают шоссе. Это Россия: тут мрачно слушают, а вот потом наступает нечто. И мне кажется, что кто-то понял, наконец, что перебрали, что ответный, массовый, низовой процесс возмущения этой мразью уже набирает силу, да еще и не ко времени — и что совсем игнорировать его нельзя.
С моей точки зрения, с одной стороны, надо быть очень осторожными, трогая сложившуюся реальность. Ее действительно надо переводить на военные рельсы, ее надо каким-то образом очищать, и надо беречь ее в том смысле, что если она развалится, то у нас вместо нее не будет ничего. С другой стороны, исповедовать эту гибридную логику нельзя — надо менять реальность настойчиво, стратегически и одновременно с этим мягко и терпеливо.
Что же касается мрази, то к ней это вообще никакого отношения не имеет, она вообще никому не нужна, кроме самой себя и быдло-элиты, заказывающей с нею корпоративы. Она никому не нужна! Она абсолютно антинациональна, она несет хрен знает что по поводу СВО, и ей всё это прощают, потому что кому-то хочется, чтобы кошмар СВО — которая всё-таки СВО, а не война — побыстрее кончился, и можно было вернуться к тому, что было. И это желание «возвращенчества» к «вхожденчеству» огромную силу имеет в нашей элите. Оно рано или поздно обернется, с одной стороны, каким-то саботажем, а с другой, возможно, и подпитыванием мятежа. Поэтому замечательные слова Ивана Васильевича — Ивана Великого — о том, что «перебирать людишек» всё-таки надо, — это тоже актуально, в этом нельзя перебирать и недобирать.
А мы должны думать о том, что мы навсегда распростились с тем, что кому-то (как мне) казалось пакостью всегда, а кому-то казалось замечательной сладкой жизнью. Так вот, те, кому казалось, что это сладкая жизнь, должны тоже понять, что она кончилась. Они ее могут продолжить в Куршавеле или где-нибудь на Лазурном берегу, а здесь ее не будет.
Я думаю, что весь этот процесс будет неумолимо, тектонически двигаться в ближайшие годы. Что первой ласточкой живого общественного возмущения — а также какого-то внутреннего «ну, это уже чересчур», вот этой первой ласточкой стала «голая вечеринка». Но это только первая ласточка. Перебрали.
Что говорит эта мразь-то? Она говорит: «А мы умеримся, вы только денежки нам платите. Как это так, сейчас вы нам платить не будете? Заплатите, пожалуйста, да мы же с вами одной крови!» Потому что это даже не какая-нибудь «хипня». Это всё продажная, гнилая, любующаяся своей мерзотностью, отвратительная — даже эстетически — субкультура, которая в новой России после СВО всё равно будет выдавлена, не мытьем, так катаньем. Как говорил коммунистический классик: «Либо вши уничтожат социализм, либо социализм уничтожит вшей». Это из этой серии.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, что касается внутренних преобразований, на путь которых мы вступили — это уже точно, — мы сделали промежуточное резюме. А что касается дел внешних и наших оппонентов и врагов?
Сергей Кургинян: Эта же реальность по каким-то аспектам выстояла? Она выстояла — в отличие от советской. Цены на нефть высокие, и нельзя сказать, что те, кто за это отвечает в стране, не помогли этому процессу состояться в том виде, в каком он состоялся. С какими-то арабскими странами мы о чем-то сумели договориться. Никакие санкции экономику не раздавили, а, скорее, наоборот — ее укрепили. Военное производство растет не тем уровнем, которым хотелось бы, но оно растет. Этот контрнаступ… Украинские идиоты заранее объявили, где он будет, и заранее сказали, что у них всё будет в шоколаде, а теперь пожинают плоды своего идиотизма — он отброшен с огромными потерями. Где-то наши войска ситуационно, но наступают. Каким-то образом общество отнюдь не встало на путь огульного отрицания того, что мы делаем на Украине. Оно требует изменения качества делаемого, а не его отмены.
Есть очень много позитивных процессов, которые удалось запустить — пусть и в недостаточной степени, но с помощью сложившийся реальности. И это главный итог года, что процессы оказались запущены, что мы сейчас не в эпоху харьковского позора живем, а в принципиально другое военное время — и это будет улучшаться. Это первое.
Второе. Запад, конечно, рано или поздно всё заплатит Украине. Не думайте, что он не заплатит — всё он заплатит. Но он доведен до некоторого состояния маразма. Внутренняя борьба между демократами и республиканцами в Соединенных Штатах, подобного же рода бодания в Европе, очень низкий элитный уровень и соответствующая неспособность ни принимать решения, ни действовать до конца сплоченно ни в каком направлении, в том числе и против нас — всё это проявилось в этот год. Проявилось ничтожество Запада, которым упиваться не надо, потому что империя может и собраться — она соберется потом. Но пока что это так.
Возник процесс между Израилем и Палестиной — это новый котел. На Кавказе зреет еще один котел. Явно идет обострение процессов на Дальнем Востоке. Звучат требования, чтобы Япония получила ядерное оружие — а значит, следом за ней Германия. Явно эти сумасшедшие и мерзавцы на Западе готовы переиграть до конца итоги Второй мировой войны, и хотя боятся до сих пор укрепления Германии и Японии, но, возможно, на него пойдут. Очень тяжело идут процессы в Афганистане, где мы всё еще надеемся каким-то образом помириться с талибами (организация, деятельность которой запрещена в РФ) — и ветра нам в паруса, кто ж против! Только назревает что-то совсем другое.
Мы видим новый мир, в котором хуситы, которых вчера еще никто не знал, в Йемене останавливают функционирование логистических магистралей и перекраивают глобальные процессы, а эти напыщенные якобы «господа мира» сделать ничего не могут, а возможно, и не хотят.
Мы видим очень сложную международную картину и нашу внутреннюю. В силу этой нашей попытки минимизировать происходящее, в силу чьих-то надежд, что рано или поздно это всё завершится — пустых надежд — в силу этого мы по каким-то направлениям очень сильно проваливаемся. Но где-то мы не проваливаемся. Если бы мы были полным ничтожеством, и если бы взращенный за тридцать лет тип человека возобладал, то бандеровцы были бы уже в Рязани или в Москве. Мы же выстаиваем, и в ходе этого выстаивания что-то меняется.
Повторяю, происходит качественное изменение совсем недееспособных структур, которые были построены не для войны, а неизвестно для чего, в структуры худо-бедно как-то действующие. И со временем их эффективность будет повышаться.
Ничего, как-нибудь это всё опомнится. Как-нибудь — по-русски — оно каким-то образом перейдет на другие параметры. Помните строки Пушкина, который очень не любил Александра I, а потом сказал, комментируя Отечественную войну 1812 года и Кутузова не упоминая:
Гроза двенадцатого года
Настала — кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский Бог?
Василий Верещагин. Ночной привал великой армии. 1897
Кто-то нам поможет. Но главное, на всё это надейся, а сам не плошай. Мы постепенно должны внутри себя изживать гибридность, внутри себя становиться на новые рельсы, внутри себя видеть будущее неблагополучие, внутри себя изживать раба-вхожденца — и идти в новую жизнь.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за такой духоподъемный финал!
В чем наш шанс выстоять и победить?
Единственное, что может сильно изменить ситуацию, — это наше просыпание
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №567 / 5 января 2024
Борис Кустодиев. Масленица (фрагмент). 1916
Новогоднее обращение Сергея Кургиняна 31 декабря 2023 года
Наша скорбь по поводу убитых и раненых в ходе удара по Белгороду, нанесенному бандеровской Украиной, не имеет никакого отношения к тому, что называется формальным выражением чувств, дежурными соболезнованиями и так далее.
Наша скорбь носит очень глубокий искренний характер сразу по двум причинам. Во-первых, потому что это всегда должно быть так. А во-вторых, потому что сегодня мы яснее, отчетливее, острее, чем ранее понимаем смысл фразы Джона Донна, взятой в качестве эпиграфа американским писателем Хемингуэем, написавшим роман «По ком звонит колокол». Джон Донн сказал: «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе».
И сейчас, когда я это говорю, чувство этого «по тебе» носит и общий, человеческий, экзистенциальный характер, и характер вполне конкретный, ибо никто не знает, по кому еще будут нанесены удары бандеровской Украины.
Это не помешает встретить Новый год. Его встречали наши предки зимой 1941-го, когда трагичность ситуации была еще выше. Я не считаю, что эта трагедия немедленно породит новую должную сдержанную интонацию встречи Нового года сразу у всех граждан России. У кого-то трагедия породит еще большую сдержанность в этом праздновании, а у кого-то нет. И понятно, почему.
Я много раз говорил и повторю опять, что общество на протяжении десятилетий воспитывали в определенном духе, очень далеком от сдержанности, от ощущения сопричастности чужому горю. Более того, говорилось, что такая сдержанность, такая сопричастность — это реликты некоего «неправильного совка», а нужно поступать иначе. Когда это говорится десятилетиями и когда это наглядно демонстрируется, то, конечно, часть общества внимает говоримому столь настойчиво и столь страстно — и начинает праздновать всё иначе, в стиле разгула, когда гуляют — по-разному верхи и низы, — но гуляют, ибо кто-то этой гульбой пытается погасить внутреннее отчаяние, а кто-то действует по принципу «кому война, кому мать родна».
Итак, я совершенно не верю в то, что сразу все откликнутся должным образом на трагедию Белгорода. Но я верю в то, что тех, кто откликнется, с каждым новым ударом бандеровцев по нашей стране будет становиться всё больше и больше. Именно то, как быстро произойдет отказ от внушенных за предыдущие десятилетия норм человеческого поведения (очень близких к тем, которые великий Гомер в «Одиссее» описал в виде поведения спутников Одиссея, которым волшебница Цирцея предложила некое зелье, и они превратились в человекоподобных свиней), чем быстрее от этого типа поведения мы перейдем к трагической суровости и суровому спокойному выстаиванию перед лицом огромных грядущих бед, тем больше шансов, что страна выстоит, — а выстояв, проложит новую дорогу не только себе самой, но и человечеству.
Я прекрасно понимаю также, какие преграды стоят на этом пути. Идея того, что часть населения, не воюющая на Украине, имеет право вести себя так, как будто это ее не касается, очень дорога сердцу нашей элиты. Она считалась правильной, политтехнологичной, социально-эффективной и так далее — по принципу «не буди лихо». Эта идея могла какое-то время считаться правильной и оптимальной. Но было понятно, что ненадолго хватит этого принципа взаимодействия между войной и миром — между теми, кто воюет на Украине, и теми, кто руководствуется рекомендациями жить по-прежнему, как до войны. Это невозможно.
Сколько ни рекомендуй, сколько усилий ни предпринимай, чтобы это было так, — это просто невозможно. Как по причине того, что масштаб войны и потери в этой войне очень велики, задевают эти потери не только ближайших родственников, но и довольно широкие круги, и речь идет уже даже не о миллионах, а, возможно, о десятках миллионов людей, так или иначе затронутых происходящим на Украине. Так и потому, что враг сделает всё возможное, чтобы стереть разницу между войной и миром, между территорией России, обитателям которой говорят, что они могут жить по-прежнему, и воюющими нашими героями на Украине — не смогут обитатели России жить по-прежнему, даже если захотят, им не дадут.
При этом враг делает ставку на то, что как только он посеет разочарование в возможности для большинства населения России жить так, будто бы войны нет, политическая стабильность рухнет, русские (как они говорят, москали) сдадутся — и восторжествует бандеровское дело и дело того врага человечества, который стоит за спиной у бандеровцев.
Я твердо верю, что этого не будет. Но тут очень многое зависит от того, как скоро наша элита сердцем и умом воспримет слова одного из героев Достоевского: «Мы с вами два существа в беспредельности, мы встретились для того, чтобы посмотреть друг другу в глаза. Бросьте ваш тон и возьмите человеческий». Эта рекомендация бросить свой дежурный оптимистический помпезный тон и взять человеческий как никогда сейчас актуальна для нашей элиты. Потому что между теми, кто воюет на Украине, и теми, кто не находится на территории войны, всё равно будут отношения.
Они будут. Либо их правильным образом, на правильном человеческом языке будет выстраивать власть, либо они будут выстраиваться иначе, не властью, а с одной стороны просто стихийно — и это будет всё большая и большая конфронтация, а с другой стороны сразу же будут подыгрывать все информационные ресурсы наших врагов — а они очень велики. Они включают в себя не только собственно западные возможности, они много что в себя включают. И вообще мы должны делать выводы из того, что живем в информационном обществе, что это не Великая Отечественная война, когда существовали радиоприемники и громкоговорители, и это даже не Афганистан. Это соцсети и многое другое, поэтому всё будет распространяться, усугубляться, соответствующим образом подчиняться интересам тех, кто захочет строить эти отношения помимо власти. Мне бы хотелось, чтобы власть вдумалась и поняла, что у нее нет альтернативы построению отношений, и что эти отношения не могут сводиться к тому, что «мы сами по себе, а вы сами по себе», что мост необходим.
Этому препятствует очень многое: сама концепция того, что мы построили замечательную страну, настолько лучшую, чем та, которая была при советской власти, что даже сравнивать невозможно, — и концепция этой спецоперации. Обычно спецоперацией называют нечто, происходящее далеко от твоей территории: в Сирии, в Афганистане. Когда твоя территория задета, то уже как-то странно говорить о спецоперации — но хочется, как и об ограниченном контингенте и так далее. А главное, что за этим стоят интересы тех, кто не хочет, чтобы это всё менялось, потому что любые изменения приводят к тому, что баланс интересов меняется — а власть пока что очень сильно ориентирована на то, чтобы сохранить баланс интересов, убрав только совсем уже радикально-экстатическое, оставив всё остальное.
Марек Хапон. Лихо Изображение: (сс) Mhapon
Нам всё это придется менять, потому что нанесенные удары говорят о многом. И ведь не только в Белгороде произошла трагедия — перед этим она произошла в Феодосии и много где еще. Произошедшее говорит о том, в стране многое оказалось построено далеко не худшим образом, ибо в результате построенное, смогло удержать высокие цены на нефть, не обрушить финансовую систему, обеспечить снабжение населения хоть далеко не оптимальным образом (потому что рост цен весьма и весьма впечатляет), но всё-таки население не ввергли в ситуацию пустых прилавков, которые действительно угнетают и деморализуют.
Наши герои воюют, и даже если это происходит не так эффективно, как хотелось бы, оно тем не менее более чем эффективно на общем фоне в построенной стране — которая, честно говоря, воевать в подобной войне и не предполагала Ибо сказано было, что она построена для вхождения в мировое сообщество, для того, чтобы жить, как все: типа как в Дании.
Так что есть безусловные завоевания в том, что сделано. А есть и главный аргумент: что сделано, то сделано, и воевать-то сейчас придется именно на основе того, что сделано. При этом если сделанное не подвергнуть настойчивой, стратегической, тактичной и умной коррекции, то через пару лет ситуация будет еще намного хуже, чем сейчас.
Итоги года состоят в том, что, с одной стороны, идиотские упования бандеровской власти и ее спонсоров на то, что «сейчас всё будет, как под Харьковом», конечно, провалились фантастически, а где-то имеют место атакующие действия наших героических войск. Но с другой стороны, все упования на то, что как-то удастся замириться — а наша прозападная элита, оставшаяся в обойме и как бы чуть-чуть сменившая свою риторику, мечтает только об этом, — так вот, надежды эти пустые, потому что никто замиряться не будет.
Статьи различных западных масс-медиа о том, что надо бы это делать, — это просто ничто, это информационный шум. Даже если он отражает желание обмануть нас или извлечь для себя какие-то частные выгоды, а может быть, наварить какие-то бабки, это никакого отношения не имеет к позиции, занимаемой подлинными хозяевами жизни. А эти хозяева никогда не смирятся с тем, что Россия требует по сути изменения зафиксированных результатов своего поражения в холодной войне. Речь идет об этом. Холодная война и победа в ней врага является для этого врага его главным капиталом — он не может от него отказаться. Отказ от этого породит такой праздник непослушания, при котором этот враг покатится под откос. А он это понимает и делать этого не будет. Он еще не настолько рехнулся, деградировал и прочее. Он существенно сошел с ума, он существенно деградировал, но не настолько.
А значит — поверьте! — во-первых, деньги для Украины найдутся. Не сразу, но найдутся. Во-вторых, никто разочаровываться по поводу того, что украинцы не осуществили свой «контрнаступ», не будет особенно. То есть, конечно, огорчатся, что «москалей быстро не удалось добить», но и только. В-третьих, поняв, что москали огрызаются — враги только усилят поставки на Украину. И, в-четвертых, еще не вечер: украинский котел не единственный, который будут разыгрывать в ближайшие десятилетия. Никто нам мира в той глобальной ситуации, которая складывается у нас на глазах, не может подарить. Мир катится во множественные конфликты, котлов будет всё больше и больше, и к этому тоже надо предуготовиться.
На практике это означает, что ничего не стоит поставить Украине какие угодно ракеты, имеющиеся на вооружении западной армии. Не ядерные — никто сейчас к ядерному конфликту переходить не хочет, — но тяжелые ракеты, способные сначала наносить удары на 500 километров в глубину, а потом на 2–3 тысячи километров и больше, поставлены будут. Если не сразу, то достаточно быстро. И они будут использованы. Этот колокол белгородский действительно звонит по всем.
Единственное, что здесь может сильно изменить ситуацию, — это наше просыпание. Потому что, во-первых, мы должны четко понять, что идет война и вести на ней себя можно только как на войне. И, во-вторых, мы должны проснуться настолько, чтобы заткнуть дыры в своей противовоздушной обороне — что страна, которая была построена за десятки лет с тем, чтобы мирно жить с Западом, сделать в одночасье не может. Но это надо делать быстро. Значит, с одной стороны, не скапливайте столько людей в праздничном триумфе фактически достаточно близко от фронтовой зоны — да и вообще. И, во-вторых, переводите окончательно экономику и всю жизнь на военные рельсы.
Общество уже привыкло к названию СВО и уже никак к нему не относится, понимая, что это большая война. Но лучше бы войну называть войной, потому что тогда легче из этого сделать очень многие выводы. В том числе и по части мер безопасности, принимаемых нами на своей территории. Наша армия оказалась такой, какой ее делали тридцать лет. Или она оказалась в какой-то мере лучше, чем это можно было предположить. Но она категорически недостаточна для того, чтобы в новой мировой геополитической ситуации, которая разворачивается всерьез и надолго, нас зауважали, — а уважать нас будут, только если будут бояться. И это не вопрос ядерного оружия, которое является очень важной компонентой нашей безопасности, но отнюдь не единственной. Мы должны показать, что вернулась русская настоящая судьбоносная жизнь, что внутри этой жизни будет обеспечена политическая стабильность и совершенно новый военный потенциал и потенциал безопасности в целом. И что это приведет к определенным изменениям в обществе.
Не сразу, но со временем наш враг, который стоит за спиной у бандеровской власти, начнет изымать русские деньги за рубежом. Их, я думаю, миллиардов восемьсот. Он будет это делать, потому что население капризное, выбираться надо, свернуть поддержку Украине нельзя, а всё время говорить населению, что оно станет меньше есть, поскольку что-то будут есть украинцы, — невозможно, это не то население. Поэтому хотя есть страх перед слишком крупными издержками, если все эти русские деньги отобрать, но ведь, вспомним, недавно был страх и другой — поставлять на Украину ракеты. Те, которыми сейчас уже, не стесняясь, там пользуются. Был страх перед поставкой танков, перед чем-то еще. Все эти страхи уйдут, когда станет понятно, что отвечать надо по полной, поскольку мы побеждаем. И будут отвечать.
Мы в преддверии 2024 года, оружие совсем не то, что было во время Великой Отечественной войны, когда наша территория испытывала на себе всё, что связано с бедствиями, неминуемыми в большой войне. Это не бомбардировщики, от которых можно защищаться зенитками для обеспечения безопасности граждан. Это совсем другая ситуация. Удары могут наноситься совсем иначе. И только если мы в исторически кратчайшее время восстановим такую обороноспособность, при которой эти удары будут парализованы, есть шанс выстоять и победить.
Победить можно, враг не пойдет в его сегодняшнем виде на ядерную войну. Если только мы действительно очень сильно нарастим свой оборонный потенциал за счет всего чего угодно, враг отъедет, отступит, начнет с ненавистью действительно предлагать какие-то компромиссные меры. А нам, для того чтобы начать, надо откликнуться на то, что делает враг. Его активы экспроприировать совсем не трудно, если он начнет экспроприировать наши.
Но для этого тоже надо изменить всю интонацию существующей жизни. Нужно, чтобы наша элита перестала надеяться на то, что вот-вот всё вернется на круги своя. Никогда уже ничто не вернется на круги своя. Не будет этого. Всё. Мы в новой реальности. И тем, кому это не нравится, надо мягко, спокойно искать себе более комфортные места для проживания, хотя сомневаюсь, что они будут в 30-е годы XXI века. Даже если Америка ослабеет и многополярный мир, про который говорят так много хорошего, начнет набирать силу, уверяю вас, многополярный мир имеет свои горькие стороны. Он отнюдь не сахарный, хотя ничего хуже глобалистской мерзости, которую предложили американцы, быть не может. Но это не значит, что чудовищная горечь американской однополярности сменится сладостью многополярности. Не будет этого. Ну зачем нам на это всё надеяться?
Мы выстоим. Мы выстоим, и в ответ на то, как именно нас атакуют, мы станем лучше, мы не начнем кидаться из крайности в крайность, мы сохраним разум, устойчивость. Мы будем настойчивы, терпеливы, корректны и талантливы — потому что нас к этому побуждают не только собственные интересы живущих, нас к этому побуждают родные для нас могилы и нас к этому побуждает наша ответственность за будущие поколения и за судьбы всего человечества.
Мы встретим Новый год, мы не окажемся низвергнуты в панику, депрессию или какие-то истерические конвульсии. Враг зря рассчитывает на это. Горько от всего произошедшего, очень горько и больно. Но горько и больно было и от «Норд-Оста», и от Беслана, и от взрывов самолетов. И всё это было нам ниспослано в ходе конфликта с очень небольшой частью нашей страны, которая потом вдобавок резко сменила свою ориентацию. Теперь мы имеем дело с большой страной, полностью оседланной бандеровцами. Не надо иллюзий. Они запугали всех, кто не разделяет их поганого антимоскальского энтузиазма, а тех, кто разделяет, становится с каждым годом больше. Мы имеем дело с такой страной и всем Западом.
Виктор Васнецов. В поле один воин. 1914
Мы находимся в экзистенциальной ситуации. Мы видим, что нагревается не только Украина. Израильско-палестинский конфликт на многое тянет. Закавказье очень неблагополучно. Неблагополучие будет распространяться на Центральную Азию и Дальний Восток. Западный мир будет меняться только в худшую сторону. Мы еще увидим с вами полную отмену Ялтинско-Потсдамских соглашений. Новые и очень знакомые нам ядерные хищники войдут в НАТО и станут его частью. Это будут всё те же страны, которые когда-то назывались гитлеровской коалицией. Это будут сама Германия и Япония, а возможно не только. Мы увидим что-нибудь еще более причудливое. Соединенные Штаты будут только темнеть. Они будут впадать в упадок и одновременно в озверение. Это тоже сулит много.
Ну и что? Мы достойные наследники тех героев, которые выстояли и изменили мир в Великой Отечественной войне. Нас пытались сделать другими, но, как мы видим, до конца свою подлую работу наши враги не доделали. Мы будем выстаивать, мы будем меняться и мы никогда не позволим, чтобы эти наши изменения и наши выстаивания лишили нас, наших детей, всё население нашей страны светлого счастья, любви и человеческого восхождения.
Мы вернем это на всю территорию, мы изменим себя и мир, и мы начнем это делать с самого начала 2024 года, еще более сурового, чем 2023-й, года, который принесет нам и новые вызовы, и новое самопонимание, которое сейчас важнее всего. Потому что если бы не состоялось то, что состоялось, то к 2030 году на месте России был бы просто сплошной пепел самоизмены. А сейчас процессы идут сложно, но по-другому. И в этом и есть наше горькое счастье.
Я подыму бокал за это счастье, и вся глубина моих переживаний по поводу произошедшего в Белгороде вообще, а с детьми в особенности не отменит этого права на настоящий светлый взгляд в очень неблагополучное будущее, частью которого является наступающий год.
С Новым годом, товарищи, с новым, очень новым и очень другим, счастьем!
США готовятся к взрыву политической стабильности в России
Нет возможности сейчас нанести этой страшно несовершенной, во многом омерзительной России, которая, тем не менее, борется с мировым злом, поражение на фронте, — только в тылу. И тут на вес золота любая криминальная или субкриминальная пассионарность
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №566 / 30 декабря 2023
Питер Брейгель Младший. Нападение разбойников. XVI век
Передача «Предназначение» № 26 от 26 декабря 2023 года
В одной из известных оперетт, принадлежащих к классике этого жанра музыкального искусства, некто по имени Пеликан рассказывает женщине, которую он опекал в детстве и которая выросла в этакую могучую грубую бой-бабу, какой именно она была в детстве. Он говорит ей: «Вы были маленькая…» — женщина умиляется, как умиляются многие, слушая про свое детство: «Маленькая!» Он говорит: «Пухленькая…» — «Пухленькая!» — вторит женщина. — Он говорит: «Как поросеночек…» — Она говорит: «Как поросеночек!» — понимая, что ей рассказывают что-то очень трогательное. Пеликан продолжает: «И вот этот поросеночек (она: „Поросеночек!“) рос-рос…» — она начинает постепенно соображать, что к чему-то он клонит, «рос-рос… — и выросла такая большая…» — Она по инерции: «И выросла такая большая…» — останавливается и говорит: «Э-э! Что выросло?» На что Пеликан отвечает: «Что выросло, то выросло».
В этом опереточном сюжете всё выглядит комично, трогательно, в меру горько, в меру приятно, как и подобает жанру оперетты. Но, к сожалению, то, с чем мы имеем дело, и то, что я собрался обсуждать, не в опереточном жанре развивается, а совсем в другом.
Но вначале об этой фразе — «что выросло, то выросло». Можно обсуждать долго, содержательно, и нужно обсуждать, как именно это росло. Но «выросло» то, что «выросло», и оно именуется «наша реальность». Она существует, она несомненна и она обладает некой совокупностью характеристик: А₁, А₂ и так далее. Эта реальность, как и любая другая реальность, включающая в себя общественные процессы и многое другое, движима сообразно тому, что внутри нее находится, сообразно ее внутренним противоречиям — и это называется «собственные процессы». Плюс ее куда-то подталкивают — это называется «вынуждающие процессы». Совокупное движение есть сумма этих двух компонент.
Те, кто хочет взорвать реальность, никогда, включая эти самые вынуждающие процессы (например, подкладывания мин под здания), не чураются исследования того, каковы собственные процессы у этих зданий, мостов и так далее. Всегда приводят в пример мост, по которому нельзя большому количеству солдат идти в ногу, потому что может возникнуть колебание, которое окажется в опасном сочетании с собственными процессами колебания моста.
Мост ведь, как и любое здание или сооружение, чуть-чуть колеблется, в нем есть его собственные процессы, и они-то сами по себе мост никогда не разрушат: ну колеблется и колеблется, если проедет машина. А если очень сильно задавать вынуждающее колебание в такт, в резонанс с собственными колебаниями, раскачивать, то обрушение возможно. Это касается любой системы: живой и неживой — любой структуры. Все они так или иначе обладают этими самыми собственными частотами и все их можно соответствующим образом с помощью вынуждающих частот раскачивать.
Поэтому каждый раз, когда мне говорят, что в пределах этой самой реальности есть ее собственные процессы и спрашивают: «А что вы хотите, ну они же идут?» — то, во-первых, надо сказать: «Да, да, идут». И, во-вторых, надо сказать: «Но они же идут в некотором сочетании с этими вынуждающими процессами. И говорить, что незачем ссылаться на чьи-то происки (ЦРУ или кого-нибудь еще), если на самом деле идет только собственный процесс, и это всё противоречия внутри элиты Российской Федерации, неблагополучного российского общества и так далее — очень наивно и, как мне кажется, опасно».
Потому что в этом есть своя правда: действительно же, идут эти собственные процессы, и всё время на чьи-то козни и заговоры ссылаться как-то не очень правильно, мягко говоря.
Но, с другой стороны, вынуждающие-то процессы тоже идут, это же факт. И они запускаются всегда людьми, которые точно знают, в чем собственный процесс. Любая подрывная деятельность, любая деятельность по дестабилизации всегда основана на этом. И мне кажется, что не только для людей, которые этим профессионально занимаются, но и для ответственных граждан — эту простую, но десятилетиями не принимаемую в мозг и сердце истину пора бы принять. И пора бы сказать, кто, как и в чем участвовал.
Как человек, посвятивший свою жизнь художественному творчеству, театральному и драматургическому, я просто не имею права участвовать в дискуссии о тех или иных произведениях, которые относятся к тому виду деятельности, которым сам занимаюсь. Мне это лично представляется нехорошим и неэтичным, поэтому я не буду обсуждать фильм «Слово пацана», который сейчас так активно обсуждают. Я не буду говорить о его художественных свойствах, и уж тем более я не буду становиться на морализаторскую позицию, типа «кто что из этого фильма улавливает» и «как эти эманации фильма воздействуют на поведение тех или иных групп населения». В конце концов, какие-нибудь шекспировские произведения тоже в себе содержат достаточно жестокие эпизоды. Это же не значит, что Шекспира надо определенным образом осудить, хотя мы знаем великих людей, которые этим занимались, противопоставляя Шекспиру Шиллера.
Я хотел бы обсуждать другое. Я хотел бы обсуждать то, как именно те или иные культурные феномены перетекают в политические и как эти политические оказывают влияние на формирование реальности, на ее динамику. Вопрос совершенно не в том, какими именно качествами обладают те или иные культурные феномены: ну обладают они ими и обладают. Вопрос заключается в том, когда и как это вступает в сложное соотношение с политикой.
У Томаса Манна есть замечательная статья «Культура и политика». Где еще культура, а где уже политика? Этот коварный переход обсуждать можно, только разбираясь с политическим слагаемым того или иного — иногда весьма незатейливого, иногда более сложного — культурного явления. Я пробовал это делать чуть более года назад в одной из телевизионных передач, в которой участвовал. И честно признаюсь, что мой переход в другой жанр обсуждения с обществом идущих процессов и внутренняя проблематизация мною участия в разного рода телевизионных шоу имела место именно после того, как я попытался обсудить этот феномен перетекания культуры в политику.
Это очень опасный процесс — такое обсуждение, потому что в советскую эпоху это называлось «тень на плетень», «льет воду на мельницу врага» и так далее — и я сам в советский период испытал всё это. И меньше всего мне хотелось бы испытать это вновь или допустить, чтобы современные люди, участвующие в творческом процессе, оказались бы жертвами этих рассуждений о «мельнице врага», «тени на плетень» и так далее. Но сказать, что вообще культура никак в политику не перетекает, было бы тоже странно. Давайте я просто расскажу какие-то эпизоды, в рамках которых происходило такое перетекание.
В начале перестроечного процесса я выступил с инициативой создания профессиональных театров-студий, то есть таких коллективов, которые не берут деньги из бюджета, и при этом все заработанные средства тратят на свое существование и предлагают отличную от стандартной культурную продукцию. Эта инициатива была поддержана. Сначала возникло несколько таких театров-студий, очень разных по своей идеологической направленности, а потом это движение стало набирать силу. И помимо прочего возникло желание определенных людей придать этому студийному движению какой-то более-менее организованный характер, в чем ничего плохого не было. И почему-то — не буду тут обсуждать, почему, — мне было поручено возглавить это студийное движение в пределах Союза театральных деятелей.
Это обеспокоило тех, кто двигал очень непростые процессы, проходившие в советском обществе, в определенную сторону, и вынуждающими процессами эти собственные процессы подпитывал. Был собран некий фестиваль в городе Каунасе, на котором руководимому мной театру была устроена далеко идущая обструкция, не имеющая никакого отношения к культуре. Она носила прямой, однозначный характер травли, и в основе этой травли лежала крайне меня встревожившая идея запрета на дискуссию, запрета на мысль, запрета на всё то, что при очень сложных процессах в обществе было необходимо осмысливать.
Осуществлялось это очень незатейливо. Союз театральных деятелей собрал критиков и актеров, режиссеров, участвовавших в студийном движении, в большом зале, их посадили за столики, на столах стояло пиво, разные мясные продукты: антрекоты и прочее. И мне предложили выступить, а я сказал, что настало время обсудить всю непростоту протекающих процессов, нашу ответственность за них, то, что эти процессы в итоге могут привести к катастрофическим результатам, что под этой катастрофой погибнут миллионы и миллионы людей — напоминаю снова, дело было в Каунасе.
В ответ выступил один из молодых критиков по фамилии Минкин и сказал: «Мы собрались в этом прекрасном, почти западном городе Каунасе не для того, чтобы тут какие-то сложные проблемы обсуждать и мозговые извилины напрягать. Мы собрались смотреть замечательные западные мультфильмы и есть прекрасные прибалтийские карбонаты. И пить пиво прибалтийское». После этого он взял кружку, и начал стучать кружкой по столику и скандировать: «Карбонаты и мультфильмы! Карбонаты и мультфильмы! Карбонаты и мультфильмы!»
Зал подхватил это скандирование, прежде всего его подхватили рафинированные столичные критики. И под этот лозунг опрощения, то есть запрета на любые выяснения сложности в пределах нынешней жизни, оказалась подверстана (с помощью ударов кружек с пивом по столу) коллективная воля того самого сообщества, задача которого — осмысление искусства.
Называется эта сфера критикой. Она в тот момент отказалась от своего права и обязанности осмысливать, заменив это правом на опрощение, на предельное опрощение — то самое, про которое в народе говорят «простота хуже воровства».
Дальше всё двинулось по этой траектории очень далеко. И в основе этого движения лежал запрет на сложность, запрет на любое дискуссионное осмысление происходящего. Когда чуть позже моя статья в газете «Правда» о том, что криминальные процессы грозят похоронить под собой перестройку и вообще какие-то позитивные реформы советского общества, уже была набрана — по распоряжению секретаря ЦК КПСС Александра Николаевича Яковлева набор был рассыпан. Любая попытка полемизировать по поводу каких бы то ни было сложных культурных и иных процессов называлась «подкопом под перестройку». Шла игра в одни ворота, основанная на том, что отвергалось главное и неотменяемое человеческое право — право, которое было озвучено героем Шиллера маркизом де Позой в великом произведении «Дон Карлос, инфант испанский», когда Поза просит короля: «Сир, дайте человеку свободу мысли!»
Мы не могли в перестроечную эпоху вести дискуссию на равных с теми, кто проводил линию на обрушение Советского Союза, потому что в руках у тех, кто проводил эту линию (а проводил ее Яковлев сотоварищи), была вся партийная пресса, а главное — телевидение. Никто не предлагал нам на равных выступить с другой позицией по телевидению. И называлось всё это «демократия», притом что основа настоящей демократии, то есть свободы — это дискуссия, это полемика. Именно она, по существу, создала такое сложное и ценное, при всех его издержках, явление, которое мы называем настоящей демократией: полемика в суде, суд присяжных, дискуссии в парламенте (вспоминается пресловутое «парламент не место для дискуссий») и так далее. Всё это были признаки определенного движения в сторону раскрепощения мысли, уважения к мысли и права на альтернативную точку зрения, которую надо уважать, к которой надо прислушиваться.
Нам затыкали рот, а тому, что объявлялось нужным для «великой перестройки», не просто давали дорогу, а расчищали эту дорогу и запрещали что-либо говорить об этом, утверждая, что «это подкоп под перестройку». Вот это была уже политика. Люди, которые долгое время и в каком-то смысле небезосновательно говорили, что «советское общество отвратительно тем, что в нем альтернативная точка зрения уничтожается, причем часто физически, а также политически, с помощью обструкции и так далее, а также за счет монополии средств массовой информации на одну точку зрения» — эти люди, которые говорили, как это ужасно, сами реализовывали то же самое, только наоборот. И тогда культура (которая, казалось бы, ну вот есть она и есть) становилась служанкой этой самой политики, ее инструментом.
И с одной стороны, ты понимаешь, что эта культура уже становится не просто выразителем определенных тенденций, а и тем, что подталкивает эти тенденции в определенную сторону, создавая вынуждающие процессы. Ты, с одной стороны, это понимаешь, а с другой стороны, когда ты начинаешь этому противостоять, тебе говорят: «Вы против культуры? Вы начинаете обсуждать культурные явления?»
Я не обсуждаю культурные явления и не обсуждал их год назад, когда обратил внимание на некую тенденцию. Сказав тогда о том, что данная тенденция представляет собой нечто большее, чем произведения, — повторяю, затейливые или незатейливые, тех или других людей — я трижды подчеркнул, что меня не интересуют сами по себе ни создатели этих произведений, ни какое-нибудь критиканство по отношению к этим произведениям. Я просто прошу их осмыслить — и всё!
Одним из произведений такого достаточно незатейливого, но, возможно, вполне искреннего, так сказать, барда была некая песня «Дядя Вова, мы с тобой». И я просто спросил, чтó эта песня, посвященная президенту России, означает. Спросил: а, например, в эпоху, когда все говорили: «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство» (Сталина называли отцом народов, он держал на руках пионеров, которых обнимал и которые приносили ему цветы на разного рода торжества) — вот в эту эпоху, когда кричали: «За Родину, за Сталина!», можно было сказать: «Дядя Йося, мы с тобой» — или нет?
Далее я спросил: а когда одну из бригад внутренних войск, которая, как и другие наши военные, достойно вела себя в Чечне, называют «солдатами удачи»: «Мы солдаты удачи, бригада 101» — это достойно? Что это означает на политическом языке? Иначе, «зеленые береты» в Соединенных Штатах или любая часть Народно-освободительной армии Китая, спецназа будет гордиться, если ее назовут «солдатами удачи»? Что такое «солдаты удачи»? Это нечто замечательное или всё же крайне сомнительное для самих военных?
В ответ на это я уловил смягченный запах той самой эмоциональной репрессивности, с которой был знаком по эпохе перестройки. Кстати, господин Минкин, стучавший кружкой по столику тогда, на Каунасском фестивале, призывая скандировать «Карбонаты и мультфильмы!», позже сказал, что жалко, что германский нацизм не завоевал нас (а то бы, видимо, мы пили тогда баварское пиво). Наверное, это высказывание тоже является свободным изъявлением, так сказать, причудливо мыслящего интеллектуала?
Я говорил о некой тенденции, об определенных криминальных составляющих определенной культуры, которые отражают процесс и двигают его в определенном направлении. Я пытался предотвратить некие тенденции или обратить хотя бы внимание на то, что чуть позже начало олицетворяться «Вагнером». И что уже имело очевидным образом не культурный характер, правда? Я обсуждал культуру не для того, чтобы пригвоздить к позорному столбу Антонова или кого-нибудь еще из тех, кто создает определенные эталоны песен. Я, наоборот, говорил, что подобного рода люди что-то чутко улавливают в происходящем. И, улавливая это, начинают плескать на «каменку» воду с тем, чтобы этого криминального «парка́» было побольше. Я об этом говорил. Как там?.. «Завтра была война»? Завтра был «Вагнер»! И слишком многое в этот момент поджало хвост с тем, чтобы потом отереть пот со лба и продолжить двигаться в том же направлении.
Теперь о «Вагнере». Я говорил с самого начала и говорю то же самое сейчас. Я считал господина Пригожина человеком ярким, самобытным, живым, то есть способным двигаться, достаточно убедительным с точки зрения апелляции к определенным широким слоям общества, очень неплохим организатором и… человеком мелким. Вот просто видно было, что мелким. Пригожин — очень сложное явление, как и сам «Вагнер», но еще сложнее явление под названием «наша реальность». «Что выросло, то выросло», господа и товарищи! Его взращивали тридцать с лишним лет, и оно росло тридцать с лишним лет — и выросло то, что выросло.
И как только началась СВО, перед нами в очередной раз встал простой вопрос: этому «выросшему», именно этой реальности придется давать отпор чудовищным мировым процессам — вот ему. При всем его колоссальном несовершенстве, при всей его частичной омерзительности, оно будет давать отпор чудовищным мировым процессам. Тогда возникает вопрос: а к криминальности-то к этой как относиться? Сколько времени и как ее взращивали? Имеем ли мы право однозначно говорить: «А раз криминальный — всё, на помойку»?
Мы не имеем права сейчас это делать.
Идея ускоренного построения капитализма в стране была беспрецедентно лишена всего, что можно было назвать первоначальным накоплением капитала… Эта идея, помноженная на специфическое отношение к так называемым цеховикам, которые хоть сколько-то несли в себе респектабельности и с которыми сейчас уже, видимо, забытые Гдлян, Иванов и прочие посланцы Андропова и его сподвижников расправлялись, получая сведения просто на квартирах среднеазиатских воров в законе… всё это предполагало, что путь к капитализму расчищают для «общаков» и каких-то темных, за границей в основном находящихся, спецслужбистских структур, которые по степени своей криминальности еще более темны, чем эти общаки. Этому прокладывали дорогу — и проложили.
Последняя наша попытка это остановить была предпринята в момент, когда Верховный Совет в 1993 году всё-таки стал давать отпор очень и очень многому, продвигаемому Ельциным, и на референдуме апреля 1993 года широкие общественные массы поддержали Ельцина и дали ему право расстрелять из пушек Верховный Совет под лозунгом защиты демократии. После чего началась совсем омерзительная криминализация — чего? Экономики? Только ли ее?
Собственные процессы существуют всегда. Вы никогда не запретите определенной части молодежи бренчать на гитарах криминальные песни в подворотне. Но когда вместо этого создаются одна за другой радиопередачи («Шансон», «Лесоповал» и так далее), в которых криминально-уличной субкультуре начинает придаваться респектабельно-легальный смысл, то это — культурное слагаемое экономики, в которой общакам дают возможность всё что угодно приватизировать. Общакам, отдельным приближенным лицам и темным структурам, которые похуже, чем общаки.
1990-е годы запомнились мне тем, что представители новоявленной «элиты» встают под какой-то гимн (Глинки, кажется, да?), а всё время представляешь себе, как эти же самые люди будут петь со слезами на глазах: «Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая, / Здравствуй, моя Мурка, и прощай!»
Игорь Агапов. Драка. 1960-е
Криминал стал править бал, криминальная элита превратилась в респектабельную, криминальный язык стал языком номинальной культуры, криминальные образцы поведения стали эталонами, криминал подмял под себя всё, и делал он это с опорой на рафинированную интеллигенцию (которая знала, что она делает) и ее зарубежных спонсоров.
Эти процессы формировали определенную реальность, они ее и сформировали: «что выросло, то выросло». Это росло больше тридцати лет. Думать сейчас, что мы скажем этому «сгинь» и оно сгинет — это иметь очень странное представление о степени укорененности определенных процессов, не только этих!
Советская реальность отнюдь не была для меня восхитительной, я определенным образом ей противостоял. Она меня не просто не любила — она закрывала мой театр, говорила пресловутое «тень на плетень», «вода на мельницу врага» и так далее. Мне был внутренне омерзителен чванливый, неумный, упивающийся властью номенклатурный чиновник. Но я задним числом, да и тогда тоже, понимал несколько черт той реальности, за которые в каком-то смысле можно было ей простить и это чванство, и это упрощенчество, и эту крайнюю недалекость, и многое-многое другое.
Во-первых, даже самые недалекие люди, входившие в номенклатуру, чаще всего совсем не воровали — и создавать материальное производство могли. Они сочетали это с неспособностью разговаривать (потому что они могли только вещать и хотели, чтобы им внимали) и отсутствием полноценной гуманитарной культуры. Но они не воровали и что-то создавать могли.
Во-вторых, представить себе, что в советской школе непрерывно издеваются над каким-нибудь избыточно утонченным представителем или представительницей читающего сообщества и каждый день макают в унитаз эту представительницу с тем, чтобы унизить, было невозможно. А те, кто говорит, что это было возможно, либо апеллируют к чему-то совсем периферийному, либо лгут.
В-третьих, представить себе, что ученики будут нагло распивать спиртные напитки в туалетах, было невозможно. Строго наказывали за курение в туалетах.
В-четвертых, всё, что касалось распространения наркотиков, было подрасстрельным.
В-пятых, какая-нибудь попытка (я говорю о нормальном советском обществе, не горбачёвском) очень сильно двинуться в криминальную сторону с применением огнестрельного оружия или чего-нибудь такого, раздавливалась тут же.
В-шестых, сколько людей уходило с показов сложных фильмов Феллини, Антониони и так далее — это отдельный разговор, но очереди на них стояли огромные.
В-седьмых, пускай иногда не читали огромные академические издания Достоевского, Пушкина и так далее, но за ними стояли колоссальные очереди — за ними, а не за порнухой.
В-восьмых и в-девятых, великий советский театр был, и великое советское кино было, и многое другое было, империя держала это знамя культуры.
В-десятых, сложность не была низведена до того места, про которое на криминальном языке говорят «место у параши».
В-одиннадцатых, научно-технический прогресс существовал, и он в том, что касалось космоса и других передовых отраслей, достигал уровня, даже опережающего научно-техническое развитие в целом.
В-двенадцатых, военное величие было такое, что дернуться никто бы извне не посмел. И, глядя из сегодняшнего дня в тогдашний, надо же признать, что никто так успешно не действовал в Афганистане, как советские войска. И по потерям, и по социальному поведению, и по результату, и по тому, что если бы Ельцин не предал бы Наджибуллу, так и был бы Наджибулла еще десятилетиями — его грубо предали.
Я могу дальше перечислять какие-то черты этого советского общества, которые — если посмотреть и сравнить с тем, что происходит сегодня, — носили характер, совместимый с достойным человеческим бытием. Эти черты надо было усилить, добавив к этому всё то, что ущемлялось, что находилось под прессом высокомерной тупости и такого явления, которое еще Ленин называл «комчванство» — коммунистическое чванство. И это можно было сделать. Если бы это было сделано… говорят, история не знает сослагательного наклонения — это неправда… Если бы это было сделано, то не было бы миллионов и миллионов погибших людей, в том числе — если говорить о хорошо мне известном конфликте в Таджикистане между так называемыми «вовчиками» и «юрчиками» — маленьких детей с содранной кожей. Не было бы этой геополитической воронки, не было бы этого распада страны, который обернулся и кровью, и чудовищными лишениями и оскорблениями миллионов и миллионов людей, не было бы этой социальной маргинализации, этой криминализации и так далее.
Что продвигало вперед процесс десоветизации, декоммунизации, распада СССР? Как было построено то самое общество, которое определенным образом обсуждается в фильме «Слово пацана»? Что знаменуют собой «вагнеры» (а мы еще вкусим от этого феномена в целом!), все эти «солдаты удачи», «бригады 101» (про которых, кстати, сказано, что у них «устав един», и совершенно понятно, что имеется в виду «арестантский устав»)? Что означает это высокомерно-криминальное «дядя Вова»? Причем лгут, что это не так, хотя всем понятно, что это так. Что день грядущий нам готовит в этом смысле? В какой политический контекст всё это укладывается?
Казань. 1990
Я посмотрел фильм «Слово пацана», и я повторяю: как именно описывают эпоху определенные деятели культуры, не мне судить. Все эти рейтинги, бьющие рекорды, меня абсолютно не впечатляют. Ни Шекспир, ни Шиллер, ни Пушкин, ни Достоевский, ни Некрасов, ни Тургенев, ни Чехов не были особенно рейтинговыми. Ни Мандельштам, ни Пастернак и так далее. Рейтинговыми были другие. Что вовсе не означает, что не надо внимательно следить за масс-культурой в ее проявлениях и относиться к ней как к серьезному феномену нашей социальной жизни.
Но для того, чтобы культурные явления оценивать по его рейтингу, нужно просто сойти с ума. Это и есть та бесстыдная коммерциализация культуры, при которой главный вопрос — это денежки. Ну и понятно, кто в этом случае будет править бал.
Я не говорю при этом, что театральные залы должны быть пусты, а в кинозалах должно сидеть пять зрителей. Я говорю о том, что кто-то прокладывает дорогу к новому пониманию человека, более глубокому. По этим путям потом идет большое искусство, а за большим искусством, так сказать в арьергарде, тащится масс-культура, что-то беря на вооружение, зная свое место, получая свои призы. Нормальная жизнь устроена так. Не та «нор-р-рмальная» жизнь, про которую говорили наши крупные политики, имея в виду жизнь криминализованно-буржуазную в постсоветской России, а действительная жизнь человеческая. Так она всегда была устроена. В противном случае не было бы ни Леонардо да Винчи, ни Микеланджело — никого.
Я только говорю о том, что существует сложная общественная матрица. И в этой матрице какое-то место занимают какие-то феномены. Прекрасно понимая, что на сегодняшний день есть та реальность, которая есть, что, возвращаясь к оперетте, «выросло то, что выросло», я не имею права выводить за скобки криминальные аспекты этой реальности — они есть. И место их в сегодняшней жизни таково, каково оно есть. Потому что если вся реальность криминализована, то эти криминальные аспекты начинают занимать другое место, нежели им положено в норме.
Так мне плевать на то, насколько ненормальна реальность сегодняшней России, насколько она в чем-то оскорбительна и чудовищна. Я знаю, что это страна, которая единственная бросила вызов действительному мировому злу, действительному врагу человека — холеному, кичащемуся своей респектабельностью, беспредельно жестокому и стремящемуся уничтожить род человеческий как таковой. Это сделала моя страна в этом ее состоянии, которое по определенным аспектам достаточно прискорбно. Но давайте всмотримся в это состояние.
Штрафные батальоны были всегда. Высоцкий пел «В прорыв идут штрафные батальоны». Но штрафные батальоны в Великую Отечественную войну не были авангардом Вооруженных сил Советского Союза, не были авангардом Красной Армии. Они занимали свое место. И честь и хвала тем, про кого Высоцкий говорил: «Кому — до ордена, ну, а кому — до „вышки“. Но место у них было определенное. В новой матрице, которая возникла вместе с новой реальностью, имя которой — капитализм эпохи не прерванного первоначального накопления капитала, оно из этого места перешло сюда (рис. 1).
Рис.1
Про «Вагнер» заговорили, как про наш авангард. Честь и хвала, повторяю, этим людям. Они воевали? Воевали. Они лили кровь? Лили кровь. Они сражались с врагом человечества? Сражались. Я не обсуждаю их качеств и не фыркаю, потому что поздно фыркать, «поздно пить боржоми, когда почки отказали». Я просто говорю, с какого места на какое это перешло, чем это кончилось на данном промежуточном этапе и что произойдет дальше. Кто будет этим всем управлять?
В «Слове пацана» описываются определенные явления, существовавшие в Казани. Ну мы же тогда жили, и в ту эпоху были уже очень взрослыми, а всё это наблюдали и в предыдущую эпоху. И если хотеть выдавать то, что описано, за социальную модель, — а художник не обязан выдавать социальные модели, но этому же начинает приписываться характер социальной модели, — то с точки зрения социальной модели это чистая ложь, не было этой реальности. Это китч в социальном смысле.
Я учился в средней школе № 612 в Потаповском переулке в центре Москвы. И эта клубившаяся уличная субкультура — с драками, долгими болтаниями на улицах, соответствующими языком, соответствующими песнями и соответствующей манерой поведения — была мне хорошо знакома. Достаточно было мне и двум моим друзьям в каком-то смысле сказать этому «нет», как нас поддержало еще определенное количество школьников — и вся эта субкультура болтания по улицам, криминальных песен и драк сильно поумерилась. Но для этого нужно было серьезно к этому отнестись. И мы видели, что происходит, когда мы даем этому отпор.
Всё было очень непросто, потому что было много субкриминальной «пацанвы», которая дралась, материлась, распевала в подворотнях, распивала и распевала и так далее и тому подобное, — но в ней всегда были лидеры. Были парни, готовящиеся перейти грань и стать частью уголовного мира (такой Килей у нас был), а были их шефы, вернувшиеся из тюрьмы и засевшие в соседнем квартале (какой-нибудь Петютя). Петютя руководил Килеем, Килей руководил субкриминальной группой. И тогда возникает вопрос, а кто руководил Петютей?
Эта действительность всегда была многомерна. Хотите обсуждать криминальные модели, так договаривайте до конца. Как говорила одна моя уважаемая знакомая, «организованная преступность — это преступность, которую кто-то организует».
Если говорить о достаточно поздних этапах, то мы знаем, что на этих поздних этапах (я имею в виду совсем уже предперестроечную, саму перестроечную эпоху и далее) постепенно появлялось наркослагаемое во всем этом. Дуло из Афганистана и отовсюду, а потом дуло всё сильнее.
Скажите, пожалуйста, наркопреступность может быть только внутрисоветской? Она интернациональна по существу. Мы не знаем, кто ею управляет? Мы не знаем, что на самом деле всей этой так называемой преступностью управляют спецслужбистские транснациональные наркооружейные картели? Нам мало известно про эти картели — мексиканские, колумбийские, афганские, из Бирмы и так далее? Мы не знаем имен людей, которые это всё строили?
Значит, это многоуровневая реальность (рис. 2).
Рис.2
Где-то наверху (относительном верху), находится уже всё, включая вот этот наркооружейно-транснациональный консорциум (НОТК, рис. 2).
Ниже находится секториальная преступность (СП, рис. 2).
Ниже находится собственно криминальная мелочевка (КМ, рис. 2).
А еще ниже находятся субкриминальные массы (СКМ, рис. 2).
И это всё соединено друг с другом, и это было так соединено в 1960–1970-е годы. Кто как держал это в какой узде — другой вопрос, кто спустил это с поводка — другой вопрос. Кто управлял этими процессами, которые, с одной стороны, конечно, носили собственный характер — всё правильно: общество тосковало, набирало внутреннюю агрессию, молодежь всегда бурлит от агрессии, секса и чего-нибудь еще… Но кто и куда эти процессы направлял, и чем они в результате закончились? Кто и зачем посадил эти процессы и их хозяев на шею обществу и сформировал ту самую реальность, про которую я говорю «что выросло, то выросло»?
Хотите как-то показывать этих мальчишек? Показывайте. Кто-то будет вас упрекать в том, что вы этим подстегиваете нехорошие процессы? Это право тех, кто вас упрекает — вас упрекать, а ваше право посылать это на три буквы, а решать должен закон.
Я о другом хочу сказать. Я хочу сказать о том, что если мы выстаиваем на Украине, — а это носит для мира судьбоносный характер и для нас экзистенциальный — нас эта криминализация в той же степени спасает, в какой и губит, и оторвать сейчас одно от другого нельзя. Общество страшно деформировано, и мы не можем исправить эти деформации за один или два года, их слишком долго создавали.
Но мы же понимаем, что рвется из бутылки, какой джинн? Мы хотим, чтобы он вырвался? Это очередная карикатура на то, какие были плохие секретари комсомола и какие были пьяные милиционерши? Знаете, одна моя знакомая не очень аппетитно, но достаточно ёмко по другому поводу говорила: «Баклажанная икра — это икра, которую уже ели». Так эту «икру» о совковом комсомольце уже много раз ели, это уже пятая редакция того же самого. И это ничего не напоминает? Собственно говоря, вопрос же политический заключается в том, какую и чему это дорогу прокладывает.
Мы же понимаем, что происходит на Украине. Во-первых, это позиционная война, и мы ее видим. Во-вторых, не надо ни посыпать себе голову пеплом, ни восхвалять происходящее. Со многим справилась Россия, и это все понимают. И справилась вот эта Россия, которая есть, со всеми этими людьми, сомнительность которых обсуждалась небезосновательно много раз. Если бы эти люди не делали свое дело сообразно всем этим, в том числе и криминальным, навыкам своим, то мы бы полетели туда, куда мы полетели при Горбачёве — с низкими ценами на нефть, пустыми прилавками и так далее. А мы не полетели туда, и это замечательно. И то, что держатся, замечательно, и то, что много героев, и большинство из них не криминальны — это замечательно, всё это замечательно.
Но почивать на лаврах и говорить, что «всё, украинцы утерлись после контрнаступа» — нельзя. Надеяться на то, что мир от них отступится — очень глупо. Уже появляются статьи весьма авторитетных авторов о том, что при Трампе, может быть, Украину поддержат еще больше. Уже совершенно ясно, что если ее сейчас не поддерживают, то потому, что сейчас сложная ситуация внутриполитическая в США, но эти узлы будут развязаны, и будет поддержка. Уже ясно: чем больше украинцы будут отступать, тем более серьезное оружие им будут доставлять. И его будут доставлять!
Всё же это тоже понятно — что мы только в начале пути и что мы недостаточно укрепляем военный космос и наше спутниковое хозяйство, и что теряем самолеты по этой причине, и что ключевые части украинской армии отведены на переформирование, и что они добьются того, что у них будет достаточное количество людей и оружия. Всё это впереди. Значит, нам надо к этому готовиться.
А они к чему готовятся? Они готовятся, прежде всего, к одному: они готовятся к взрыву политической стабильности внутри нашей страны. В этом их главная задача. Поэтому с практической точки зрения сейчас вопрос состоит в том, чтобы этой дестабилизации не допустить.
Как бы ни проходили выборы, всем очевидно, что Путин их выиграет. Значит, кому-то нужно, чтобы они были сорваны тем или иным способом. А кто их может сорвать? Пассионарная масса! А что это за пассионарная масса и кто ею будет управлять?
Субкриминальность изменилась фантастически с советской эпохи, она приобрела совершенно другой характер. Наркотики продаются в гардеробах элитных вузов. Степень разврата и садизма в бесчисленное количество раз возросла. Это всё клубится. Кто и куда направит эти потоки? И зачем нужно было раскачивать подобные энергии в перестроечную эпоху?
А такие энергии — прошу это запомнить! — никогда не могут носить прогосударственный характер. Даже если они носят как бы патриотический характер, и даже если ими совсем нельзя пренебречь, то это не значит, что они безопасны. Это значит, что вы хотите играть с огнем. Играйте! У вас есть для этого достаточно власти? Вы достаточно субъектны для этой игры? На что вы в этой игре опираетесь? На бюрократические структуры? Мы же знаем, чем они оборачиваются.
Но лично я намерен от этого частного вопроса, который мне-то хотелось обсудить под криминально-политическим углом зрения — роль криминала в политике, — вскоре перейти к еще одному более серьезному вопросу, а сейчас договорить.
Есть замечательные фильмы Копполы — «Крестный отец» и так далее. Они блестяще сделаны — тонкая игра и достаточно сложные глубокие психологические сюжеты в них рассмотрены. И мафии это долго нравилось, пока Коппола не начал обсуждать роль мафии в убийстве папы Иоанна Павла I. А вот когда он начал это обсуждать, а это обсуждать без обсуждения структур, стоящих над мафией и управляющих мафией, нельзя — ему так дали по голове, что он замолчал. Потому что криминальная «поэзия» — сколько угодно, а разговор об этой пирамиде не ведите. «Разговор на эту тему портит нервную систему», ибо верхние этажи этой пирамиды не хотят, чтобы их слишком обсуждали. А они серьезно интернациональны, и пока ложа Пи-2 и все прочие не сделали свое черное дело, создав сети «Гладио», — их не обсуждали. Пока Кубрик снимал замечательные фильмы про черные камни, странные процессы, происходящие в антропогенезе, космические полеты и всё прочее, его гладили по головке. А когда он в фильме «С широко закрытыми глазами» стал обсуждать вот «это» — его убили. И не его одного.
Поэтому живописать обиженных жизнью пацанов или каких-то там ментов (иногда обладающих отвратительными качествами, а иногда, я знаю, совершенно героических, которых всегда большинство), конечно, можно, создавая для этого те или иные художественные форматы. Но забывать об этом высшем этаже те, кто это всё вбирает в себя, не должны. Потому что если пирамида такова, то управлять криминальными тенденциями будет даже не всегда двусмысленная часть нашей спецслужбистской элиты, а кое-кто еще. И это всё не за горами.
Эта буря на подходе. И я чувствую, как определенные слои нашей интеллигенции в очередной раз готовы, чтобы поток любой степени темности и кровавости двинулся, если этот поток может смести то, что этой части интеллигенции ненавистно. А если кто-то думает, что управлять этим будет наша элита — или, как принято говорить, «кремлевские башни», — то я же видел, как она этим управляла в эпоху Болотной. Вот так и будет управлять!
Нет возможности сейчас нанести этой страшно несовершенной, во многом омерзительной России, которая тем не менее борется с мировым злом, поражение на фронте, — только в тылу. И тут на вес золота любая криминальная или субкриминальная пассионарность. Она тогда была на вес золота и теперь тоже. И управляется она вот отсюда (заштрихованная вершина, рис. 3), кому бы что ни казалось. Мы не можем этим пренебрегать, мы не можем это демонизировать, мы не должны по этому поводу сюсюкать и морализировать, мы просто должны видеть всё.
Рис.3
А вот с этим-то дело и плохо. Трагические процессы, приведшие нас туда, где мы находимся, к созданию нынешнего общества «что выросло, то выросло», к чудовищным мутациям общественной ткани, к тому, что нам приходится с этими мутациями считаться, а в каком-то смысле даже опираться на них в борьбе с действительно мировым злом, — всё это вместе требует только одного — чтобы люди, наконец, ушли от «двух притопов, трех прихлопов», от той простоты, которая хуже воровства.
Человека очень легко тянуть вниз, человека очень трудно поднимать наверх, но нужно! Как в принципе всё это — всё, что показано в этом фильме, в других фильмах, все эти «бригады 101», «дяди Вовы» — как это всё называется на параполитическом языке? Это называется контр-инициация. В результате тридцати лет общество опустили, ибо простейший вид контринициации, то есть инициации со знаком минус, — это, конечно, зона. Созданы контринициатические структуры, закладки, типы мышления, эмоциональные уровни и так далее. А общество разогревается. Значит, эти закладки, которые в каком-то смысле и докуда-то оказались заморожены в предшествующую эпоху «вертикали власти», они будут растормаживаться. Они не могут не растормаживаться, заморозить процесс не удастся.
Значит, на это надо смотреть не «широко закрытыми», а широко открытыми глазами и понимать, что либо этой контринициации (инициации со знаком минус) будет противопоставлено что-то типа инициации со знаком плюс, либо эта контринициация, будучи расторможенной, приведет всё в состояние предельной нестабильности. И это будет носить не обязательно политический характер. Это может носить характер и такой новой криминальности, которая отработает, как большой заряд в тротиловом эквиваленте. Мы же это тоже понимаем. Или нет?!
В эпоху Советского Союза мне больше всего не нравились какие-то глупые, примитивные клише. Я, например, хотел поставить какой-нибудь спектакль о Дзержинском — настоящий, сложный. Но ведь Феликс Эдмундович с точки зрения номенклатуры, которая внедряла его образ, был такой белый, пушистый, такой со знаком плюс, что дальше некуда, друг детей и пр. Потом он вдруг стал со знаком минус, и выяснилось, что он тупой, примитивный, кровавый палач — в версии Сванидзе. А потом мы увидели опять это, прежнее.
За этими кругами, которые вертятся, мы не видим прорывов к сложности и правде. Нам говорят: «Это никогда не будет рейтингово», «Это никогда не будет привлекательно для масс», «Это никогда не будет охватывать какие-то большие потоки». Это неправда! Если вы интеллектуальное отрываете от эмоционального, или левое полушарие от правого — тогда да, тогда вот здесь (заштрихованная вершина, рис. 3) вы будете бормотать, и вас никто не услышит. А здесь начнутся процессы «воя на площадях». Но если вы можете это соединить мостом, то вы победите! И никакой другой победы не будет!
Мне говорили в эпоху передачи «Суд времени», что рассуждать на умные темы нельзя, потому что это будет сразу же антирейтингово. Ну и как? И мне говорили, что как только я начну говорить о сложном в дискуссии с Жириновским, то он у меня выиграет сокрушительно. А он проиграл тогда с сокрушительным счетом и очень болезненно воспринимал свой проигрыш. Потому что мы имеем дело с очень странной страной. Она, конечно, колоссально неблагополучна, в ней идут страшные процессы. Но она остается собой, она остается живой и умной даже при той гигантской патологизации, которая ей была навязана.
У нас две задачи — использовать этот ум и эту волю к сложности, а не прокладывать бульдозерами дороги новому примитиву, ссылаясь на то, что рейтинговый только он. У нас задача воспользоваться имеющейся волей к сложности, неубиенной в нашей стране, и исправить страну, преодолевая этот контринициатический чудовищный процесс медленно и упорно — что, повторяю, можно сделать только при очень сильной воле к тому, чтобы подымать человека к инициатическому со знаком плюс состоянию.
И не зря катастрофа перестройки началась криками: «Карбонатов и мультфильмов!» Не зря те, кто хотят деструкции, так вожделеют простоты и к этой простоте апеллируют как к единственному источнику массовой энергии. Им нужен массовый источник деструктивной энергии, и они хотят сказать, что никаких других источников достаточно массовой энергии нет. А они есть. Но только они находятся по ту сторону бюрократии с ее бесконечными «арабесками», с ее конструированием бессильных социальных массовых структур и с ее привычкой к тому, что «мы вещаем, а вы внимаете». Она доигралась, эта бюрократия, в конце 1980-х годов. Мы не можем допустить этого еще раз.