2024 статьи, видео апрель-май
25.05.2024 Иранская трагедия
Когда вдобавок Ахмадинежад облачился в белую рубашку, это вызвало «тихий взрыв» в очень узких, но крайне влиятельных группах иранской элиты
19.05.2024 Если, правда, война?
США хотят оперировать европейскими контингентами так, чтобы можно было укрепить среднюю войну с Украиной, слегка ее расширить, оставить ее конвенциональной и в этом конвенциональном формате начать с нами разбираться
14.05.2024 Покинуть глобальный концлагерь!
Мы сделали все для того, чтобы попасть в этот глобальный клуб и вдруг обнаружили одну простую вещь, что нам в этом тренде места нет
13.05.2024 Пусть праздник 9 Мая будет нашим предуготовлением к новым боям
Всё, что происходит на Украине, — это только первая ласточка пришествия смерти, ада и господства зла
05.05.2024 Сталин — фигура консенсуса
Каковы возможности ядра американской политической системы, этого самого глубинного государства?
28.04.2024 «Красное» терпеть не может православного?
Россия должна повернуть процесс, который стал двигаться в самое омерзительное мировое неонацистское логово
20.04.2024 «Мы колебали ваш мегатренд»
Бороться за территорию нам нужно, потому что это борьба — часть борьбы за смыслы, но нельзя бороться за увеличение территории твоего барака в нацистском концлагере
13.04.2024 Ядерная война в Европе?
... нет более страшной и острой игры, чем всё, что касается русско-германских отношений
06.04.2024 Абстрактное и конкретное
... нужно было обеспечить не просто шоковую терапию, а именно регресс, выпадение из истории, искусственную глубокую деградацию русского народа
Иранская трагедия
Когда вдобавок Ахмадинежад облачился в белую рубашку, это вызвало «тихий взрыв» в очень узких, но крайне влиятельных группах иранской элиты
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №586 / 25 мая 2024
Цветы и свечи возле портретов погибших в авиакатастрофе государственных деятелей Ирана. Изображение: © ИА Красная Весна
Аналитический очерк
Вертолет, в котором летели президент Ирана Ибрахим Раиси и министр иностранных дел Ирана Хосейн Амир Абдоллахиян, потерпел крушение 19 мая 2024 года.
А 21 мая IRNA — официальное информационное агентство Исламской Республики Иран — приводит слова главы Президентской канцелярии Ирана Гулама-Хоссейна Эсмаили, являющиеся по сути опровержением наиболее респектабельной и, так сказать, антиконспирологической версии произошедшей катастрофы, согласно которой ее причиной были погодные условия.
«Это был не туман. Облака были немного выше вертолета», — вот о чем сообщил очень высокопоставленный иранский чиновник официальному иранскому информационному агентству. При этом Эсмаили, сообщивший об этих погодных обстоятельствах, находился не за тридевять земель от случившегося. Находился он на борту одного из двух других вертолетов, сопровождавших вертолет № 1.
«Пилот вертолета, на борту которого находился президент, как командир, дал нам указание набрать высоту и продолжить движение над облаками.
Вертолеты увеличили высоту, и примерно через 30 секунд наш пилот понял, что вертолет президента пропал», — сообщает Эсмаили агентству IRNA.
Эсмаили как фактический очевидец случившегося сообщает о том, что на большей части маршрута погодные условия были нормальными. Что облачность появилась только в районе медного рудника Сунгун. И что именно в районе этого рудника разбился вертолет с президентом Ирана на борту.
Но коль скоро иранский президент летел на вертолете вместе с двумя другими вертолетами, именуемыми «бортами сопровождения», то что бы ни случилось с вертолетом президента: идет ли речь о том, что этот вертолет заплутал в тумане, или о том, что произошел отказ системы аварийного оповещения, или же о чем-то другом, — то как произошедшее могли не заметить уцелевшие вертолеты сопровождения?
Уж что-что, а зафиксировать место аварии эти вертолеты были обязаны. И они должны были передать немедля достаточно точные координаты места, куда по тем или иным причинам рухнул борт № 1.
Обломки вертолета, на котором летел Раиси. Изображение: (сс) Mehr News Agency
Но в течение почти суток иранские службы почему-то метались в поисках упавшего вертолета. Причем не могли даже сузить район поисков. И привлекали для поисков достаточно экстравагантные средства, включая турецкий тяжелый беспилотник Bayraktar Akinci.
Итак, с погодой всё было более или менее нормально. Потому что если бы погода порождала катастрофизм, то он бы коснулся всех трех вертолетов. И уж конечно же, наиболее оснащенным в том, что касается безопасности и наиболее квалифицированным в том, что касается управления, был именно борт № 1. Иначе быть не могло.
Но борт № 1 рухнул. А два других уцелели. И почему-то даже не смогли зафиксировать, где именно рухнул борт № 1, хотя обладали всеми средствами слежения, двигаясь как единое целое.
Мужчина с портретами Раиси и Абдоллахияна, погибших в результате крушения вертолета, на церемонии похорон. Изображение: (сс) Tasnim News Agency
Совокупность этих несомненных обстоятельств делает версию обычной катастрофы, порожденной погодными условиями или техническими неполадками, не столь уж убедительной.
Нет ни малейшего желания назвать эту версию совсем уж неубедительной. Ведь и впрямь любая реальность намного коварнее того, что ей хочет навязать любое аналитическое мышление. Ибо в этой реальности всегда находится место для непредсказуемого, странного и даже полубредового. А в наших логических построениях всё это по определению выведено за скобки.
Поэтому я всего лишь укажу на самые очевидные странности в произошедшем. Указав же сперва на это, не могу далее не зафиксировать того, что официальные западные СМИ продемонстрировали растерянность при первоначальном обсуждении произошедшего. А если бы произошедшее имело бы какое-нибудь отношение к проискам западных спецслужб, то такой всеобщей растерянности бы не было.
Кто-нибудь из западных спецслужбистов обязательно проболтался бы перед особо дошлым журналистом, с которым он находится либо в приятельских, либо в иных отношениях. И мы бы зафиксировали какую-нибудь первоначальную утечку чего-нибудь эдакого. Но таких утечек не было и в помине. Имели место, повторяю, растерянность, набор штампов и ничего более.
Значит, либо происходящее относится к разряду чего-то суперзакрытого, либо Запад тут ни при чем. Да и с чего бы этому самому Западу влезать в подобную авантюру? Чем, собственно, для него (включая даже Израиль) так опасны погибшие иранские высокопоставленные лица? Чем они опаснее других, которые придут им на смену?
Обсуждая этот вопрос — а его следует обсуждать вне зависимости от того, какова природа произошедшей катастрофы, — нельзя пренебрегать странными деталями. Значение которых понятно только для тех, кто так или иначе связан с Ираном. Потому что Иран — это часть Востока, где слишком много определяется деталями, где деталям придается особое значение. И если катастрофа вертолета Раиси содержит в себе что-то существенное и при этом не подлежащее раскрытию даже в виде утечек, то единственная возможность улавливания этого существенного — наблюдение за деталями, которые не могут быть случайными, если речь идет о Востоке. А речь идет именно о нем.
Прежде всего поиск таких деталей должен осуществляться при наблюдении за похоронами Раиси и другими официальными событиями, которые имеют место сразу после похорон и сопряжены с процедурами траура и тому подобного.
Эксперты, с которыми я успел связаться, обсуждая подобное, говорят о некоей нестандартности поведения бывшего президента Ирана Махмуда Ахмадинежада. Притом что эксперты настаивают, что отклонение от стандарта в том, что касается похорон и траурных процедур, вряд ли может быть случайным, коль скоро речь идет об Иране.
Махмуд Ахмадинежад. Изображение: (cc) Marcello Casal, Jr.
О каких же отклонениях идет речь? Речь идет прежде всего об интонации, в которой те или иные представители высшей элиты Ирана соболезнуют произошедшему с Раиси.
Согласно протоколу, представителям высшей элиты Ирана следовало бы просто присутствовать на таком архиважном событии, как похороны Раиси. Но обстоятельства могут в принципе сложиться так, что это присутствие для конкретных лиц невозможно. Тогда данные лица должны быть особо тщательными в том, что касается выражения соболезнований.
В числе тех представителей элиты Ирана, кто не смог присутствовать на похоронах Раиси — бывший президент Ирана Мохаммад Хатами, бывший президент Ирана Хасан Рухани и бывший президент Ирана Махмуд Ахмадинежад.
Отсутствие этих лиц на церемонии похорон Раиси является не вполне стандартным, и оно породило дискуссии в Иране по поводу причин столь эксцентричного поведения.
Сообщу для сравнения, что отсутствие Сталина на похоронах его матери в 1937 году вызвало на Кавказе очень бурную реакцию. И когда эту реакцию пытались погасить, объясняя это отсутствие самыми разными причинами (как-никак 1937 год и так далее), то на это было сказано, что Кавказ такого не прощает.
Восток и впрямь очень специфически относится к похоронам и церемониальности как таковой. Так что даже отсутствие на похоронах Раиси бывших президентов Ирана — далеко не безболезненно. Но если Хатами и Рухани в своих соболезнованиях назвали Раиси «мучеником», то Ахмадинежад в своем соболезновании не использовал этот термин.
Что вызвало острую реакцию у представителей клана, в который входил Раиси. Притом что все восточные политики входят в те или иные кланы. И Иран тут вовсе не исключение.
Это острое негодование было порождено тем, что в Исламской Республике Иран «мучеником» называется любой чиновник, если он умер при исполнении служебных обязанностей. А Раиси — не просто чиновник, а президент. И умер он наиочевиднейшим образом именно при исполнении служебных обязанностей. Такова одна из деталей, которая, возможно, сообщает нам что-то о сокровенном смысле случившегося. (А возможно, и нет. Тут ведь одинаково недопустимы и недоучет деталей, и преувеличение их значения.)
Другая деталь не менее существенна. Во вторник, 21 мая, произошло открытие шестого созыва Ассамблеи экспертов по лидерству. Иранский Совет экспертов по лидерству — это специальный государственный орган, избирающий высшего руководителя страны. Он состоит из 86 муджтахидов (высокопоставленных исламских богословов), избираемых населением на восьмилетний срок.
В соответствии со статьей 107 Конституции Исламской Республики Иран Совет экспертов несет ответственность за назначение высшего руководителя Исламской Республики. То есть этот совет имеет высочайшие полномочия.
А раз так, то шестой созыв Ассамблеи экспертов по лидерству — это вообще очень крупное событие в жизни Ирана. А в условиях кончины Раиси оно является особо крупным. И к нему приковано внимание и элиты Ирана, и иранского общества, и тех экспертов, которые хотят хоть как-то разобраться в хитросплетениях иранской политики, понимая и то, что Восток — дело тонкое, и то, что дьявол кроется в деталях.
Такой деталью оказалась белая рубашка, в которую был одет на открытии шестого созыва Ассамблеи экспертов по лидерству бывший президент Ирана Махмуд Ахмадинежад. Тот самый, который, во-первых, счел возможным не присутствовать на похоронах Раиси, и, во-вторых, в совсем уж обязательном соболезновании по поводу смерти Раиси почему-то не назвал Раиси «мучеником». И когда вдобавок он облачился в белую рубашку (см. фото), то это вызвало «тихий взрыв» в очень узких, но крайне влиятельных группах иранской элиты.
Я бы даже не стал придавать описанным деталям особое значение, потому что ведь и случайности далеко не исключены даже на Востоке. Но, право, есть основания внимательнее присмотреться к тому, что касается фигуры Ахмадинежада.
Начну с чего-то, касающегося моего личного скромного опыта.
Во время своей поездки в Иран в 2012 году я присутствовал на одном из выступлений Ахмадинежада. Тогда он заканчивал свою президентскую карьеру.
Наиболее впечатлила меня долгая и серьезная встреча с Али Акбаром Велаяти, очень крупным исламским религиозным и политическим деятелем, главой Центра стратегических исследований Совета по оценке целесообразности при высшем руководителе Ирана.
Али Акбар Велаяти. Изображение: (сс) Khamenei.ir
Темой нашего разговора была проблема единства шиитов и суннитов в рамках мусульманской религии. Велаяти настаивал на возможности такого единства и ссылался на свои отношения с суннитскими братьями-мусульманами (организация, деятельность которой запрещена в РФ). Я же, споря с Велаяти, ссылался на поддержку Ираном сирийских алавитов, которые не были бы поддержаны Ираном, коль скоро отношения шиитов и суннитов были бы прочными.
Велаяти решил продемонстрировать мне прочность этих отношений, поручив тогдашнему руководителю КСИР сопроводить меня на съезд исламской радикальной молодежи, проходивший в Тегеране. На съезде первым выступал Велаяти, а вторым — тогдашний президент Ахмадинежад.
Велаяти выступал сухо и в основном на тему экономических проблем Ирана. А Ахмадинежад выступал как яркий харизматик, проклиная израильский сионизм и чудовищные злодеяния Запада.
По окончании мероприятия мне был задан вопрос, убедился ли я в единстве исламской радикальной молодежи. Я сказал, что убедился в обратном. Потому что каждый раз, когда Ахмадинежад яростно проклинал сионизм, зал ревел от восторга. Но каждый раз, когда Ахмадинежад упоминал Махди (двенадцатого имама шиитов-двунадесятников, шиитского мессию, последнего преемника пророка Мухаммеда, который появится перед концом света), зал недовольно гудел.
На том мероприятии, где я присутствовал, Ахмадинежад говорил долго и яростно. Он был страстным и убедительным оратором. Но у меня как-никак пятидесятилетний опыт режиссуры, и я могу отличить настоящего фанатика от блестящего актера, притворяющегося фанатиком. Ахмадинежад фанатиком не был. Более того, он был человеком, гораздо менее убежденным, чем Велаяти, который говорил гораздо более сухо и скромно.
И мне почему-то вспомнилась 24-я строфа из седьмой главы «Евгения Онегина», в которой поэт сообщает читателю о том, как именно Татьяна Ларина знакомилась с библиотекой человека, которого она полюбила. Вот что говорится в этой строфе:
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее — слава богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Присутствуя на конференции исламской радикальной молодежи и слушая Ахмадинежада, я понял, что выступающий перед этой молодежью президент Ирана — это именно пародия на радикальный экстатический антисионизм и антисемитизм, на стремление любой ценой покончить с бесконечно злой силой, каковой является этот сионизм во всех его обличьях, начиная с израильского и кончая американским.
Никакой режиссер, даже если он присутствует на публичном мероприятии с аналитическими целями, не может убить в себе восприятие именно актерской составляющей в тех или иных выступлениях. Лично я никогда не мог, например, убить эту компоненту своего восприятия, наблюдая выступавшего Владимира Вольфовича Жириновского. Но Ахмадинежад был гораздо в большей степени актером театра представления, чем Владимир Вольфович. Его яростная страстность была очень сродни тому, что называется комедией дель-арте, или же комедией масок.
И мне очень хотелось знать, что же именно кроется за антисионистской и антисемитской маской Ахмадинежада, столь впечатлявшей наших ультрапатриотов, склонных придавать повышенное значение разного рода страстным антисемитским, антисионистским и так далее высказываниям.
И я начал интересоваться фигурой Махмуда Ахмадинежада. Заинтересовавшись, сразу же убедился в том, что наши ультрапатриоты с антисионистско-антисемитским уклоном зря считают каждого обладателя такого уклона своим соратником по идее спасения России с помощью погромов определенной направленности.
Главное, конечно, тут в том, что такие наши специфические ультрапатриоты доходят до почитания Гитлера — этого самого мощного ненавистника России.
Но Ахмадинежад, будучи фигурой, конечно, совсем иного масштаба, вполне себе сочетал этот показной антисемитизм-антисионизм с ненавистью к России во всех ее ипостасях, включая ту, которая столь любима (иногда вполне искренне) нашими наивными ультрапатриотами, склонными считать своими сторонниками всех, кто говорит об антисемитских погромах.
Ахмадинежад призывал к таким погромам вплоть до окончательного решения еврейского вопроса. И при этом он был, пожалуй, самым антироссийским иранским президентом последних десятилетий.
СССР/Россию Ахмадинежад именовал «малым сатаной».
После своей отставки он раскручивал тему сталинского голодомора в Иране, якобы осуществленного советской властью в 1941 году, обвиняя Москву в искусственном голоде во время ввода советских войск в Иран.
Ну и, наконец, уже 2 марта 2022 года Ахмадинежад выразил яростную поддержку Украине и Зеленскому в связи с преступлением, которым он назвал проводимую Россией на Украине специальную военную операцию.
Какая-то часть закрытых контактов Ахмадинежада с западной спецслужбистской элитой, будучи глубоко непубличной, заслуживает обсуждения в ином формате, нежели тот, который присущ даже самым развернутым газетным публикациям. Но какая-то часть этих контактов вполне может быть обсуждена и в открытой печати.
Начиная с осени 2021 года прослеживаются уже ничем не скрываемые контакты экс-президента Ирана Ахмадинежада со спецслужбистской и иной элитой Соединенных Штатов Америки.
Осуществляя эти контакты, Ахмадинежад выступал в качестве прямого высокого представителя сына нынешнего главы Исламской Республики Иран Моджтабы Хаменеи.
Лично мне неизвестно, насколько Ахмадинежад действительно являлся таким высоким представителем невыездного из Ирана сына глубокоуважаемого Али Хаменеи. Или же он лишь представлялся в этой роли, не имея к тому окончательных оснований.
Верховный духовный лидер Ирана Али Хаменеи. Изображение: (cc) Tasnim News Agency
Но то, что Ахмадинежад наносит удары по России и ее борьбе с бандеровцами вполне не случайным образом и фактически проводя тот антирусский курс, который очень нужен США, уже достаточно очевидно. И то, что, проводя этот курс, он продолжает напяливать на себя антисионистскую, антисемитскую и даже антиамериканскую маску, ничего по сути не меняет.
Ну говорит он о том, что злобные американцы договорились с еще более злобными русскими о разделении замечательной бандеровской Украины.
Американцам тут что главное? Что он говорит о злобных русских. И о замечательной Украине.
Я лично отношусь к числу тех немногих, кто считает Иран естественным и неотменяемым союзником России. Я убежден в том, что при любой смене власти в Иране нам нужно сделать всё возможное для сохранения и укрепления отношений с Ираном. И наконец, я очень скептически отношусь к расхожим западным аналитическим построениям, согласно которым в Иране есть как антизападный (то есть прорусский и прокитайский), так и прозападный элитные кланы. Нет в Иране дееспособного прозападного клана. Ну нет — и всё тут. Есть отдельные прозападные иранские диссиденты. Есть какие-то эмигрантские группы. Но они имеют в Иране не большее влияние, чем в России какие-нибудь Каспаров (включен в список террористов и экстремистов на территории РФ, настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Каспаров либо касается деятельности иностранного агента Каспаров) и Ходорковский (настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Ходорковский либо касается деятельности иностранного агента Ходорковский).
Большая Игра с участием Ирана будет идти на собственно иранской почве, в которой никакому западничеству нет места. Это будет национальная игра, основанная на конкуренции одинаково антизападных кланов.
Кто-нибудь верит, что один из основателей Исламской Республики Иран Али Акбар Хашеми Рафсанджани проводил прозападную линию? Рафсанджани был таким же антизападником, как и другие.
Так что попытка представить «кумский» клан, клан нынешнего верховного лидера Ирана Али Хаменеи и его сына Моджтабы, являющегося возможным преемником нынешнего верховного лидера Ирана, как прозападный клан, который противостоит антизападному, — это блеск и нищета западной аналитической акробатики.
Но наличие в Иране очень тонкой элитной структуры столь же несомненно, как и то, что эта структура не может быть описана в терминах про- и антизападных элитных башен.
Погибший президент Ирана Ибрахим Раиси действительно был одним из возможных кандидатов на пост верховного лидера Ирана. То есть тот пост, который сейчас занимает глубокоуважаемый Али Хаменеи. Другим претендентом на этот пост действительно является сын Али Хаменеи Моджтаба. Конкурентная борьба между этими двумя претендентами носила неотменяемый характер. Никоим образом не являясь при этом борьбой западников и антизападников.
Хаменеи Моджтаба. Изображение: (сс) Tasnim News Agency
Мало ли случаев в истории, когда одинаково антизападные кланы боролись между собой? И когда аналитики постфактум пытались найти, какой из этих антизападных кланов являлся на самом деле прозападным. И даже, между прочим, находили что-то существенное.
Но как бы удивился Никита Сергеевич Хрущев, находясь на том свете, если бы узнал, что является закоренелым западником. И, видимо, поэтому грозил американцам кузькиной матерью, являющейся вовсе не образом, а особо тяжелой термоядерной бомбой, испытанной на Новой Земле.
Слабость Раиси в последний период его деятельности заключалась в том, что ему вменяли неэффективность менеджмента, коррупционные скандалы. Что он был не слишком популярен и не особо ярок. Но другого кандидата у определенных иранских элитных кланов не было.
Что же касается Моджтабы Хаменеи, то его слабость состояла в недостатке опыта, в проблемности для всех, включая его отца, самого феномена передачи власти по наследству. Ибо именно ради того, чтобы такой передачи не было, осуществлялась Исламская Революция.
В Иране активно обсуждают договоренности между сыном Али Хаменеи Моджтабой и внуком основателя Исламской Республики Хасаном Хомейни. И опять же, подобные обсуждения в специфическом западном аналитическом сообществе сразу же выдаются за сговор так называемых реформаторов. Якобы убежденных в том, что фигура президента должна быть разменной картой в их договоренности. При том, что духовным лидером Ирана станет Моджтаба Хаменеи.
Представить себе прозападно ориентированных потомков аятолл Хаменеи и Хомейни мне лично очень трудно. По мне, так даже потомки шаха Ирана Резы Пехлеви не являются слишком уж прозападными.
Но то, что иранская элита, как и любая другая, острейшим образом борется за власть, очевидно. Как очевидно и то, что идет очень сильная перегруппировка сил и возможностей.
Жил да был такой глава Высшего Совета нацбезопасности адмирал Али Шамхани, сумевший построить плотные отношения с российской элитой. И одновременно сконцентрировать в своих руках достаточные ресурсы. Все эти ресурсы действительно переданы сейчас членам семьи Хаменеи. А возможности Шамхани фактически сведены к нулю. Это столь же очевидно, как и то, что за два дня до трагедии с Раиси в Омане прошли закрытые переговоры Ирана и США. И что предметом этих переговоров было снижение региональной напряженности.
И впрямь идет острейшая борьба за власть между различными кланами.
И впрямь одним из этих кланов является так называемый мешхедский клан, в который входили и Раиси, и погибший вместе с ним глава МИД Абдоллахиян.
И впрямь, по факту после гибели Абдоллахияна его место на переходный период будет занимать молодой Али Багери Кани, брат мужа младшей, любимой дочери Али Хаменеи, руководивший на самом деле переговорами в Вене по ядерной сделке.
Всё это так. Но для того, чтобы описать, насколько всё не сводится к борьбе прозападных и антизападных групп, нужно приглядеться к тем фигурам, которые выходят на авансцену после гибели Раиси и Абдоллахияна.
Одна из таких фигур — глава судебной системы Ирана и бывший руководитель разведки Ирана Голям-Хоссейн Мохсени-Эджеи. Его считают настоящим наследником Раиси. А значит, и того антизападного клана, который якобы противостоит «кумскому» клану.
Глава разведки Ирана Голям-Хоссейн Мохсени-Эджеи. Изображение: (сс) Tasnim News Agency
Но и Раиси, и Мохсени-Эджеи одинаково являются выпускниками элитной духовной иранской семинарии «Хаккани». Расположена эта семинария не абы где, а в Куме.
Считается, что ученики этой семинарии слагают особое братство со времен знаменитых лидеров Исламской Иранской Революции аятолл Коддуси и Бехешти, убитых в 1981 году.
И что именно особый талант Коддуси по созданию закрытых структур, работавших в подполье до Исламской Революции 1979 года, помог приходу аятоллы Рухоллы Хомейни к власти. И что сам Хомейни считал, что он всем обязан Коддуси и что Коддуси является настоящим организатором Исламской Революции.
Ну и где же здесь прозападность одних и антизападность других?
Теперь уже высоколобый аналитический Запад обсуждает на своих посиделках не противоречия между Кумом, то есть муллократией, и КСИРом, то есть реформаторами (сравните, кстати, с противоречием между определенными частями элиты КПСС и элиты КГБ).
Нет, теперь уже обсуждается особая роль структур «Аль-Кудс» внутри самого КСИР. И то, что якобы эта структура способна на самостоятельную игру. И что именно самостоятельность этой игры привела к убийству генерала Касема Сулеймани, оказавшегося якобы ненужным еще и части КСИР, руководителем которой был этот талантливый человек.
В любом случае стоит взять на заметку то, что под конец против Касема Сулеймани начали выступать и генерал-майор Мохаммад Али Джафари, бывший руководитель КСИР, и всё тот же Ахмадинежад. И что тем самым мы имеем дело с конфликтом между «Аль-Кудс» и остальной частью КСИР.
Высказываются предположения, согласно которым финалом зачистки «Аль-Кудс» как раз и является трагедия с Раиси.
Я мог бы и далее терзать читателя деталями элитно-клановой борьбы в Иране, включающей в себя и концептуальные вопросы (является ли Иран, в отличие от России, единственной третьей силой, не входящей ни в Восток, ни в Запад), и вопросы международной политики (в какой степени Иран должен брать Ирак под свой жесткий контроль), и вопросы религиозные, и, наконец, вопросы этнические (например, роль азербайджанского фактора в элите Ирана).
Но тут существенное значение имеет и внутреннее чувство меры, и формат газетной статьи, и различия между проблемами, которые можно и должно обсуждать публично и которые не подлежат подобному обсуждению.
К написанию этой статьи меня побудило следующее.
Во-первых, масштаб трагедии. Не каждый день гибнут главы таких государств как Иран.
Во-вторых, очевидная странность трагедии.
В-третьих, роль иранского фактора в русской политике.
В-четвертых, особая роль этого фактора при радикальных переменах в русской политике, порожденных СВО.
И в-пятых, необходимость хотя бы вкратце указать на подлинную сложность российско-иранских отношений, никак не сводимых к незатейливому противопоставлению прозападных и антизападных сил в Иране.
Как я уже много раз говорил, Россия должна брать барьер сложности, не отказываясь от верности духу русской простоты.
Необходимо не шарахаться тут из крайности в крайность, а соединять трудно соединимое.
Пусть этот аналитический очерк послужит делу подобного жизненно важного соединения трудно соединимых вещей. Того соединения, без которого мы в будущем вряд ли выстоим.
Если, правда, война?
США хотят оперировать европейскими контингентами так, чтобы можно было укрепить среднюю войну с Украиной, слегка ее расширить, оставить ее конвенциональной и в этом конвенциональном формате начать с нами разбираться
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №586 / 19 мая 2024
Ядерный гриб над Хиросимой
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 17 мая 2024 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья! Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Кургинян — политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствуем Вас.
Сергей Кургинян: Здравствуйте.
Анна Шафран: Смотрите, как интересно разворачивается дело. Сначала нам наши западные оппоненты очень долго рассказывали о том, как устроен мир и как правильно должно быть, и мы очень сильно пытались, прикладывали много всевозможных усилий для того, чтобы переустроиться. Нам говорили, что и социально-экономически мы неверно жили, и второе, третье, десятое у нас не так. А теперь смотрите, какие новости.
«Германия рассматривает варианты возвращения к обязательной военной службе, — пишет немецкая газета Welt am Sonntag, ссылаясь на свой доступ к разработанным предложениям. Уточняется в этом материале, что, по данным экспертов оборонного ведомства ФРГ, в экстренном случае многократно увеличить численность солдат при помощи добровольцев не было бы возможным. В этой связи глава минобороны страны Борис Писториус хочет поступить, как Швеция, и ввести новый тип модели военной службы» (РИА Новости, 11 мая 2024 года).
Вообще, это удивительно. Они вдруг поняли, что невозможно жить вот только исключительно в обществе потребления и воспроизводить бесконечно комфорт, а надо как-то и служить тоже. Это удивительное открытие для нас, для тех, кто наблюдает за картиной извне.
Сергей Кургинян: Возникает вопрос, зачем? Что, собственно, изменилось-то? Ну кто им угрожает, почему им это нужно? Они жили в комфорте. А что теперь? Почему они не должны жить в комфорте? Вот что произошло с «замечательной страной Германией» такого, что год назад ей еще можно было жить в комфорте, пять лет назад тем более можно было жить только в комфорте, этот комфорт культивировали, — а теперь произошел какой-то великий перелом, при котором дальше в комфорте жить нельзя? А почему? Что ей мешает?
Значит, ей — констатируем сразу — ничто не мешает. Она может продолжать жить в комфорте сколько угодно. Вопрос заключается не в том, что она вдруг поняла, что с севера какие-нибудь крылатые гиперборейцы с лазерным оружием на нее нападут и надо защищаться. Этого нет, а почему-то она начинает менять парадигму существования фундаментально, из гедонизма они пытаются куда-то выбраться. А зачем? Какая муха их укусила? Что происходит?
Говорится только одно — что Россия будет с ними воевать, и поэтому им надо выходить из комфорта. Ну, мы же с вами понимаем как люди хоть и среднеинформированные, но знающие тем не менее, как выглядит наша элита, знакомые с конкретными людьми, которые принимают решения, что в страшном сне они не видят никакой войны с Европой. В страшном сне не видят! Даже если случайно, по какой-то причине — у них какое-нибудь радостное или горькое событие, и они приняли на грудь определенную дозу (а русскому человеку и каждому здесь живущему это свойственно), и им приснился кошмар, то не этот. Какой-нибудь другой кошмар: семейный, бытовой или космический, — но только не этот! Нет доктрин, документов, готовности и каких-то оснований для того, чтобы нам начать воевать с Европой.
И каждый раз, когда наши высокие должностные лица (включая президента) отвечают на вопросы журналистов и говорят об этом, у них по отношению к этому такое чувство: «Ну вы ваще!»
Я помню этот советский анекдот эпохи Андропова, который начал бороться с алкоголизмом. Значит, идет суд, осуждают Иванова Ивана Ивановича за то, что он, закончив рабочий день, выпил пива. И это такое страшное преступление, что его приговаривают к высшей мере наказания — расстрелу. Подсудимому дают последнее слово. Он встает и говорит: «Ну вы (дальше неприличное слово) ваще!»
«Вы ваще!..» Каждый раз, когда Путина спрашивают: «Скажите, а вот говорят, что вы готовы воевать с Европой…» — у Путина вот это выражение: «Вы ваще… Страшно себе представить, что еще вы выдумаете…» Вообще, представить себе невозможно!
Когда Василий Иванович Чапаев начал учиться в академии Генерального штаба (это тоже из анекдота), ему лектор сказал: «Вообразите себе квадратный трехчлен». И Чапаев вышел из зала, потому что вообразил, страшно испугался и больше в аудиторию не смог прийти.
Для нашего Генштаба, наших спецслужб, президента и кого-нибудь еще (если каких-нибудь совсем молодых людей вывести за скобку) — для всех, кто принимает решения, война с Европой — это «квадратный трехчлен» Василия Ивановича, больше ничего. И все это понимают.
Украина — это совсем другое. И все мы знаем, что началась «натовизация» Украины. А вот чтобы начать войну с Европой, нужны совсем другие люди, ну, совсем другие, чтобы начать это делать. И эти психологические характеристики имеют решающее значение.
Значит, тезис первый — это «квадратный трехчлен», «вы ваще» и так далее.
Тезис второй. На Западе это воспринимается уже как случившееся очевидное событие. Что мы слышим с той стороны теперь? «Если завтра война, если завтра поход, если грозная сила нагрянет, как один человек весь немецкий народ на защиту Германии встанет» — правильно? А откуда это? Это может быть только в одном случае: если они знают, что им эта война уже предписана кем-то и что им ее навяжут; что русское нападение на Европу — это как в басне:
Да помнится, что ты еще в запрошлом лете
Мне здесь же как-то нагрубил:
Я этого, приятель, не забыл!»
Это — «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».
И Путин опять-таки об этом говорит. Он говорит: слушайте, сопоставьте бюджеты, сопоставьте объемы; с какого хрена мы будем нападать на эту машину, которая тратит на вооружение в 15 раз больше, чем мы — я не помню, или в 9 раз больше, чем мы, — которая олицетворяется населением в миллиард вместо наших 130 миллионов и так далее — с чего, с какого бодуна мы начнем это делать? И что вообще имеется в виду? И при чем тут сухопутные войска?
В известных мне документах рассматривается вариант нападения на нас НАТО. Но в документах той эпохи, когда я с ними знакомился, говорилось однозначно, что есть такое-то очень небольшое время, в течение которого наши сухопутные войска могут сдержать это нападение, после чего наносится обязательно стратегический ракетный ядерный удар. Никакой длительной сухопутной войны быть не может.
С эпохи ельцинских начальников Генерального штаба, потом следующих, но это всё время было так. Вся доктрина держится на том, что если эта война с НАТО серьезная, большая, то наша задача — удержаться сколько-то времени на позициях, отступая, и в кратчайший период нанести ответный ракетно-ядерный стратегический удар.
Эта концепция оказалась в основе сердюковской реформы наших Вооруженных сил, когда и было сказано, что нам большие Вооруженные силы не нужны, ибо мы не собираемся вести сухопутную нормальную войну с НАТО. Нам нужны гибкие силы быстрого реагирования для конфликтов в горячих точках или войны с терроризмом, и нам нужны мощные стратегические ракетные ядерные силы, если, упаси бог (а это говорилось и во времена Ельцина, и всегда), на нас нападут. Тогда наш ответ будет ракетно-ядерным, и не тактическим — что, с моей точки зрения, никакого практического эффекта не имеет. Я тут узнал, что уже есть одно устройство, но если еще добавить к нему устройство с распределением аэрозоля на еще большей площади и мощностью взрыва, то зачем нужно загрязнять территорию радиоактивными осадками, если можно разбираться с помощью обычных конвенциональных вооружений ничуть не менее эффективным образом?
Анна Шафран: Ну то есть, иными словами, в какой-то момент времени мы решили изменить концепцию того, что из себя должна представлять армия.
Сергей Кургинян: Я твердо уверен, что та советская военная машина с ее огромными дефектами и небезусловностями, которая существовала на 1991 (даже!) год, и уж тем более на 1985 год и перед перестройкой, могла занять Европу до Бискайского залива, включая Испанию, ровно за то время, которое бы понадобилось для продвижения наших танков. Никаких задержек в их продвижении бы не было. Может быть, они через Пиренеи бы более сложно прошли, потом у них бы гусеницы ломались, естественно, время на ремонт, могло быть много поломок. Но вот с той скоростью, с какой эта армада бы ползла, она бы и доползла до Бискайского залива. Безо всякого сопротивления.
Но ведь ни один танк не двинулся, ни один самолет не взлетел. Кроме того, поскольку Европа была прикрыта американским ядерным зонтиком, тут было понятно, что, как только танки двинутся, в ответ будет ракетно-ядерный удар, и мы обменяемся этими ударами. А дальше это уже вопрос о другой эпохе жизни человечества, это уже всё про другое.
Смеялись над Никитой Сергеевичем Хрущёвым, который говорил: «А если что-нибудь еще, мы вам покажем кузькину мать». И все говорили: «Что такое эта кузькина мать, зачем она?»
Стрелки часов в Хиросиме остановились в момент взрыва в 08:15 утра
А «кузькина мать» — это было термоядерное устройство мощностью, если мне не изменяет память, в 50 мегатонн. То есть это то ли 5 тысяч Хиросим, то ли 10 тысяч Хиросим — одно устройство, испытанное на Новой Земле. Все наши ракеты СС-18 («Сатана») Запад остановить не мог бы. Там была разделяющаяся головная часть индивидуального наведения, РГЧ ИН, которая рвала любую американскую ПРО. Одна ракета прилетела — и уже Нью-Йорка нет.
У нас была невероятная военная мощь! Мы потеряли колоссальные территории, экономику и всё прочее, не включив военную машину. И это они называли «победа без войны». Они выиграли холодную войну, которая, по существу, была Игрой. Нащупав слабые точки нашего населения, в элите и так далее, они устроили эту композицию.
Российские Вооруженные силы — модернизированные и всё равно при любой ситуации наделенные неистребимым русским духом даже в его остаточном качестве — всё равно несравнимы с советскими. СССР был государством с 300 миллионами граждан, здесь их 130–140 миллионов. Был Варшавский договор, сейчас его нет. Неизвестно еще, как поведет себя Китай…
Короче говоря, у нас было всё сверхдержавное могущество, которое позволяло осуществлять самое главное в мировой истории — равновесие. Существовало мировое равновесие, которое дополнялось равновесием суперидеологическим, можно сказать, метафизическим, согласно которому неважно, какие написаны слова, что такое коммунизм (хотя на самом деле важно, но даже если считать, что неважно, всё равно). Сказано, что мы исторически идем в направлении А, а они идут в направлении Б, наше направление правильное, их — неправильное. У нас один мегатренд, у них — другой. Мирное сосуществование или конфликт — это уже второй вопрос. «Ядерному взрыву — нет-нет-нет!»… Всё равно мы жили так.
Этот тип жизни был резко свернут в 1991 году под тезис, что на нас никто теперь никогда не нападет, а будет только «мир, дружба, жвачка». Под этот тезис — соответствующее сокращение населения, а значит, и армии, ликвидация Варшавского договора (который был ликвидирован чуть раньше), и абсолютно другие потенциалы — было сказано очень многое.
Во-первых, мы идем их путем, а не своим, и мы идем у них в хвосте, стараясь быть в серединке.
Во-вторых, мы маленькие.
В-третьих, нас все любят.
А в-четвертых, всё равно было сказано — Ельциным уже (Ельцин был не так прост, как его изображают), — что уж если навернем, то ядерными ракетами. Сразу! Сухопутные силы, военно-морской флот против НАТО уже несоразмерны и не должны быть соразмерны, но есть атомные подводные лодки, есть триада, есть ядерное хозяйство — наследие Советского Союза. И если только тронут (что почти невозможно), то мы ответим ядерно. А поскольку ответим мы всё равно ядерно, то нам для войны с ними сухопутная армия не нужна (я говорю о существенных вещах!), но сухопутная армия нужна для чего-нибудь другого: в Чечне, в Сирии. И ее под это стали реформировать.
Военный парад на Красной площади. 1960
Мы же почти не обсуждаем эти вопросы. Чем была плоха Советская армия? Тем, что «в ней были дивизии, а дивизии — это ахинея». А почему это ахинея? А потому что у нашего нового «соратника» и «друга», частью которого мы «скоро станем», — бригады.
Сделали бригады, а теперь снова делают дивизии. Как вы думаете, это бесплатное удовольствие — сначала из дивизий делать бригады, а потом обратно?
Кадрированные части — зачем они были нужны? Для всеобщей мобилизации, чтобы в этот момент было куда мобилизованных отправить, быстро научить, наделить офицерским корпусом более-менее компетентным и быстро пустить в бой. Оказалось, не нужны! Потому что, мол, никогда такой войны не будет! Никакой мобилизации не будет, никакой сухопутной войны не будет. Будут обмениваться ударами с подлодок, с воздуха и из-под земли, с шахт и так далее — и всё!
Дальше то же самое происходило со всем остальным. Я знаю начальника Академии Генерального штаба — не буду называть — в прошлом, который твердо был уверен, что наши офицеры должны получать образование в Уэст-Пойнте. Он открыто говорил на совещаниях, что Академия Генерального штаба не нужна. Это была концепция… Это всё не фантастика, это всё злоба дня тогдашнего, потому что мы рассматривали себя как Бразилию, как державу-сателлита: «По одежке протягивай ножки». Но то, что война может быть только ядерная, — это в загашнике держали всегда.
Я знаю людей, которые очень сильно поменяли позицию и сейчас такие патриоты и антизападники, что диву даешься; и которые раньше были экстазными западниками. Но они тоже, когда речь шла о термояде, о том, что надо «слить термояд», говорили: «А вот хрен им, а не слить термояд». Я помню эти слова, они у меня в ушах, в 1991–1992 годах от лица таких западников. И когда одному из наших нефтяных олигархов пришла в голову идея предложить американцам сделать его президентом, дать нам крупный кредит, «а мы взамен сольем термояд», то потом ему пришлось шить варежки.
Анна Шафран: Вспомнили мы с Вами одного олигарха, который отбыл затем в места не столь отдаленные.
Сергей Кургинян: И какая полезная профессия была получена… Неважно, как он теперь всех учит жить, — неважно. Это было общее мнение. Что важно — это было мнение и очень прозападной части элиты. Термояд не хотел слить никто, но приняли предложение этих западных товарищей в 1992 году, когда было сказано, что надо убрать жидкостно-реактивные ракеты СС-18, которые, обладая разделяющейся головной частью, могли прорвать любую оборону. «Их надо убрать, они вредны экологически, а надо поставить моноблоки „Тополей“».
Я руководил группой Верховного Совета, которая оппонировала нашему Генеральному штабу по вопросу о том, что это делать нельзя. Шел 1992 год. Потом все-таки «Тополя» поставили. Потом выяснилось, что эти моноблочные «Тополя» опасны. Потом на эти «Тополя» начали засаживать разделяющиеся части. А потом поставили новые ракеты. И я хочу верить (тут это чистый вопрос веры), что они замечательные, и что они и твердотопливные, и вместе с тем очень мощные. И другие у них характеристики, другая эпоха.
Я говорю о философии, а не о быте военном. Я не настолько хорошо его знаю, чтобы о нем рассуждать. И не люблю рассуждать о том, что не знаю слишком хорошо. Так вот, быт был в этом: всегда термояд плюс маленькая хорошая профессиональная армия, без этих сумасшедших развертываний, потому что зачем развертывать что-то, собирать двадцатимиллионные армии, как в Великую Отечественную войну, если предполагается быстрый обмен ядерными ударами — не успеешь развернуть, как уже не нужно. Это основа основ данного мышления.
Но не только нашего — их тоже. Подчеркиваю, их тоже! Крупная сухопутная армия нам понадобилась для так называемого управляемого конфликта, или войны средней интенсивности на Украине. Вы же видите всё время, что тем не менее они орут: НАТО будет вмешиваться… не будет вмешиваться… Нет войны — особенно такой, да еще называемой СВО, — на которой не идут одновременно переговоры помощников по безопасности, военных, спецслужбистов. И переговоры эти были в том, что вы не лезете, мы вам санкционируем вот такую меру участия, а следующее — это красная линия.
Теперь они всё время говорят, что красные линии не существуют и так далее. Но война-то шла под красные линии. Это так называемая средняя война, в которой меряются, у кого какая мощь, и потом заключается какая-нибудь договоренность. Теперь говорят, что это война вечная и красных линий нет, — это и есть главная метаморфоза.
Значит, нам понадобилось больше (мобилизация и всё прочее) под крупную армию, которую украинцы успели создать в ходе АТО (антитеррористической так называемой операции против Донецка, Луганска и всего прочего), пропустив через АТО большое число людей. Мы начали это создавать, но только для конфликта с Украиной и в очень ограниченном формате, при этом считая, что нам удастся получить достаточное число контрактников. И по отношению к современной России это правильно. Надо заплатить любые деньги за трехмиллионную контрактную армию. Начать с пятисот тысяч снизу, а не с двухсот — и дальше идти. И никакая экономика не рухнет, ничего не будет. Неважно, мы под это строили.
Теперь я спрашиваю: они подо что собирают сухопутные контингенты? Вот в чем вся острота вопроса, который мы обсуждаем. Подо что они собирают сухопутные контингенты? Подо что они ядерную триаду усиливают, понятно. Им эти сухопутные контингенты нужны зачем? Если идет война с нами, так она ядерная. Значит, что они планируют?
Анна Шафран: Это возвращаясь к новости, с которой мы начали беседу.
Сергей Кургинян: Конечно. Об этом и идет разговор. Тут есть два аспекта. Во-первых, вообще нафига им вдруг стало нужно крупную сухопутную армию? Почему нужно вооружить Германию ядерными ракетами, понятно (как и Японию). Почему нужна гонка ядерных вооружений, понятно: русские нападут, мы обменяемся, если нет американцев (а почему это, собственно, их нет?). А подо что нужны сухопутные контингенты?
Анна Шафран: Вот эта обязательная военная служба в Германии.
Сергей Кургинян: Да. Зачем им большая сухопутная армия? Против кого? Даже если русские нападут — и что? Мы что, будем буцкаться сухопутно с огромной армией НАТО? Что будет происходить? Зачем им это увеличение сухопутных войск? Зачем этот призыв? Война какого типа планируется под призыв? Это очень нетривиально. Совсем нетривиально. Это не вопрос просто ради фразы.
Георг Гросс «Серый день». 1921
А поскольку теперь они считают, что будут воевать с Россией, то они начинают гонку вооружений. Они тогда должны начать гонку ядерных вооружений, потому что ядерная Россия. А они что творят? Зачем им сухопутные бригады эти (или тоже будут дивизии, корпуса)? Что они хотят делать?
Значит, они хотят воевать в каком-то смысле втихую. Они хотят by proxy воевать. Они хотят каким-то способом оперировать этими контингентами так, чтобы можно было укрепить среднюю войну с Украиной, слегка ее расширить, оставить ее конвенциональной и в этом конвенциональном формате начать с нами разбираться. Другой идеи быть не может. Это первый вопрос.
И второй. Могут ли они это сделать? Решающий фактор в войне не техника, сколько ты ее ни разгоняй, а люди. Доказательство этому то, как американцы бежали из Сомали — когда оскаленные представители чернокожего населения начали на них прыгать с деревьев; Афганистан, где пуштуны всем показывают, что происходит с высокотехнологическими армиями, и много что еще. И ХАМАС.
Понятно, что главные — люди. А людей в этом смысле сильно опаскудили — за годы гедонизма, комфорта и денацификации. После войны Германия была раздавлена совсем. Черчилль, а в общем-то и Рузвельт (но в основном Черчилль) хотели уничтожить и разделить Германию на 20 государств. Денацификация должна была проходить еще более свирепо с тем, чтобы раз и навсегда запомнили, что такое холокост. Остановилось это потому, что русские испытали ядерное оружие совсем рано, оказались не такими дохлыми. И нужно было начинать набирать в Европе какой-то потенциал против них. И была эта маленькая-маленькая ФРГ. Потом эта ФРГ стала единой Германией. Что сказал Коль, когда рушилась стена и ликовали немецкие толпы? «А если сейчас мы все запоем „Deutschland, Deutschland über alles“, то нас же не поймут», — сказал Коль. Это официальное высказывание. Душа рвалась петь «Deutschland, Deutschland über alles». Не Sieg Heil еще, а Deutschland, Deutschland über alles.
Гельмут Коль
Я разговаривал с крупной представительницей парламента Германии и сказал ей, что если речь идет о том, чтобы Атлантический океан стал внутренним немецким морем, то мы не против. Она кричит: «Nein, nein, что Вы такое говорите, нам нельзя это слушать. Мы и так всё время об этом думаем».
Значит, они объединились и хотели срочно вытащить бывшую ГДР на уровень ФРГ. Но те чудовищные финансовые вложения были очень профессионально использованы представителями спецслужбы Штази и другими кругами для создания новых гэдээровских экономических героев. Не вытащить ГДР на уровень ФРГ было невозможно, а гэдээровский менталитет рано или поздно вернулся к социалистическому типу (что так — лучше). Немцы по своей гэдээровской (а она была одной из лучших) социалистической модели стали снова ностальгировать.
Но тем не менее Рейх объединился. Германия развернула мощнейшую экономическую деятельность, опираясь на русские ресурсы. Она фактически стала осуществлять экспансию в Австрию, Чехию, в общем-то, и в Польшу, хотя поляки этого побаивались. Стала возникать очень острая, включая физические ликвидации, борьба между американскими и немецкими агентурами в Прибалтике и в других частях Европы. Немцы начали эту игру. Но внутри этой игры если нужен немец для сухопутных войск — что это за немец?
Оставим в стороне то, что коммунизм для меня — это большая ценность, и в любом случае это гуманистическая идеология, а нацизм — это самое мерзкое, что может быть. Но если методологически сравнить, то черная дыра в немецкой истории длилась с 1933-го по 1945-й — всего 12 лет. И немец, который был 15-летним к приходу Гитлера, он 27-летним переступал через эту пропасть нацизма длиной в 12 лет, черную дыру, в которую был превращен кусок немецкой истории. Его до конца не удалось превратить, всё равно многие немцы говорили, что фюрер хороший.
А у нас пытались 70 с лишним лет превратить в черную дыру! Это не просто в шесть раз больше, это катастрофа окончательная, полная. Нельзя перепрыгнуть через 70 лет, сохраняя свою историю. Но и через 12 нельзя. Значит, тот немец, который будет воевать в этой армии, он будет не тот, который денацифицирован, а другой? А какой другой? А как они его произведут? Если они проводили денацификацию (а американцы проводили ее абсолютно свирепо, в отличие от нас, — мы в ГДР такой денацификации не проводили, мы так немецкий народ не унижали), то теперь нужна ренацификация? Этого же человека еще надо подготовить, который опять согласится воевать. И в какой войне? Это всё — под какую войну? Как она должна выглядеть? В чем тут план? Как они хотят сохранить конвенциональный формат, увеличивая мобилизацию?
Во-первых, будут ли эти мобилизованные достаточно немцами в том смысле, в каком это является военной нацией. Немцы были военной нацией. Мой отец демобилизовался, а его друзья остались в армии. И вот мне один из друзей отца говорил: «Все, мы их победили».
Давайте эксперимент проведем: мальчишка приходит в музей оружия, там лежит оружие, а рядом игрушки, — мы специально проводили такие эксперименты. Вот обычные игрушки — какие-нибудь самокаты и так далее. Немецкий мальчик сразу потянется к оружию, а русский будет рассматривать самокат или игрушку медведя. Это не говорит, что мы их победили.
Мы умеем воевать. Но этот военно-милитаристический архетип в немецком сознании очень силен. Они его хотят воскресить? Они его раздолбили в клочья. Они уничтожали его, растаптывали, навязывали этот гедонизм. Теперь из кого они будут создавать этого солдата? Это же не вопрос его мобилизовать, это вопрос его побудить воевать. За что? Если высшая ценность — это твоя жизнь, как ты будешь воевать?
Значит, это либо ландскнехты, — но тогда это не обязательная мобилизация, это за бабки. Либо это идея — какая идея? И под какую войну? В преддверии какой сложнейшей композиции мы находимся? А она идет!
Повторяю — когда все средства массовой информации воют о ковиде, это значит, им приказали. Когда все средства массовой информации воют о том, что русские нападут и надо гнать вооружение и прочее, значит, им приказали. Значит, модель, при которой нужны прежде всего какие-нибудь виды генетического и прочего оружия и сокращение населения, меняется на военную модель. Какую? Как из нее вычесть ядерный фактор?
Значит, произойти должно примерно следующее: Америка должна куда-то отойти, чтобы крупного ядерного фактора не было; эти все французские, английские ядерные факторы небольшие, добавят еще какие-то, и какие-то сухопутные войска с этими небольшими факторами должны попереть против нас с учетом того, что мы почему-то не будем во всю мощь применять стратегическое ядерное оружие против Европы. А почему, собственно, мы не будем? Что это будет за кино? Как медленно-медленно расширять войну, не превращая ее в неконвенциональную, в которой мы, конечно, уничтожим мир, уничтожим гарантированно и много раз, если применим.
Я не верю, что всё так деградировало, что этого не будет. А даже если остались еще жидкостные надежные ракеты от советского наследства, то их достаточно, чтобы была пустыня. Их был такой переизбыток, что их достаточно.
Значит, этого они не хотят. А если они этого хотят, то им не надо увеличивать сухопутный призыв, понятно? А если им надо увеличивать сухопутный призыв, то не под это, а под что-то другое. А подо что?
Эти войска должны всасываться в какой-то плацдарм, который будет всё время расширяться, не превращаясь в ядерный. Это же вопрос. Куда будут перебрасываться контингенты? Они будут воевать от имени кого? Каким образом это «от имени кого» окажется не обязательно ядерным? Как развязать обычного военного джинна, не превращая его в ядерный? Значит, прежде всего надо убрать НАТО, полностью, 5-ю статью — обязательность использования всей мощи при нападении на любого члена. Это надо убрать. Америке надо вообще отойти и ждать. Но и тут это всё надо убрать.
Дальше эти контингенты куда-то надо перекидывать так, чтобы навязать возможность неядерного формата. Дальше в это надо втягивать что-то другое. Статья за статьей говорится о том, что мы любой ценой восстановим дружбу с Турцией и вернем ее в наше лоно до конца. Дальше Япония…
Какой, не побоюсь этого слова, дьявольский механизм маячит за бредовым (не только с точки зрения русского пацифизма, который, я уверен, есть, но и с точки зрения милитаризма натовского типа) замыслом? Как устроить конфликт? Его же надо еще суметь устроить. Насколько мир управляем для того, чтобы его устроить? Поэтому, когда говорится о гонке сухопутных войск и вооружений, то с точки зрения всего, что происходило не с 1945-го, но, скажем, с 1960 года (последние 60–70 лет), — это бред. Но за этим бредом стоит абсолютно новая, загадочная и зловещая реальность, которая предполагает необходимость крупных сухопутных контингентов, а значит, предполагает и то, что как-то всё будет разворачиваться не прямым способом посылания многомегатонных зарядов, обмена ими и ликвидации цивилизации, ибо при таком обмене сухопутные войска — ничто.
Знаете, что такое слепой дозиметр? Я первые свои офицерские погоны получал в Таманской дивизии, просто военная кафедра была в институте. Меня больше всего раздражал этот слепой дозиметр, который я не могу посмотреть, я должен идти через радиационную зону на бронетранспортерах, и я не должен знать, сколько у меня рентген. Когда я умру, его вскроют и посмотрят, а мне хочется знать, понимаете? Так вот, это же не война слепых дозиметров, а что-то другое.
Поэтому мне кажется, что эти скромные заявления, касающиеся самих этих стран, на самом деле должны быть в фокусе внимания всех, кто дешифрует нетривиальную, абсолютно новую военную концепцию Запада. Это зловещая, коварная концепция, а то, что она по нашу душу, думаю, не вызывает никаких сомнений. Вряд ли они хотят воевать таким способом с корсиканскими сепаратистами.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, очень популярно Вы по полочкам всё разложили. Крайне доходчиво, я бы сказала.
Сергей Кургинян: Для всех концепций сухопутная гонка не нужна, нужна другая. А если нужна сухопутная — а она нужна, эта обычная человеческая армия, — то она нужна для чего-то совершенно нового, не того, что мыслилось всю ядерную эпоху.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за эту, как всегда, очень интересную беседу.
Покинуть глобальный концлагерь!
Мы сделали все для того, чтобы попасть в этот глобальный клуб и вдруг обнаружили одну простую вещь, что нам в этом тренде места нет
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №585 / 13 мая 2024
Илья Репин. Иди за мной, Сатано. 1895
Анна Шафран: Сергей Ервандович, санкции, Украина, фронт — много всего происходит. Это очень удобная ситуация, чтобы под шумок проводить разного рода интересные предложения и инициативы. И сейчас мы находимся в моменте, когда де-факто идет работа над созданием совершенно невиданного доселе в мире диктатора. Речь идет о Всемирной организации здравоохранения. Много было сказано относительно ВОЗ и в нашей стране. Взять хотя бы легализацию третьего пола, что абсолютно антинаучно и не соответствует никаким положениям ни биологии, ни физиологии. Легализация разного рода девиаций вплоть до педофилии. И вроде бы мы понимаем, что всё это неправильно, не соответствует нашим представлениям о том, как должно быть, не соответствует нашим стратегическим доктринальным документам. А с другой стороны, мы как-то очень активно продолжаем сотрудничество со Всемирной организацией здравоохранения, которая собирается в общем-то уже в ближайшем будущем, проведя так называемое Пандемическое соглашение, установить глобальную цензуру медицины во всем мире.
То есть мы сейчас на Украине декларируем борьбу с этой глобалистской повесткой, с которой мы не согласны, а с другой стороны, участвуем в подготовке регламента Пандемического соглашения, которое является прямым продуктом этого глобализма. Более того, у нас уже сегодня начата работа по созданию цифровой медицинской карты каждого отдельно взятого гражданина, что является неотъемлемой составляющей этой глобальной цифровой медицинской матрицы. Что уж там говорить про всякого рода сбор информации на каждого гражданина и, кстати, военнослужащего в частности.
Взять, например, биометрию в условиях, когда у нас противостояние с Украиной. Это же не ЦИПсО, это МI6 и ЦРУ. Идет активный сбор информации на всех интересующих лиц. При этом у нас до сих пор остается вопрос и с программным обеспечением, и с «железом». Вопрос утечек неоднократно наш президент поднимал на коллегиях и ФСБ, и МВД, но сбор, например, биометрии относительно военнослужащих — он тоже происходит.
И дальше, возвращаясь к ВОЗ… Мы сейчас понимаем, что в 2020 году глобалисты, пользуясь этим инструментом, де-факто совершили беспрецедентные атаки и на демократию, и на гражданские права, и на личные свободы, включая выбор того, как лечиться и кем быть. Но тем не менее мы продолжаем активно участвовать во всей этой ситуации.
Сегодня хотелось бы поговорить про то самое Пандемическое соглашение. В частности, может быть, затронуть тему цифрового концлагеря. Всё это части одной картины. Странам предлагается подписать соглашение и де-факто сдать серьезную часть собственного суверенитета. Потому что, если вдруг ты не будешь справляться в тот момент, когда ВОЗ объявил какую-нибудь очередную пандемию, то будешь обязан, подписав это соглашение, обратиться за помощью к ВОЗ, к ООН и открыть дверь для вмешательства во внутренние дела. Что происходит? Давайте поговорим.
Сергей Кургинян: Это два вопроса. Первый из них — это вопрос о том, что, собственно, происходит в так называемом мегатренде, в том развитии процессов, которые идут в мире, и это очень серьезный вопрос. А второй — что происходит у нас.
Прежде всего о мегатренде. Любой мегатренд кем-то управляется, он служит чьим-то интересам. Он является, по сути, проектом, и у этого проекта есть субъект. Конечно, если вдруг прилетит астероид откуда-нибудь, то не надо спрашивать, какая именно группа капиталистов извлекла астероид из космоса и направила на Землю, чтобы увеличить свои прибыли. Это уже сумасшествие или конспирология. Но очень большая часть этих мировых процессов управляема. В частности, каждый раз, когда нам говорят про Гейтса или Шваба и других, мне кажется, что режиссеры спектакля стремятся к тому, чтобы людей, которые обладают пусть не нулевым, но относительно малым влиянием, превратить в главных героев и сосредоточить на них внимание, отвлекая от чего-то еще.
В этом смысле рассмотрим пандемию как часть глобального мирового процесса. Сейчас уже практически ясно, какие именно из крупнейших инвестиционных фондов — BlackRock и так далее — какие именно вакцины лоббировали. Это AstraZeneca, Pfizer и так далее. Ясно уже, кто за кем стоит. И понятно, что наверху этой мировой пирамиды стоят эти самые инвестиционные фонды — BlackRock, Vanguard, State Street и так далее с совокупными капиталами в 5, 7, 10 триллионов долларов. Раньше разговор о триллионах вообще не шел. Слово «миллиард» было заоблачным пределом воображения. Теперь счет в триллионах.
Каждый из этих инвестиционных фондов размышляет очень просто. Есть отрасль, которая называется Big Pharma, то есть производство лекарств. Явная тенденция за последние 50 лет состоит в том, что если раньше фармацевтия как таковая была в существенной степени зависима от медицинской корпорации и ее представлений о том, что такое мир и как надо лечить человека, то теперь всё определяется самой этой Big Pharma, которая давно это медицинское сообщество положила под себя. Значит, вся медицина лежит под этой Big Pharma. Сама эта Big Pharma разрослась, разрастается быстрее всего, но все-таки, я думаю, ее совокупный потенциал ниже триллиона, 600–800 миллиардов долларов. А над нею стоят эти инвестиционные фонды, задача которых (без всякой конспирологии) простая: купить то, что стоит мало, а будет стоить много.
Как это делается? У Джека Лондона был такой рассказ — «Поселок Тру-ля-ля», где Смок и Малыш — два главных героя серии повестей Джека Лондона — купили место, где не было ничего, кроме уступов и обрывов, и начали имитировать работы по добыче золота. Все стали говорить, что там какая-то уникальная золотая жила. Они распространили этот слух, и все стали к ним приходить и говорить, что они обязаны распределить акции так, чтобы все остальные золотоискатели тоже имели долю. Они отказывались, чуть не отстреливались: «Нет, это всё наше!» Наконец под давлением общественности они согласились и сказали: «Ладно, пожалуйста». После чего выпустили документ, в котором было сказано, что никакого поселка Тру-ля-ля нет, что это был розыгрыш, потому что перед этим их обидели, а теперь они на эту обиду отвечают.
Так вот, если взять из всего этого понятие «поселок Тру-ля-ля», то, конечно, колоссальное трагическое событие, связанное с ковидом, это суперпоселок Тру-ля-ля. Значит, ты покупаешь Big Pharma, у тебя, предположим, в сумме трех-четырех подобного рода инвестиционных фондов — порядка 35–40 триллионов. Ну что тебе триллион? Там же не надо всё купить, там надо доли покупать, и будет твое. Ты покупаешь предприятия Big Pharma, покупаешь журналистов и политиков. Организуется «поселок Тру-ля-ля», и начинают взвинчиваться темы: а) опасности ковида (который опасен, конечно, но не настолько, как говорилось) и б) спасительности неких вакцин, которые, как теперь уже понимают все, в основном губительны. Сейчас уже нет серьезных людей, которые продолжают говорить, что нас спасли вакцины! Статистическая информация и всё прочее показывают слишком очевидно и слишком ясно, что они не спасают. Более того, довольно достоверная притча гласит, что при сборе этих глобалистов в Давосе всё время был повышенный спрос на пилотов, которые не вакцинировались. Понимаете, почему? Потому что вакцины порождают иногда мгновенную смерть прямо в полете. И было сказано: «Нам не нужны такие пилоты, которые вакцинировались». Смешно, правда?
Анна Шафран: То есть история с пилотами о чем на самом деле? Давайте по-русски объясним. Есть картина, которая предлагается вовне плебсу, а есть собственная картина мира, где совсем должно быть по-другому.
Сергей Кургинян: Мир для себя и мир для других. Это и есть основа того, что пандемия со временем неуклонно всё больше и больше обнажает, — действительное содержание «поселка Тру-ля-ля». Не говорю при этом, что не было болезни, что от этой болезни не гибли люди, что не было достаточно тревожной и тяжелой ситуации, что с этой ситуацией не надо было разбираться. Но пандемия как реальность и пандемия как «поселок Тру-ля-ля» — это разные вещи. Поселок Тру-ля-ля состоял из информационной истерии, запрета на альтернативную точку зрения. Этот запрет породил катастрофические последствия.
Самым главным последствием является то, что оказалось утеряно доверие к последнему институту, который имел фокусированное доверие разных групп населения, — к науке. Стало ясно, что это тоже всё ангажемент, что соврут — недорого возьмут, что говорят то, что нужно хозяевам жизни, что готовы впаривать нечто разрушительное и так далее. И внутри этого, конечно, запрет на дискуссию. Я много раз говорил в ходе этой истерии вокруг вакцинации, что я не являюсь антиваксером. Я только прошу, чтобы по главному каналу телевидения в прайм-тайм дискутировали сторонники вакцин, ученые типа академика Гинцбурга, и противники, сдержанные противники всего этого типа академика Зверева. А все остальные пропагандисты чтобы отошли в сторону, чтобы они сопровождали дискуссию профессионалов, в том числе лауреатов Нобелевской премии. Но ничего же подобного не было. Людей, получивших Нобелевские премии, забили ногами.
Почему-то в России использовалась оскорбительная лексика именно по отношению к тому большинству, которое, во-первых, поддерживало президента и, во-вторых, которое сейчас и является патриотическим большинством — на нем держится устойчивость нашего общества в условиях СВО. Именно его надо было назвать дурачьем, невежественными чудовищами и так далее и тому подобное. Такие оскорбления вообще контрпродуктивны, когда речь идет об информационной кампании. Если вы хотите людей на что-то уговорить, вы должны доказывать, как вы их уважаете и любите, даже в случае, если вы их ненавидите. Но тут эта ненависть выхлестнулась напрямую. Она вызвала отторжение, она резко снизила — спасибо ей — эффект этой самой вакцинации, потому что люди сказали: «Нет-нет, если вы с нами так разговариваете — спасибо».
Зачем это всё делалось? Это же еще имело некоторую, прошу прощения, этническую окраску. Это со временем выглядело уже так, как будто представители уважаемых мною этнических меньшинств хотят сказать, что идиотизм — это свойство русского народа. Уже дошло до этого, уже разжигалась межэтническая рознь внутри этой яростной пропаганды. Зачем всё это происходило? Потому что нужно было любой ценой преувеличить опасность пандемии с единицы до ста и повысить спасительность вакцин с одной тысячной, не знаю… до тысячи. Это было сделано, вакцины были изготовлены, куплены, «поселок Тру-ля-ля» выпустил акции под названием «вакцины», заработал примерно два триллиона долларов (в сумме). И после этого в какой-то степени самораспустился, сказал: «Всё, всё кончено».
Значит, эти самые инвестиционные фонды купили относительно дешево фарму, политиков и информационщиков, заставили поднять акции того, что производит фарма, в 10–20 раз, продали на пике стоимости, получили прибыль и отошли в сторону. Поселок Тру-ля-ля! В виде дополнительного слагаемого к прибыли возникла репетиция того, что еще можно сделать: что можно сделать с населением, как можно купить политиков, какое барахло вся эта демократия, чего стоят национальные суверенитеты, как именно можно репрессировать население под видом забот о его здоровье, как можно, когда нужно, провести некую разминку полной диктатуры… Чьей?
В России начинают говорить о том, что такое ВОЗ, надо ли в нее входить или не надо. Мы там, говорят, обладаем своими возможностями, мы там боремся за свой суверенитет. Это часть определенной философии, которая гласит, что мегатренд есть, противостояли ему мы, как идиоты, когда противопоставили коммунизм капитализму, с этим надо распроститься, войти в этот тренд и там отстаивать свои возможности и величие русского народа, национального государства, которое, как все, входит в этот мегатренд, но обладает такими-то возможностями. Это философия, лежавшая в основе демонтажа Советского Союза.
Возникает два вопроса. Первый: все-таки мы потерпели поражение в холодной войне? Да или нет? Все говорят «идеология, идеология»… Я завтра напишу пять идеологий за пять дней, и ни одна из них не будет воспринята обществом, потому что это бумага… Есть простые вопросы, на которые надо ответить. Отдельно это вопрос о том, как все-таки примиряются красные советисты и те, кто против них, как они договариваются, как осуществляется консолидация общества.
И второй вопрос: что произошло с холодной войной? Мы ее проиграли, мы потеряли Украину, Белоруссию, Кавказ, Среднюю Азию? Или мы что-то выиграли? Что? Говорилось, что мы выиграем такое государство, которое войдет в мегатренд. Это называется «вхожденчество». Мы войдем в него, там, глядишь, еще что-то выиграем… В любом случае, мы лишимся нескольких «идиотизмов»:
1. «Мы не будем участвовать в гонке вооружений, потому что мы не будем воевать с капиталистами». Фигу, гонка вооружений идет и будет идти, а воюем мы с Западом так, как не воевали ни в какую брежневскую эпоху.
2. «Мы не будем всё производить, это советский идиотизм, автаркия — производить всё самим. Мы произведем газ и нефть. Мы великая энергетическая держава, всё купим». Купили, да?
3. «У нас будет общество, в котором власть будет меняться то ли раз в четыре года, то ли раз в восемь лет». Я лично вообще не считаю, что должно быть так. Я не считаю, что это должно быть так, я всё время спрашиваю: когда японская Либерально-демократическая партия правила тридцать лет — это что, была не демократия? Людей избирают, слава богу. Но говорилось-то о том, что главный наш идиотизм в том, что слишком редко меняется всё.
Дальше говорилось: «Все будем ездить на Запад, потому что нас там будут любить». Ездило всегда не более пяти процентов. Ну и как теперь?
И так далее и тому подобное.
Значит, говорилось, что мы получим такие-то великие возможности (я-то этого не говорил), что мы обязательно войдем в первый мир, шведская у нас будет модель или американская — неважно (я спрашиваю: почему не африканская? есть же и четвертый мир), и так далее и тому подобное.
Под это дело демонтировалось представление о том, что мы являемся носителями своего мегатренда, а империализм навязывает миру другой, губительный мегатренд. Эта концепция двух мегатрендов была уничтожена, мы вошли в тот мегатренд, который теперь время от времени называют сатанизмом, но из которого мы никак выходить не хотим. Мы начали — и я это приветствую — СВО, которая является на самом деле очень крупной, чуть ли не мировой войной по сути своей. Мы это начали. В таких условиях наше расхождение с Западом приобрело чудовищный, неслыханный характер.
Говорилось еще, что когда мы демонтируем коммунизм и Советский Союз, то угроза ядерной войны будет меньше… Так она велика как никогда! И говорится об этом чаще, чем когда бы то ни было, и милитаризация растет на Западе, и говорят, что мы обязательно будем воевать с Западом.
Значит, мы отказались от этих двух мегатрендов в пользу одного, и этот единственный мегатренд мы сейчас и лицезреем. Это он и есть — этот цифровой и прочий концлагерь. У него есть своя тенденция. Его главная задача — тотальная дегуманизация.
Джеймс Энсор. Смертные грехи (фрагмент). 1904
Анна Шафран: Итак, Сергей Ервандович, о мегатренде, в котором мы продолжаем оставаться.
Сергей Кургинян: Возникла ситуация, при которой страну построили полностью под вхождение в этот мегатренд. Там всё выстроено под это. А теперь выяснилось, что этот мегатренд не дает России возможности хоть как-то жить. И тогда представители прозападной части, или «мегатрендовые» представители нашей элиты говорят: «Да мы поборемся за место, да мы подискутируем!» Ну конечно, они подискутируют в ВОЗ, и в МВФ они подискутируют, и в ВТО они подискутируют, и везде они подискутируют! Это уже происходит на уровне невроза ребенка: «Дайте нам хоть как-то поиграть в этой песочнице, мы сейчас совочек тоже возьмем, начнем копать песочек. По голове дали другим совком, но это нехорошие люди, а мы всё-таки как-то покопаем».
Главное, чего наша элита не может признать, это то, что идея ухода от двух мегатрендов — нашего и чужого — которая казалась невероятно прагматичной, очень рациональной, удивительно убедительной и освобождающей от маразмов — она оказалась губительной. И теперь надо от этой идеи вхождения в мегатренд отказываться, и частью этого отказа является выход из ВОЗ, из всяких образовательных систем, из всяких международных финансовых систем, торговых — из всего. Потому что либо ты сам выйдешь и успеешь выйти так, чтобы твоя страна стала правильной, жизнеспособной, либо тебя выведут в ускоренные сроки.
И ни о каком суверенитете в рамках этого мегатренда говорить нельзя. Этот мегатренд есть мегатренд ликвидации суверенитетов как таковых. И все, кто в него войдет, будут терять суверенитеты. Потому что суверенитет — это часть мира модерна, который отменяется. Нет места национальному государству и суверенитету в постмодернистской концепции, которая разворачивается либо в виде ультраглобализма, когда вообще государства не нужны, либо в виде глобализма, при котором главным государством будут Соединенные Штаты и их вассалы. Нам в этом места нет. И главное, нет и не может в этом быть добра. Ведь мы же не хотим отказаться от каких-то основополагающих вещей — надежды, будущего, открытой перспективы, свободы слова и свободы вообще.
Анна Шафран: Долг, честь, справедливость…
Сергей Кургинян: Долг, честь и так далее. Всему этому нет места. Мы говорим о том, куда всё идет, между прочим, с точки зрения швабовского капитализма. Вы знаете, что это такое? Это советский социализм, но в основе предприятия не директор, а хозяин. Социальная сфера — медицина, образование (вузы), рекреация (профилактории) и так далее — подчинена заводу, образует с ним и c его жилым фондом единство. Просто раньше сидел директор, которого назначал Совмин или министерство, а теперь будет сидеть хозяин.
И ты черта с два от этого уйдешь, потому что, во-первых, куда ты уйдешь? В джунгли? Во-вторых, у тебя будет в социальном паспорте отметка, что ты ушел, и тебя в другое место не примут. А в-третьих, если ты уйдешь в другое место, тебе снизу надо будет начинать. Это уже не технофеодализм, это рабовладение. Если внутри этого рабовладения будет распространена медицинско-биологическо-антропологическая диктатура — не диктатура денег, а диктатура жизни и смерти, — то это будет покруче любых рабовладений.
Это и многое другое говорит мне о том, что в основе идеи нового мира лежит плата сроком жизни. Чем дальше будет развиваться наука в условиях этого мегатренда, тем более враждебной человечеству силой она будет становиться. И тем быстрее будет происходить расслоение на элиту, которая живет абсолютно по-другому и считает себя новым рабовладельческим слоем, представляющим собой единственно полноценное человечество, и на все эти массы, которые будут низведены до уровня хиликов, или скотов. Эти массы можно будет уничтожать сколько угодно, ими можно будет беспредельно управлять. Внутри этого будет соответствующая религия и философия.
А поскольку дальше производительные силы будут расти, а для этого мегатренда единственной целью их роста является не спасение человека, не возвышение и так далее, а его деградация и использование в качестве экономического субъекта, то кончится это тем, что уже не нужно будет и 90% людей. А почему нет?
Внутри всего, что говорится про зеленую экономику, столько бреда, столько чудовищных фальсификаций! Возможно ли сельское хозяйство при уничтожении CO₂? Вообще это же не вопрос о том, сколько коровы пукают. Вопрос о качестве атмосферы. Вы говорите, что там слишком много углекислого газа. А когда станет слишком мало, что это будет? Там очень много вещей, которые не выдерживают никакой критики. Я геофизик по первой профессии, кандидат наук в советскую эпоху. Я говорю, что глобальное потепление — это очень страшная вещь, очень. Но только беда заключается в том, что поскольку это большая система, то глобальное потепление, как любой плавный процесс, начинается глобальным похолоданием. Сначала идет вниз депрессия холода, а потом наверх — начинается ужасная жара. Так вот, эта депрессия холода — она очень короткая по отношению к глобальной жаре. Она примерно 10 тысяч лет. А нам говорят, что мы умрем от потепления следующим летом.
Это же всё такая наглая фальсификация! И если прислушиваться не к каким-то банальным источникам типа озвучивателей Всемирного экономического форума, Бильдербергов, бог знает еще кого, кто занимается этим «бла-бла», а кого-то более серьезного… В институте Санта-Фе, например, было сказано, что глобальное разделение на элиту и маргиналов — это вопрос ближайшего десятилетия. И что средний класс при этом должен быть уничтожен полностью. А нам говорили — «нашей опорой станет средний класс». Помните, когда ГКО был уничтожен, было сказано «мидл зарублен», «мидл ликвидирован». А говорилось же, что силой станет средний класс. Так где этот средний класс? Происходит совсем другое.
И есть еще процессы концентрации. Мои ближайшие друзья, которым я верю, посчитали уровень концентрации глобальных операторов средств массовой информации. Вы, конечно, можете говорить что угодно у себя в блоге, но вы не выйдете в глобальный оператор. Или вас там в такое положение поставят, что дальше некуда. Поэтому эта имитация свободы внизу — это гигантская концентрация наверху. Это концентрация взрывная. На сегодняшний момент информационная власть верхнего уровня — это максимум 20 субъектов. Недавно их было 200. Если их количество уже сократилось с 200 до 20, то когда их станет 2 или 3 наверху?
Анна Шафран: Здесь неизбежно вспоминаются эпизоды из известных антиутопий. Вот Вы только что приводили примеры того, что может быть в перспективе относительно человечества, как оно поделится. И тут вспоминается как раз сегодня, по следам одной из новостей… Покопалась в Евгении Замятине. Смотрите, какая замечательная цитата: «Но в 35-м году — до основания Единого Государства — была изобретена наша теперешняя, нефтяная пища. Правда, выжило только 0,2 населения земного шара. Но зато — очищенное от тысячелетней грязи — каким сияющим стало лицо земли. И зато эти ноль целых и две десятых — вкусили блаженство в чертогах Единого Государства».
Сергей Кургинян: Да, это во-первых. А во-вторых, когда говорят: «Хаксли… Подумаешь, что сказано в антиутопиях!» — я спрашиваю, кто такой Хаксли? И в какую семью входил автор этой книги «О дивный новый мир»? А он входил в семью элитарных и мощных биологов, занимавшихся построением этого нового мира. Он описывал то, про что ему поэтапно ближайшие родственники рассказывали на five o’clock. Он ничего не выдумывал. Он знал, что власть имущие это сделают.
И тогда у меня возникает много вопросов к тому, как именно демонтировался Советский Союз. Потому что сказать, что это делал американский империализм, ЦРУ… Конечно, делал! Только он и должен был это делать, и тут только один вопрос — почему КГБ не развалил США? Второй вопрос. Говорится, что якобы сама коммунистическая система была идиотская. А в Китае? Ладно, Китай. А во Вьетнаме? А в Лаосе? Понятно же, что нет. Мы теперь видим, что мы возвращаемся назад по сумме параметров. И что, конечно, были идиотизмы. И надо было их отменять, но их нужно было отменять, не уничтожая страну, не принося горе десяткам миллионов людей и не придавая всему одномегатрендовый характер. Это же главная катастрофа.
Анна Шафран: А выход тогда какой?
Леонардо да Винчи. Профиль кричащего человека. Около 1504
Сергей Кургинян: Вот для того, чтобы был выход, надо все-таки ответить на вопрос, кто был элитным актором разрушения Советского Союза? Нашим элитным актором. Не ЦРУ, которое должно было это делать, и не капризный обыватель, и не кто-то там еще. Кто был актором?
Актором, конечно, была определенная часть элиты Комитета государственной безопасности. У нее к этому были все основания. Партия впадала в маразм. Суслов уже находился в доле с Андроповым. Уже было непонятно, кто-нибудь из членов Политбюро верит в коммунизм или нет. Бормотали бог знает что, шла какая-то коммунистическая архаика. Всё главное, что было в коммунизме, было принесено в жертву на алтарь потребления. Эрих Фромм сказал, что коммунисты после Хрущёва начали строить «гуляш-социализм», они плохо кончат. Хрущёв говорил, что к 1980 году будет построен коммунизм. А Маркс, на которого они молились, говорил, что коммунизм будет построен только при ликвидации отчуждения от родовой сущности, а эта ликвидация может произойти только при уничтожении всяческого разделения труда и возвращения человечества к ренессансному человеку. Прямо так и говорил бородатый философ, портреты которого они вешали на стенки. Хрущев хотел к 1980 году разделение труда уничтожить?!
То есть было много причин для элиты КГБ (определенной части этой элиты, читавшей определенную литературу, понимавшей этот маразм и чующей, что этот маразм чем-то плохим обернется) выдвинуть на повестку дня некую рациональность, прагматику и так далее. Это был не весь КГБ. Это был реальный проект, который мои соратники называют проектом Куусинена — Андропова. Это в значительной части было связано с Пятым управлением КГБ.
Были силы, которые этому противостояли, а главное — была огромная часть людей, носивших погоны, которая просто честно служила стране и ничего плохого не подразумевала. Но эта часть элиты КГБ продавила то, что ей было нужно. Вместе с Вилли Брандтом и другими, вместе с началом строительства трубопроводов в Германию, вместе с мечтой об объединении с Германией она продавила это. Она отбросила не только идеологию, которую назвала бредовой, но и все эти «подбрюшья», среднеазиатские и всё прочее, сказав, «зачем столько представителей иноконфессий, иноэтносов? Они быстро размножаются!» (всё это сейчас, между прочим, повторяется).
Она это всё сделала, принеся гигантские жертвы на алтарь одного — объединения с Германией, вхождения в Европу, движения в едином мегатренде, создания общеевропейского дома, построения обыкновенного человека взамен «совка», который всё время своей необыкновенностью кичится и куда-то там прет не в ту сторону, в какую все остальные. На это были принесены огромные жертвы.
И вот выяснилось, что этот проект с его преимуществами и недостатками, с его сомнительностью и его рациональной страстью, с его патриотизмом и с его космополитизмом, он весь навернулся. Всё! Мы видим его обломки. И это надо признать — с далеко идущими последствиями. Вот мы говорим о каких-то там семьях… Им же говорили, что нужны средства производства на Западе и родственники на Западе — мужья, жены, смешанные семьи. Ну, что им теперь надо сказать? Перед ними надо извиниться! Сказать: «Да, было это, и это несло в себе некие надежды, возможности, потенциал. А теперь всё — это рухнуло».
В этом мегатренде нам места нет, и мы убедились в том, насколько он злокачественный. Он не модерн капиталистический, в который мы хотели попасть, он вот этот мир антиутопии, и он развивается ВОЗ, чертом-дьяволом, какими-то компьютерными валютами, цифровыми методами, искусственным интеллектом. Он весь развивается в античеловеческую сторону.
Так давайте мы скажем, что у нас другой мегатренд. Этот мегатренд Иоанн Павел Второй, очень мудрый, хотя и очень антисоветский и антирусский папа римский (кардинал Войтыла, поляки не бывают прорусскими), назвал построением цивилизации смерти на обломках коммунизма. Мы хотим цивилизацию смерти — с ее религией, со всем остальным?! Значит, если речь идет о том, что наша цивилизация — цивилизация любви и живой жизни, так об этом надо сказать. У нас другой мегатренд.
А дальше возникает главный вопрос — о человеке. Если вы строите человека как потребителя, как машину для переноски ящиков, как человека, плохо управляемого его ущербным неокортексом, так робот очень быстро его заменит. Человек деградирует, робот совершенствуется, и вы очень быстро уничтожите человечество вообще.
Значит, только восхождение человека, только целостность человеческая, только резервные возможности человека, только перевод всех этих систем управления (Кант их называл «чистое Я», их по-разному называют) на управление более глубокое и более интенсивное, создающее мышленье в 10 тысяч, 100 тысяч раз более целостное, глубокое и ускоренное, только оно сделает человека недосягаемым для искусственного интеллекта и роботов.
Этим еще занимался Советский Союз — по остаточному принципу — в последние десятилетия своего существования. Моя мать, известный литературовед, еще участвовала в написании коллективной монографии «Литература и новый человек». Этот новый человек был еще, была какая-то надежда на него.
У меня есть знакомые, чьи родственники работали с Луначарским. И эти родственники рассказывали, что Луначарский, выступая перед деятелями культуры — кинематографистами, художниками, — говорил: «Деятели культуры, пользуйтесь последними 10–15 годами, когда вы будете наверху, потому что когда мы создадим своими образовательными и культурными системами нового человека, то самый низкий из них будет по интеллекту и духовному уровню выше Гёте». Глаза горели, мечта была.
Даже в поздних советских песнях говорилось: «Знамя страны своей мы пронесем… — через что? — через миры и века». Значит, еще какой-то замах на миссию, без которой русский народ жить не может и которую он объективно выполняет — целостность, любовь, человеческое развитие и всё прочее, — еще можно было пробудить внутри умирающей коммунистической системы.
Мы потратили 30 лет на то, чтобы войти в цивилизацию смерти. Если из нее надо выходить, это будет намного труднее, намного мучительнее. И я хорошо понимаю людей, которые говорят: «Ну мы же уже в нем, в этом мегатренде. Вы нас сейчас дернете, мы начнем всё перефигачивать, против нас возбухнут те, кто на самом деле прекрасно себя чувствуют в этом мегатренде, и всё рухнет».
Правильно, дорогие, всё правильно! Мы должны использовать все возможности того, что построили, как бы двусмысленны они ни были, и одновременно тихо, спокойно разворачивать всё альтернативное, что потом создаст другой контур. Но для этого существующая элита должна через свои программы создавать какую-то новую элиту из тех, кто воюет и так далее… Наблюдение за этим процессом вызывает какое-то ощущение…
Это вроде как машина
Скорой помощи идет:
Сама режет, сама давит,
Сама помощь подает.
Не может быть, что сама элита начала строить своего могильщика, это было бы как-то странно. Это нужно делать иначе, очень собранно, концентрированно и с большим пониманием, что если этого не сделать, то русских не будет вообще. А на Земле с их исчезновением будет установлен настоящий ад, преодолеть который могут только русские. Такова история с 1917 года, как бы русских тогда ни называли. Такова будет история человечества после 2040 года, если у человечества будет история.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за эту, как всегда, очень интересную, глубокую беседу.
13.05.2024 Пусть праздник 9 Мая будет нашим предуготовлением к новым боям
Всё, что происходит на Украине, — это только первая ласточка пришествия смерти, ада и господства зла
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №585 / 13 мая 2024
Красное знамя установленное на крыше Рейхстага, на фронтоне главного входа в здание. 2 мая 1945
Это же не значит, что если всё так, что нет никакого благополучия ни в твоем окружении, ни в стране, ни в мире, — то ты вообще не будешь праздновать. Будешь ты праздновать! И, может быть, именно для того, чтобы выстоять и переломить неблагополучие, ты будешь праздновать даже более ярко, энергично, — но ведь по-другому
Поэтому давайте прежде всего зададим себе вопрос, каково оно, время, 2024 год, в котором мы празднуем этот величайший, как я считаю, праздник — День Победы над врагом человечества, который мог бы прекратить жизнь человечества в том виде, в каком она длилась на протяжении тысячелетий. Это правда, он мог это прекратить, но ему не дали это сделать. И не дали ему это сделать наши деды, прадеды, отцы. Значит, мы всё равно будем это праздновать, и, может быть, мы будем праздновать более накаленно, но мы оглядимся вокруг и посмотрим, что происходит. Каково конкретно это время, в котором должен быть размещен данный великий праздник?
А это время войны. Называется она СВО или нет — это война. И внутри ведущейся войны нашей постсоветской властью (которая всё время позиционирует себя как нечто совсем иное, чем власть советская) были сказаны, возможно, самые ценные за все тридцать лет слова — слова о том, что на Украине необходимо осуществить денацификацию. Это не пустые слова, это не дежурная отписка, это не общая фраза. Это как раз квинтэссенция всего, что происходит.
В это не верят очень многие. Власть не ахти как убедительно говорит об этой денацификации, происходит много параллельных процессов. Но на самом-то деле суть в том, что идущая сейчас война (назовите ее СВО или как иначе) — это и есть денацификация.
Но если есть денацификация, значит, есть нацификация, правда? Значит, враг почему-то оказался не добит. Как говорил Бертольт Брехт в своей пьесе «Карьера Артуро Уи», «Еще плодоносить способно чрево, /которое вынашивало гада». Это чрево плодоносит, гад снова вышел на историческую арену, он оказался невероятно живучим. И значит, хотя разбили его блистательно, но не добили.
В этой связи, в столь горькое время, в которое мы живем — время войны с недобитым гадом, — мы должны праздновать День Победы, задумываясь над очень и очень многим. Нацизм — страшное мировое зло. Но почему это зло столь живучее? И в какой степени ему удалось воскреснуть? И кто этому поспешествовал? Нацизм — это метафизика оголтелого господства, апофеоза смерти, это стремление установить цивилизацию смерти на планете. Недаром у крайних испанских фашистов, фалангистов, даже приветствие было: «¡Viva la muerte!» — «Да здравствует смерть!»
Фашизм — это метафизика, разворачивающаяся по ту сторону гибели других метафизик.
Были метафизики эпохи Бога — это была длинная эпоха. Наша эпоха не является эпохой Бога. Есть очень много людей, которые верят в Бога, и их мы бесконечно уважаем, — но это уже не эпоха всеобщего религиозного подъема. Когда я посещал великие готические соборы Запада, всё время пытался себе представить, что там творилось, когда они были набиты людьми во времена, например, крестовых походов. Тогда огромная масса людей шла погибать за освобождение гроба Господнего. Как говорил по сходному поводу шекспировский герой: «Что он Гекубе? Что ему Гекуба? А он рыдает». Что им был этот гроб Господень? А эта идея так воспламеняла сердца, что шли, шли и шли. И набиты были накаленно верующими людьми эти соборы, которые теперь стоят полупустые. Чуть-чуть кто-то молится, чуть-чуть водят экскурсии — и всё... Есть только архитектурное величие. Мы живем в другую эпоху, не в эпоху Бога.
За этой эпохой наступила вторая эпоха — эпоха Разума, когда Разум был возведен на пьедестал вместо Бога. Она длилась недолго, и по разным причинам (я не буду здесь о них говорить подробно) она закончилась уже в 1914 году, с началом Первой мировой войны.
А потом на пьедестал была возведена История, которая, в сущности, с него никогда не сходила, ибо и у христианства, и у всех ведущих мировых религий есть понятие направленности (стрела времени): мы движемся в истории к великой мечте — ко Второму пришествию или какой-то другой, но к какой-то великой мечте. И история двигалась к этой мечте. В 1917 году этой мечтой стал коммунизм. Когда Фрэнсис Фукуяма, такой клерк от политологии и философии, написал довольно пустую статью, в которой всех впечатлил заголовок «Конец истории», он апеллировал одновременно и к гегелевскому концу истории, и к Кожеву, который тоже обсуждал, что это такое.
Но если вдуматься, с концом эпох Бога, Разума и Истории наступает эпоха пустоты. И вот в эту эпоху нацизм воскресает, потому что он в это безвременье чувствует себя как рыба в воде. Очень крупный, хотя и неоднозначный немецкий философ Хайдеггер по этому поводу говорил, что последняя метафизика, когда все остальные уйдут, будет метафизикой власти ради власти, метафизикой оголтелого, отвязного и ни на что не опертого господства, а значит, одновременно с этим, и метафизикой смерти. Ведь недаром испанские фалангисты говорили «¡Viva la muerte!», это же был совершенно новый возглас, маркирующий принципиально новую эпоху.
Эта эпоха наступила по ту сторону краха Советского Союза и коммунизма. Пока был Советский Союз и пока была коммунистическая идеология, конца истории не было, а значит, не было абсолютного подъема пустоты и поселившейся внутри нее очень уютным образом метафизики воли к власти, господства ради господства, власти господина над рабом.
Когда Россия, приведенная, как говорилось когда-то в средней школе, «к виду, удобному для логарифмирования», — к виду, удобному для поедания, вхождения в некую западную цивилизацию (то есть в эту самую цивилизацию смерти), вдруг возбухнула и сказала, что она всему этому говорит свое «нет», возникло два ощущения: счастья — от того, что это было сказано, и тревоги по поводу того, как сказанное будет сопряжено с бытием, с тем, как именно мы живем.
Некоторые приметы времени говорят о том, что пока что в формировании этого бытия недостаточно ясны абсолютно определяющие, как мне представляется, фундаментальные константы. Одна из них — этот самый пресловутый консерватизм, который в принципе-то вполне приемлем и который трактуется абсолютно неверно.
Когда я говорю, что консерватизм в принципе приемлем, то консерватизм и либерализм в их классическом виде — это была конкуренция за то, что главное — прогресс или традиция. Мы 80% своего почитания, усилий отдаем традиции, а 20% — прогрессу, или, наоборот, 80% — прогрессу, а 20% — традиции? Никто не оспаривал необходимость единства традиций и прогресса. Просто говорили, в каких пропорциях мы должны одно с другим сочетать. Либералы говорили: главное — прогресс, консерваторы говорили: главное — традиция. При этом либералы оговаривали, что да, главное — прогресс, но и традиция очень важна! А консерваторы говорили: да, главное — традиция, но мы же не отрицаем прогресс! За счет этого возникал консенсус либеральных и консервативных партий, и возникало какое-то не совсем отвратительное буржуазное общество.
Теперь этого консенсуса нет. И поэтому когда мы говорим о консерватизме, то о чем, собственно, мы говорим? О том, что адресует к великой классике буржуазной эпохи? Или о чем-то другом? Когда мы говорим «традиция», то что мы имеем в виду? Наша историческая традиция или некая абстрактная Традиция с большой буквы, невесть какая и апеллирующая невесть к чему? Когда мы говорим о приоритете традиции как главной базе консерватизма, мы отменяем прогресс?
Не будучи особым любителем поэта Вознесенского, я отдаю должное его словам: «Все прогрессы — реакционны, если рушится человек». Но этот человекосовместимый прогресс — мы же его поддерживаем, мы же без него жить не можем даже просто потому, что тогда те, кто признает прогресс, нас так обгонят в технологическом смысле, что мы окажемся просто раздавлены.
Никто не призывает сегодня к воскрешению диалога с либерализмом. Это невозможно, а либерализм стал настолько жалким и мерзким, что тут невозможность с отвратительностью очень глубоко сочетается. Либерализм уже не есть либерализм традиции и прогресса. Это постмодернизм, который отрицает историю, человека, очень многое.
Но что такое классический консерватизм, с которым мы пытаемся вступить в диалог? Это американский или европейский консерватизм, который основан на ненависти к двум вещам: либерализму и марксизму, то есть коммунизму.
Там всегда не очень понятно, а с нацизмом-то что? И мы же не можем не отдавать себе отчет в том, что чем в большей степени коммунизм — с его верой в человека, с его небезусловной, но исторической устремленностью — оказывается подорван, тем сильнее становится фашизм. Мы же не можем не отдавать себе отчета в том, что либерализм был нацизмом растоптан, разорван так, как Тузик рвет тряпку, и приведен в состояние полнейшего ничтожества по одной простой причине: у либерализма нет смыслов, способных противостоять нацизму. Либерализм сам изнутри так слаб, что беременен нацизмом. Жалкий лепет либеральной Веймарской республики как раз и привел к власти Гитлера, не было внутри этой Веймарской республики ничего такого, что могло бы Гитлеру сопротивляться.
Значит, когда мы начинаем говорить о «нашем консерватизме» и имеем в виду правильный, классический консерватизм, то он держится на единстве традиций и прогресса. Он не отрицает прогресс, и он говорит о той традиции, которая есть. Он не выдумывает «примордиальную традицию» или прочую хрень. Он говорит о той исторической традиции, которая есть.
Что такое наша историческая традиция? Наша историческая традиция — в том виде, в каком она актуально представлена в сознании нашего общества, — это на 85% советская традиция, хотим мы этого или нет. Как только русские становятся консерваторами и начинают почитать традицию, они советскую традицию элиминировать не могут. Иначе это не консерватизм. А западный консерватизм, с которым хотят обниматься, ненавидит нашу традицию люто («Kill commie for mommy!» — «Убей коммуниста!»).
Значит, тут возникает очень много идеологических ловушек, которые немедленно превращаются в ловушки политические. Мы должны двигаться в консервативную сторону, ибо либеральная слишком отвратительна. Мы не можем сегодня говорить ни о каких прямых реставрациях, потому что «вспомнила бабка, как девкой была». Но мы же понимаем, что такое наш консерватизм. А как только мы из нашего консерватизма выдираем советскую традицию, которая в нем укоренена, мы оказываемся уже не в консерватизме. Мы оказываемся в каком-то утопическом консервативном пространстве, которое ничего общего с консерватизмом и не имеет, ибо ничто в мире, никакая идеологическая установка так не ненавидит утопию, как консерватизм. А мы оказываемся в утопии, которую пытаемся назвать консервативной! Так понятно, в какую ловушку тогда мы начинаем попадать.
Есть еще одно обстоятельство, о котором необходимо говорить. Величие советского подвига безусловно, величие советской страны безусловно, величие тех, кто сумел сделать то, что не мог делать никто, не вызывает никакого сомнения и вызывает глубочайшее восхищение. Но то, как именно коммунисты повели себя в момент краха Советского Союза, вызывает глубочайшее изумление и отвращение. А вот то, как нацистская сволочь — отпетая, омерзительная, враждебная человечеству и жизни как таковой, — себя повела после краха, не может не вызывать некоего вопросительного отношения с позицией «ну и ну». Эти нацисты не в банки побежали, не в конторы и не в другие партии, они сплоченными рядами отступали — все эти ODESSA, Die Spinne и всё прочее. Они перегруппировались, и это они грохнули Советский Союз в холодной войне. Дело не только в том, что мы проиграли холодную войну, дело еще в том, кому мы ее проиграли.
Нацификация Америки и всего Запада осуществлялась теми, кто нам проиграл 9 мая 1945 года, кого мы победили, но не добили. «Чреву» этому мы проиграли. И мы не можем не всматриваться в то, почему. Мы не можем реставрировать нечто не только потому, что это вообще невозможно, а еще и потому, что мы понимаем, что нельзя реставрировать то, что имело внутри себя не только ген величия, но и ген некоей исторической слабины. Это требуется исправить, осмыслить и двигаться дальше.
Мы не можем не чувствовать величайшей скорби за поражение в холодной войне, не сочетать это чувство скорби с восторгом перед подвигом тех, кто добил тогда (но не до конца) нацистскую гадину. И мы не можем не мыслить о том, что же мы должны сделать, чтобы гадина, вернувшись и разгромив нас, не победила окончательно, не уничтожила человечество. А всё, что происходит на Украине, — это только первая ласточка такого пришествия смерти, ада, господства зла и упоения пустотой, внутри которой возникает только инстинкт попирания ближнего своего ногами во имя того, чтобы утвердить этим сам факт своего наличия (которое в эту эпоху оказывается сомнительно).
Бойцы Красной армии ведут огонь по противнику. 1944
Я позволил себе именно так выступить в день празднования 9 Мая потому, что мы празднуем 9 Мая в очень специфическое время. А какое время, таков и жанр поздравления.
С праздником, товарищи! Со светлым днем 9 Мая, с днем нашей Победы, с днем исторической Победы наших предков над самой главной мерзостью человечества. И пусть этот наш праздник будет одновременно нашим предуготовлением к новым боям. Они уже идут, и они будут еще гораздо более масштабными, многомерными и окончательными. С Днем Победы, товарищи!
Сталин — фигура консенсуса
Каковы возможности ядра американской политической системы, этого самого глубинного государства?
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №584 / 05 мая 2024
Сталин на параде 7 ноября 1941 года
Передача «Право знать» на телеканале «ТВ Центр» от 26 апреля 2024 года
Дмитрий Куликов: Добрый вечер! Это программа «Право знать» на канале «ТВ Центр», и я ее ведущий Дмитрий Куликов. Сегодня у нас в гостях лидер движения «Суть времени» Сергей Кургинян. Добрый вечер, Сергей Ервандович.
Сергей Кургинян: Добрый вечер.
Дмитрий Куликов: Программу мне помогут провести мои коллеги Максим Юсин, Василь Вакаров, Александр Сосновский и Андрей Сидорчик.
Сергей Ервандович, начнем с ситуативных моментов, хотя и важных. Но уверен, что выйдем в разговоре и к обобщениям, как обычно, Вы всегда это делаете замечательно. Поставки на Украину все-таки состоятся. И я хотел не о самих поставках из Соединенных Штатов, а о том, что разыгралось вокруг них. Может, мы, конечно, что-то не понимаем на дистанции, но довольно неожиданно произошло не только переобувание спикера республиканцев, но и вообще в значительной степени республиканского лагеря. Потому что он же нарочито съездил перед этим к Трампу, и куда-то исчез вопрос о границе, который был политическим столпом вообще в предвыборной позиции республиканцев. Всё это исчезло, и в один день все решения были приняты.
Вот что это такое произошло, что куда-то исчезла демократия, внутренняя политика, жаркая борьба… Ну и все остальные слова, которыми любят характеризовать они сами себя. Куда-то всё исчезло. И было совершено действие, которое, с моей точки зрения, должно было подпереть Украину в момент весьма вероятного фронтового обрушения.
Сергей Кургинян: Я говорил и не могу не повторить, что все разговоры о том, что именно существует между республиканцами и демократами, какую политику поддерживают республиканцы, какую демократы, — это всё важный компонент на периферии американской политической системы. Это очень важный спектакль для зрителей, для американского народа, американского общества. Это дозированная конфронтация, которую позволено этим политикам осуществлять в рамках двухпартийного консенсуса, который, конечно, всё более рушится. Но внутри всего этого дела существует правящий класс, о котором бывший, а возможно, и будущий президент Соединенных Штатов говорит как о глубинном государстве. Назовем это ядром правящего класса.
Лукас ван Лейден. Игра в шахматы. Фрагмент. 1508
Это ядро правящего класса никогда не будет по каждому поводу говорить, что именно надо делать республиканцам или демократам. Ему нравится (этому ядру), что идет какая-то полемика: эта полемика развлекает американское общество, пока не приходит момент истины, momento de la verdad. Когда это приходит, ядро политического класса консолидируется и говорит, что нужно действовать вот так. И начиная с этого момента никакой американский политик не будет выступать сколь-нибудь независимо. Он будет точно понимать, что он должен взять под козырек. Более того, при всей, возможно, большей зарегулированности российского политикума, русский человек, русское общество в целом внутренне гораздо свободнее.
Внутри западного общества действует такая непоколебимая внутренняя цензура, такой самоокорот — при котором совершенно ясно, что говорить надо только то, что положено, и есть вещи, о которых не положено говорить, — который по отношению к русскому обществу никогда не действовал. В этом смысле это очень разные общества. Русскому человеку трудно понять, насколько внутренне несвободен представитель умеренной западной элиты (да, в общем-то, и любой). Он несвободен, он не может действовать так, как кажется русским, вообще-то можно было бы действовать, особенно там, за бугром, где свобод «очевидно» больше, и люди настолько «свободнее», — мы же туда рвались! Вот там эта несвобода гораздо выше.
Такер Карлсон говорит: «И вдруг я понял, что за мной следит АНБ, или кто-то еще, и мне помешают взять интервью, и я пришел в бешенство!» Это всё такой спектакль по отношению к тому, что знаю даже я. А я не могу сказать, что я всю жизнь посвятил Америке. Очень крупный американский эксперт и аналитик мне говорил: «Сергей, ну что такое аналитик в Соединенных Штатах?» — он был советником и Буша, и Бейкера. «Ну что? Если у него нет кураторов в ЦРУ, то он вообще ничто», — говорил мне американец. «Да это не человек, это пустое место. А есть высшая каста. Вот я могу писать Бушу, Бейкеру. Зачем мне этот грубый парень из ЦРУ? Я в высшей касте», — описывал мне этот человек. И совершенно ясно, что если бы кто-нибудь данному журналисту, ныне блогеру Карлсону не сказал «давай-давай, иди и делай то-то, то-то», то он бы просто из Америки не выехал и ничего не сделал. И это касается всех аспектов американской жизни.
Во-первых, там точное понимание, что можно и что нельзя. А во-вторых, когда ты это не понимаешь и путаешь то, что можно, с тем, что нельзя, путаешь спектакль с реальностью, тебя так жестко ставят на место, как никакой Саддам Хусейн не ставил. В этом суть американской политики.
Значит, как только Трампу, Джонсону, кому-нибудь еще, ядро правящего класса сказало: «Надо вот так», — а он говорит: «Да мы уже говорили прямо противоположное». — «Вам сказано: надо вот так. А Вы от того поверните, куда надо. Мы вам даем полную свободу в выполнении наших директив. Относительную, но даем».
Дмитрий Куликов: Ну, там творчество было проявлено.
Сергей Кургинян: Да, да. «Тогда ищите, как вам удобнее. Спросите ваших политтехнологов. Но надо вот так». Они даже в мыслях не могут себе вообразить, что можно пикнуть. Я говорил уже неоднократно, и, по-моему, даже в этой программе, что либо Трампа купит вот это глубинное государство, и тогда ему дадут победить. Но тогда он будет лежать в кармане у этого глубинного государства, или, иначе, ядра американского политического класса. Либо его не купят, и тогда он будет уничтожен.
Никакого другого существования не будет до тех пор, пока по-настоящему, глубоко не расколется ядро политического класса. Это впереди, но пока даже симптома этого нет. И по вопросу об Украине полный консенсус. Полный консенсус! Эта война должна быть вечной. «Эта музыка будет вечной, если я заменю батарейку». Так вот, заменили батарейку. Я в этом смысле глубоко уверен, что вопрос денег — это только половина проблемы, которая без другой половины проблемы не работает. У нас есть деньги, теперь нужен товар. Если у вас товара нет, например, скажем, вы хотите купить бессмертие, и у вас есть десять миллиардов, сто или даже триллион, но вы его не можете купить. Мы видим пигментные пятна на руках представителей высшего американского политического класса. Сколько у них денег — не важно, они это купить не могут, купить можно не всё.
Или другой пример — есть деньги, но если на складах нет оружия, то что это значит? Это значит, что вы сформулировали заказы вашим предприятиям, желательно американским, они начали раскачиваться, ввели инвестиции, постепенно набрали состав, с оглядкой взяли себе страховые фонды. Через два года вы получите на эти деньги товар, или чуть-чуть раньше, или вы где-то купите имеющийся. Я считаю, что решение Соединенных Штатов о финансировании Украины очень серьезное, его не надо преуменьшать, но надо же и понимать, как это изнутри всё выстроено.
А изнутри это выстроено так, что никаких мгновенных реакций на эти деньги не будет. «Пэтриоты», самолеты, тяжелая артиллерия, даже снаряды — это не пончики в магазине, когда пришел и купил сколько хочешь. Это совсем другая продукция. Ты ее можешь выгрести со складов — и что дальше?
И наконец, единственная возможность серьезно на эти деньги помочь Украине заключается в том, чтобы сильно разоружиться самим, изъять эту технику и передать ее, и временно оказаться в состоянии разоружения. Я сомневаюсь, что это будет сделано, но то, что ядро американского правящего класса посовещалось-посовещалось и сказало: «Вперед, на Украине — никаких отступлений, делайте то, что мы вам говорим. А как вы это будете оформлять — ваша задача. У вас выборы, мы уважаем ваши конкурентные возможности, дальше перепихивайтесь как хотите, но в рамках того, что мы задали».
Вот это произошло. И это чудесное изменение, действительно крупное. Оно просто говорит, насколько всё фиктивное. Человек выходит и говорит: «Я только за то, чтобы никаких мигрантов, а деньги не тратить на Украину, да я сейчас на груди рубашку порву». Ему говорят: «Иди сюда на минутку, сделаем перерывчик небольшой в спектакле. Послушай, ты неправильно говоришь: ты не против Украины, ты за. Рубашку, если хочешь, рви, но в другую сторону, не с этой стороны, а с этой. И вот этого и этого не говори, а это говори». Он выходит и делает это тут же, в ту же секунду. Я не знаю, когда-то, может быть, что-нибудь иное было, и Кеннеди был готов за что-то умереть, или Рузвельт, но это очень в далеком прошлом. Этот политикум абсолютно пластичен и, между прочим, поэтому абсолютно и очевидно внутренне ничтожен. Что, кстати, понимают и американцы.
Дмитрий Куликов: Сергей Ервандович, продолжая эту линию, вчера — венец визита Блинкена в Китайскую Народную Республику. В общем, надо, конечно, это будет внимательно разобрать потом, но вот что любопытно. То есть приказ, исходя из Вашего первого тезиса, данный Блинкену, понятен: идти на конфронтацию. Потому что буквально после встречи с Си Цзиньпином Блинкен сказал, что если Китай не перестанет помогать России и не наведет порядок с китайскими банками, то это сделает Вашингтон. А потом, типа, пояснил, что США готовы предпринимать новые меры и санкции против Китая на фоне ситуации на Украине. При этом, понятно, Китай занимал и занимает позицию уклоняющегося от конфронтации. И понятно, почему он это делает. Мы по себе можем вспомнить подобные вещи. Но я так понимаю, что цель стоит не дать уклониться. Конфликт должен разразиться. Но это мое мнение. А Вы как считаете?
Сергей Кургинян: Был в начале ХХ века такой очень крупный и недооцененный прогнозист, интеллектуал Гильфердинг, которого Ленин упомянул в книге «Империализм, как высшая стадия капитализма» — и за счет этого еще помним, как его зовут, а на самом деле могли бы запомнить и так, потому что он сказал нечто максимально важное для столетия. Он сказал про неравномерность развития при империализме. Неотменяемый закон неравномерности развития при империализме. Возможно, что суперимпериализм, как говорил Каутский, отменяет этот закон. Но пока мы видим, что он действует.
Первая мировая война, если верить Гильфердингу (а ему стоит верить), началась потому, что возникло неравномерное развитие между Великобританией и Германией. Германия — это новая империалистическая страна, которая развивается резко быстрее, чем Великобритания. Великобритания набирает эту косность, необходимость контролировать огромную империю, она устает под этим глобальным грузом. А Германия только-только объединяется и прет вперед. И возникают все слагаемые: ось Берлин — Багдад, сравните с Великим Шелковым путем, или что-нибудь еще. Всё время возникают какие-то дороги, подконтрольные территории, раздел мира, внутренний объем производства, государственный долг.
Проект железной дороги Берлин — Багдад. Изображение: (сс0)
И назревает момент, когда либо старая господствующая держава (во время Первой мировой войны это была Великобритания) сдает свои позиции и делится с новой империалистической державой (то есть со Вторым рейхом — воскресшей при Бисмарке единой германской Империей), либо она говорит, что не будет делиться. Тогда наступает момент, когда эта вторая сторона заявляет: я так дальше не могу, меня распирает, я развиваюсь, вы дайте мне то место, которое мне объективно положено. Ей на это говорят: милая, положено, не положено — никто этого не получит. Поэтому — что? Поэтому война. Вот давай мы померяемся, кто чего стоит, и тогда посмотрим.
Возникает война, Германию ставят на место, или, точнее, опускают вниз, резко ниже плинтуса. Великобритания сохраняет свои позиции при огромных потерях в молодом мужском населении, как и Франция. Потом через какое-то время выясняется, что Германия опять может начать развиваться, а эти устали: все, уже больше не могут. И тогда поднятие Соединенных Штатов и конкуренция между Германией и Советским Союзом, что и есть Вторая мировая война.
То же самое происходит сейчас, неотменяемый закон неравномерности развития говорит о том, что сами же американцы с их глобализацией сделали из Китая стремительно растущего конкурента, считая, что они этого конкурента будут держать в узде. Это началось после визитов Киссинджера в Америку, договорились: Китай — третья страна, первая — Америка, вторая — СССР, давайте третья будет с первой против второй, а мы вам чем-то поможем. Реформы Дэн Сяопина… дешевая рабочая сила… мы в вас вложимся, потому что прибыль больше. Эгоистический инстинкт-то в том, чтобы в вас вкладываться, а не у себя что-то ковырять. Свое население, испугавшись Советского Союза, раскормили, назад двигаться трудно, начались новые тенденции утяжеления, старения, капризности. И возник простой вопрос: зачем, грубо говоря, капризной француженке, защищенной всеми, какими можно, профсоюзами, и не готовой пальцем пошевелить сверх того, что ей как бы положено, платить сумасшедшие тысячи евро? Если какой-нибудь китаянке, которая будет дико дисциплинирована, можно заплатить в десять раз меньше? Ну заплатил ей в десять раз меньше — у тебя товар дешевле, ты конкурентен.
Дмитрий Куликов: Но только в сто раз, не в десять раз меньше.
Сергей Кургинян: Да, в сто, в тысячу раз, во сколько угодно. И второе, в конце концов, а если ввести какого-нибудь достаточно амбициозного представителя этого третьего-четвертого мира к себе, так он у тебя будет мести улицы или что-нибудь еще делать, и опять ты выиграешь! Стратегические последствия никогда в таких случаях не просчитываются. И вот — гладко было на бумаге, — цацкались-цацкались с Китаем, целовались-миловались, говорили, что всё замечательно, полное разделение труда, вы нам даете рабочих, мы вам сколько-то денежек откидываем, — и вдруг почувствовали, что Китай накопил огромные деньги, что начинает двигаться рывком. И что он начинает занимать позиции в Африке, Латинской Америке и везде, обкладывает тебя повсюду, что он и стал «Германией» Первой мировой войны.
Он — это молодая империалистическая страна по Гильфердингу, а это уже не хухры-мухры. Хочешь ты, не хочешь, а это обязаловка. Ядро правящего класса Соединенных Штатов должно сказать, что оно готово отойти на второе место и передать Китаю то, что ему положено. Но тогда оно теряет свои ключевые позиции типа печатания денег, базовой валюты и т. д., а там, глядишь, она со второго места отойдет на четвертое. А как только она отойдет на четвертое, капризное раскормленное американское общество возбухнет так, как никакое — ни русское, ни азиатское — не может возбухнуть. И они уже показывают, как они могут в этом случае начать экстатически действовать, а это страшно. И уйти с первой позиции тоже страшно.
А еще есть экзистенциальная вещь: лучше умереть, чем потерять господство. Господство потерять нельзя, господство важнее жизни, важнее всего на свете, и это есть аксиома англосаксонского правящего класса. Тогда возникает вопрос: ребята, левые мы или правые, работаем мы так или иначе, но мы этот Китай должны остановить. И это первый приоритет. Второй приоритет — мы не должны дать Европе соединиться с русскими, нельзя технологии Европы соединить с русским сырьем и русским ядерным оружием, иначе мы теряем власть. А власть англосакс не захочет потерять никогда. Он не готов, как и всякий представитель ядра правящей элиты.
Китайская армия на параде Изображение: (сс) The Presidential Press and Information Office
И тут уже вопрос встает ребром. Он гораздо важнее, чем всё прочее. И в пределах этих вещей никаких разговоров на тему, что нравится республиканцам, что нравится демократам, не будет. Правящий класс и его ядро скажут простую вещь: для того чтобы сохранить господство, нужно вот это, это и это, — всё! А теперь Блинкен ты, Минкин или кто-нибудь еще… Ты пошел вперед и делай то, что нам надо. И постарайся сделать как следует. Или Керри, или кто угодно. Ты делай то, что мы говорим и постарайся сделать perfect, хорошо. А главное, не путай наше задание со своим псевдомировоззрением. Ты делай — и всё. И постарайся сделать хорошо. И Блинкен делает. Он в этом скован настолько же, насколько актер очень классического театра скован партитурой, марками и прочим. А в пределах этого ты постарайся проявить себя, если тебе удастся. А не удастся — тем хуже для тебя.
Дмитрий Куликов: Прошу Вас, Максим.
Максим Юсин: Сергей Ервандович, добрый вечер. Готовясь к этой программе, я послушал ваше выступление, найдя его в вашем телеграм-канале. Одно из последних, может, даже последнее по времени, посвященное философу Ивану Ильину, центру его имени, который сейчас Александр Гельевич Дугин создает. 57 минут — ваше выступление. Мне показалось очень интересным. Сознаюсь, на удивление интересным, и я бы просто Вас попросил дать какие-то основные тезисы, я думаю, зрителям было бы любопытно их услышать. Но я сейчас немножко даже не об этом, а, во-первых, я сейчас в неожиданной роли выступлю. Я Вас хочу поблагодарить за ту фразу, которую Вы произнесли. Дословно ее цитирую: «Россия не может держаться на стукачах, опираться на это она не может и не будет». Сказать это в момент, когда так вольготно себя чувствуют общественники в кавычках, которые занимаются только тем, что пишут доносы (в общем, все же стукачи), — это акт гражданского мужества, за что Вам спасибо.
Иван Ильин
А дальше я с Вами немножко поспорю, поскольку я внимательно всё это слушал, даже в какой-то момент конспектировал. Говоря об Иване Ильине, который, как известно, в общем, идеолог белого движения, Вы сказали такую фразу: «Для консолидации общества (сегодняшнего, российского) надо убрать крайние фигуры из белого движения и из красного, не поднимать их на щит». То есть идея в том, что Ильин, несмотря на то, что в определенных кругах он популярен, все-таки крайняя фигура, и лучше бы убрать для того, чтобы не создавать угрозы единству общества. А потом в том же выступлении ближе к концу Вы очень комплиментарно высказывались о Сталине. И вот что я подумал: а Сталин — разве это не крайняя фигура уже другого движения? И разве попытка его поднять на щит, ставить ему памятники не может привести к расколу нынешнего российского общества, в котором есть те народы, которые никогда не простят Сталину то, что он и Берия учинили над этими народами: это и чеченцы, и калмыки, и ингуши, и карачаевцы, и балкарцы, и много-много кого еще. И, может быть, сейчас Вам просто перевернуть эту ситуацию, и если те, кто сочувствует белому движению, готовы вынести за скобки такого раздражающего человека, как Ильин, может быть, и Вам сейчас стоит проявить гибкость, мудрость и не настаивать на том, чтобы возвращать вот сейчас Сталина в нашу жизнь — от греха. Слишком тяжелый момент переживает российское общество, чтобы часть этого общества вот так вот отталкивать.
Сергей Кургинян: Максим, я начну с себя. Мой отец из очень бедной кавказской деревни, он стал заведующим кафедрой, профессором, известным советским историком. А моя прабабушка по материнской линии — княжна Елизавета Сергеевна Мещерская. И мой дед, сын предводителя дворянства и офицер Первой империалистической войны, перешедший к красным, был расстрелян Сталиным в 1937 году, что, естественно, очень болезненно сказалось на бесконечно мною любимой матери и вообще на жизни семьи, бабушки и всех. Не могу сказать, что они оказались в ГУЛАГе — бабушка быстро бежала из Смоленска, провинции, в Москву, и там они растворились. Не всегда всё по Солженицыну, но тем не менее это была глубочайшая травма и для матери, и для бабушки. И для меня. Никакой апологетики Сталина никогда органически в семье не было. Я первым сказал — и для меня это было страшно трудно — что моя семья сняла счет к Сталину тогда, когда эту сталинщину начали превращать в жупел, служащий разрушению страны. Это первое.
И второе. Я помню, что говорила мать. Мать говорила, что изъять Сталина, которого она очень не любила, из победы в Великой Отечественной войне могут только очень глупые люди. Говорила: попробуйте, победите без Верховного Главнокомандующего. Говорила о том, что он человек очень талантливый.
А главное, говорила: «В Москве, когда номенклатура побежала в октябре 1941 года, мы поняли, что всё кончено, а бежать некуда. Мы решили остаться в Москве, и было ужасно трагическое умонастроение». Она еще рассказывала, как секретарь комсомольской организации ее института в особом отделе жег бумаги, потому что особисты всё бросили, и все доносы, и всё остальное. Она говорит: «А потом он остался в Москве, и мы поняли, что борьба будет. Коренной перелом для нас был просто его личная позиция, когда он Москву не сдал. А потом мы стояли у окон, — она говорит, — и смотрели, как идут сибирские дивизии. Молодые ребята, одетые в полушубки, с автоматами, нескончаемым потоком шли по московским улицам на фронт. Мы стояли и плакали». Я говорю: «Мам, почему плакали?» Она говорит: «Потому что было ясно, что это смертники».
Было совершенно ясно, что войну выиграл он. Его железная воля. Было совершенно ясно, что под его эгидой осуществлялась индустриализация, которую все называют русским чудом. И по этому поводу Твардовский, который совсем его тоже не любил, писал:
Но кто из нас годится в судьи —
Решать, кто прав, кто виноват?
О людях речь идет, а люди
Богов не сами ли творят?
Не мы ль, певцы почетной темы,
Мир извещавшие спроста,
Что и о нем самом поэмы
Нам лично он вложил в уста?
Не те ли все, что в чинном зале,
И рта открыть ему не дав,
Уже, вставая, восклицали:
«Ура, он снова будет прав…»?
И дальше говорилось:
Кому пенять! Страна, держава
В суровых буднях трудовых
Ту славу имени держала
На вышках строек мировых.
И русских воинов отвага
Ее от волжских берегов
Несла до черных стен рейхстага
На жарком темени стволов.
Было совершенно ясно, что как раз Сталин и стал фигурой консенсуса белых и красных. Что Деникин, поняв, как Сталин победил в войне и какая сверхдержава возникла, сказал: всё, я умываю руки, если русские войска стоят в Берлине — всё! Вот этот человек с тяжелым кавказским акцентом, оболганный невероятно, невероятно талантливый, поразительно жестокий и почему-то дико полюбивший вот эту огромную империю, — он стал фактически тем, кто завершил воскрешение русского Феникса из пепла после краха Российской империи. Он, этот человек, реально, который это всё сделал.
Я не буду говорить о других вещах. Моя знакомая, мать моего близкого соратника (который уже умер, и она умерла) была секретарем Мирджафара Багирова (как вы знаете, учителя Берии). И она говорила: «Социализм кончился тогда, когда мы начали ездить в совхозы и колхозы Азербайджана с проверкой без своей заварки. Мы не имели права брать у них заварку». Не только бутерброды, мы везли заварку — потому что она стоила денег. Могли у них просить только кипяток! А когда начались «шашлык-машлык», застолье для проверяющих органов — это уже был не социализм, говорила мне секретарь Мирджафара Багирова. И много всего такого было.
Поэтому, если бы в нынешней ситуации Сталин стал крайним, надо было бы его убрать, естественно. Но он не крайний, он в центре. Потому что крайние и не крайние определяются не нашими судьбами. И не горем тех или иных народов — а державой. Бытием державы, которая, как я убежден, сейчас в такой опасности, как никогда ранее. Мерой является держава. Патриотизм заключается в том, что во имя того, чтобы твоя держава жила и была, ты наплюешь на любые твои собственные частные невзгоды. Касаются ли они тех или иных народов, которые тоже очень по-разному себя вели, касаются ли они отдельных семей и отдельных человеческих судеб — всё в сторону, ибо выше всего твоя страна. И ты меряешь всё вкладом в страну.
Снять вклад Сталина в построение страны невозможно. Он слишком велик. Многое из того, что он сделал, безусловно, требует очень тщательного внимания. Его можно упрекнуть в одном — он не обеспечил преемственности власти. Это мне сказал один очень-очень крупный китайский политик, когда я с ним беседовал: у нас все преемники друг друга, а Сталин не обеспечил преемственности. Эти Хрущевы и все прочие — это же его порождение. И это большой грех по отношению к стране. Но его заслуги колоссальны, и он является этим державным центром. Александр III, сколько бы Блок ни писал, что «Победоносцев простер совиные крыла», дал колоссальный рывок движению России. В отличие от Александра II и от Николая II. Если центр и критерий — держава, вот есть Александр III, плевать, сколько он белый, плевать, он сколько реакционный, какие кто при нем «распростер крыла», — вот он там. Скобелев победил в войне — вот он там, Суворов мало кого только не терзал: и поляков, и Пугачева… Он обеспечивал победы России — он для нее есть.
Император Александр III
В этой ситуации исчезают те, кто говорили, что нам не нужен социализм в отдельно взятой стране, нам вместо этого нужна мировая революция (Троцкий, неотроцкизм и всё прочее). Это оказывается тем радикальным красным краем, который надо отбросить.
Теперь фигура Ленина, которая является наиболее полемической. Преступные Брест-Литовские соглашения, отдача огромных территорий — да, всё это можно считать грехом. Только у меня большой вопрос: это сколько длилось и как это было названо самим Лениным? Это было названо «передышкой похабного Бреста», уступкой, необходимостью. Он называл этот Брест похабным, преступным. Длилось это меньше года, и 8 ноября 1918 года под прямым руководством Ленина возникла коммунистическая революция в Германии, которая «похоронила» этот Брест. Года не прошло, как он был похоронен, и началась сборка страны.
Теперь я спрашиваю: а что такое Беловежские соглашения, чем они отличаются от Бреста? Если ревнители антисоветизма, антикоммунизма (которые абсолютно не являются для меня чем-то таким, что нельзя критиковать) такой жесткий счет предъявляют Ленину по поводу того, что был Брест-Литовск, — то им можно предъявить счет за Беловежье, за Ельцин-центр посреди Екатеринбурга? Либо-либо. Либо вы говорите, что политический маневр выше всего, и тогда уж не говорите об издержках, либо, если вы начинаете выставлять издержки, то вы должны помнить, что нынешнее продолжается больше тридцати лет и что вся Украина прежде была наша. И что героические подвиги наших солдат сейчас, говорю абсолютно серьезно, по занятию отдельных поселков и всего прочего, не могут отменить факта того, что идет позиционная война и что Украина не наша — а она была наша.
И если мы мыслим этими категориями, то надо же понять, что страну всё равно собрали. «Ах, там была заложена мина в виде парада суверенитетов», — а Османская империя имела парад суверенитетов, право нации на отделение? Не имела. Она распалась? А Австро-Венгерская — распалась?
Значит, вопрос не в том, какие где заложены эти самые права нации на самоопределение, которые ВКП (б), а потом КПСС держала в кулаке и ничего не отдавала, — а в том, какие именно предательства и почему происходят. И как на эти предательства сыграла химера того, что «мы войдем в Запад», а поэтому должны от всего этого освобождаться. Значит, внутри этого мерой вещей является держава. С точки зрения державы Сталин — фигура компромисса, Ленин — фигура проблемная, а Троцкий — фигура, которая отметается. Таков красный фланг.
Лев Троцкий
Теперь с другой стороны. И кто такой Ильин? Ильин — это человек, который ненавидел коммунизм. Неправда, что он был офицером СС. Это неправда. Он успел поссориться там с рейхскомиссаром Русского института, которым руководил перед приходом Гитлера и сразу после. Он человек был достаточно крутой в этом смысле, с характером. Его мирно, со всем его скарбом, со всем имуществом отправили в Швейцарию, которая была подконтрольна Германии. Но он не был, в отличие от других фигур, номенклатурой СС или какой-нибудь спецслужбы Германии. Этого не было. Но он ненавидел коммунистов так, что был готов снять императив державной целостности и того, что держава выше всего (смотрите, я не говорю «превыше» — выше!). Он снял это и сказал: немцы бьют коммунистов — хорошо, Гитлер — отлично, Муссолини бьет коммунистов — прекрасно, Франко — замечательно. Такая ярость по отношению к красным, которая зашкаливала всё, включая императив государственности.
Конечно, он был русским патриотом. Конечно, он был человеком, который по-своему любил Россию. Так все коллаборационисты, которые участвовали в Гражданской войне, любили Россию! Краснов вспоминает, что Добровольческая армия сказала ему, что он «немецкая проститутка» (и это была правда, потому что он жил на немецкие деньги), на что Краснов ответил: «Если я немецкая проститутка, то Добровольческая армия — это сутенеры, живущие на деньги немецкой проститутки».
Кто-нибудь из тех, кто на Дальнем Востоке японцев затягивал на территорию, думал, что японцы потом отдадут назад Дальний Восток? Офицером чьей армии был Колчак? Он был офицером английской армии. Что такое Врангель, что такое РОВС и всё прочее? Это персоны и структуры, которые прекрасным образом перешли на сторону иноземцев. Это трагическая судьба белой эмиграции. Это огромная трагедия, которая заслуживает своего Шекспира или Шиллера. Там были замечательные люди, но трагедия состояла в том же, в чем состояла трагедия Сида. Знаете, что народ сочинил по поводу Сида, который ушел к маврам против короля? Он сказал: «На Испанию родную / Поднял мавров злой Родриг».
Эта трагедия сейчас, в момент, когда мы переживаем то, что мы переживаем, должна быть выведена за скобку. А тогда — да здравствуют Суворов, Скобелев, любые военные, боровшиеся за державу, но не Врангель. Да здравствует Александр III, но не коллаборационисты. Тогда смысл консенсуса в державе, и на уровне этого консенсуса Сталин — это то, что из песни не выкинешь.
Теперь о другом. У меня мать очень ценила советский строй, участвовала с удовольствием в монографии «Литература и новый человек», занималась Фолкнером, Шолоховым и Томасом Манном. И когда возникло дело Синявского и я, тогда молодой человек, увлекся: гонимость, такие умные люди, их прессуют, — она меня спросила простую вещь: «Ты мне скажи, зачем он вступил в Союз писателей? Зачем он взял псевдоним Абрам Терц? Он никакого отношения к этой нации не имеет. Зачем он вступил Союз писателей, там написано: …„служение делу соцреализма“. Я говорю: „Может быть, ему мешали работать?“ Она говорит: „Ладно! У меня уже четыре книги вышло, а я не член Союза писателей“. Я говорю: „А ты почему не член Союза писателей?“ Она говорит: „А потому что я не хочу лишний раз видеть лицо Верченко! Я не хочу на собеседование идти к Верченко! А он хочет!“
А потом этот Синявский написал, что он работал на советскую разведку (книга называется «Спокойной ночи») и что это всё была здоровенная провокация. Кстати, в отличие от Даниэля. Значит, внутри этого всё время была какая-то червоточина, которую невозможно выделить из этого. И она для меня носит трагический характер.
Глеб Павовский был умным, интересным человеком. Но я никогда не забуду, как в прямом эфире Евгений Киселев (включен в список террористов и экстремистов на территории РФ, настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Евгений Киселев либо касается деятельности иностранного агента Евгений Киселев), а тогда только что пришел Путин, 2000 год, спрашивает его: «А правда ли, что Вы содействовали, как агент КГБ (смертельные в тот момент обвинения) посадке сына Сергея Адамовича Ковалева и еще таких-то и таких-то?» Что ответил Павловский на всю страну? Он сдвинул очки, посмотрел поверх них и сказал: «Ну, был грех. И что?» Это могла советская интеллигенция сделать?
Значит, возник совершенно новый внутренний формат, при котором не только понятие «есть держава, а всё, что со мной — наплевать!» («жила бы страна родная», действительно), но и многое другое — честь и совесть — оказалось отброшено в силу вот этого маневра. А внутри этого маневра безумно трудно строить консенсус.
Если уж говорить об этой передаче, то никто так жестко негативно не оценивал Ивана Ильина, как Александр Гельевич Дугин. И для того чтобы с этим ознакомиться, надо просто взять книгу «Мартин Хайдегер…», открыть на такой-то странице и прочитать, как он хлещет этого Ильина просто по щекам: ничтожество, не философ, такой-то, такой-то и такой…
Максим Юсин: Наполовину немец.
Сергей Кургинян: Да, немец, не имеет отношения к России — очень жесткая характеристика. У меня возникает вопрос: ну если такая жесткая характеристика, если у меня какой-то человек вызывает отвращение, — не буду я возглавлять центр его имени! Я назову этот центр именем Победоносцева (между прочим, умнейший человек) или Тютчева. Или кого угодно еще, но я не буду действовать так. А сегодня можно всё, всё!
Я прошу прощения еще за одну фразу, это кусок стихотворения одного моего давнего знакомого, который достаточно страдал при Советах, но никогда не менял принципы:
Среди бела дня
Мне могилу выроют,
А потом меня
Реабилитируют.
Пряжкой от ремня,
Апперкотом валящим,
Будут бить меня
По лицу товарищи.
Спляшут на костях,
Бабу изнасилуют,
А потом простят,
А потом помилуют.
<…>
Будет плакать следователь
На моем плече,
Я забыл последовательность –
Что у нас за чем?
Так вот, забыть последовательность этого этапа жизни России нельзя! И нужно это всё помнить: себя же самого, свои оценки, свои мировоззренческие критерии, — и двигаться сообразно им, лавируя, естественно, но не беспредельно по принципу «был грех и что». А то, что Вы мне сказали о стукачах, — это и есть.
Теперь, значит, кто нравится, что нравится кому, но были люди, которым не нравился Пастернак, а Пастернак Сталину нравился. Мало ли, что это было! И ни при каком Сталине не было этого, это внутренняя потеря стержня и высшего критерия, которым, я считаю, для каждого из нас должно быть благо России.
Дмитрий Куликов: Прошу Вас, Александр.
Александр Сосновский: Сергей Ервандович, я очень рад возможности задать Вам несколько вопросов. Вы упомянули Владимира Ильича Ленина. Тут как раз дата была такая, мимо которой пройти невозможно. У меня в связи с этим два вопроса. Один вопрос касается непосредственно (в кавычках скажу) «учения» Ленина. Сейчас мы уже про это вообще не говорим, и вообще как-то всё это ушло, и говорится в ругательных интонациях об этом. Учение Ленина или вообще ленинизм, как мы об этом раньше когда-то говорили, это всё уже прошлое, в прошлом. Оно уже не имеет никакой актуальности, никакого значения для будущего. Это никакая не философия, согласно которой можно понимать построение будущего отдельной взятой страны, общества. И в связи с этим вопрос. Вы упомянули также Троцкого, вот в связи с этим у меня тут очень короткий вопрос.
Он говорил о перманентной революции, а не были ли эти слова предназначены перманентной войне, потому что ощущение такое, что мы живем в состоянии перманентной войны, которое и определяет развитие даже не отдельной страны, а вообще целых государств?
Сергей Кургинян: Я с радостью отвечу. Мне очень интересны вопросы, просто я здесь союзник Димы в том, как покороче это всё сделать.
Дмитрий Куликов: Ну, мы развернуто поговорили в первой части. У нас уже наметились сложности.
Сергей Кургинян: Отвечу то, что я знаю. Когда-то такой Рудольф Пихоя обнаружил мое присутствие в особых папках ЦК КПСС. Я никогда этого не скрывал. Это произошло достаточно неожиданно, и было, что называется, «вверх по лестнице, идущей вниз», и я мог и хотел использовать это для того, чтобы что-то понять всерьез. Так вот, насколько я это знаю: Ленин приехал в Россию в 1917 году абсолютно здоровым человеком, еще тренируясь на велосипеде. Он сгорел за четыре с лишним года, потому что он работал в ситуации каждодневной неопределенности. Он не знал, что будет завтра.
Он человеком был таким же жестоким, как Сталин, и никаких вопросов о гуманизме тут быть не может. Но он грезил развитием, это доходило до отсутствия политической адекватности и разума. Он в момент эсеровского мятежа на строительство Волховстроя направлял последние ресурсы и солдат, не зная, он завтра уцелеет или нет, и будучи тяжело раненым человеком. Он тут же с Красиным и Кржижановским начал делать ГОЭЛРО. Он был безумен в этом.
И, наконец, последнее. Даже дом в Горках казался ему слишком большим, и он бежал в маленький. Он был человеком невероятно талантливым. Все люди, которые жили в России, не могли предсказать, что будет в 1917 году. Единственный он предсказал, что произойдет, и все это прекрасно понимают. И, наконец, я хочу напомнить одну его фразу, которую надо все-таки выучить наизусть всем: «Говорите массам правду». Он был не романтиком, он был политтехнологом. И когда он говорил «говорите массам правду», что он имел в виду? Он имел в виду следующее. Что когда вы будете массам пудрить мозги и говорить неправду или не до конца, они потеряют к вам доверие. А если вы первым скажете правду, то интерпретировать эту правду будете вы.
Диего Ривейра. Человек, управляющий вселенной. Фрагмент. 1934
И я хочу это обратить ко всем масс-медиа страны, патриотическим в том числе, что задача заключается в том, чтобы говорить правду и до конца. В этом смысле гений Ленина не вызывает никаких сомнений так же, как его страсть. Вопрос о том, был ли он агентом чьей-то разведки — это темна вода и абсолютно неопределяемая ситуация. А как именно иностранные войска шли на Россию советскую, и в каких обозах ехали белогвардейцы, и как именно Россия давала отпор всей международной Антанте, — мы знаем. Как знаем и то, что он собрал страну, собрал ее из обломков.
Я отношусь по материнской линии к той части элиты досоветской России, которая перешла к большевикам. Вся! Их было много. Это произошло по одной причине, как сказал Бонч-Бруевич (не тот, который был с Лениным, а тот, который в Генеральном штабе занимался разведкой), что никому из князей Россия уже не нужна, они готовы ее рвать на части и делить как угодно. Дальше он делал паузу (это к вопросу о Троцком) и говорил: «А этому Троцкому для какой-то мировой революции армия нужна. И он знает, как это делать. Господа, давайте построим Троцкому армию, — пауза, — а когда будет армия, не будет Троцкого». Что, неправильный прогноз?
Дальше с самим Троцким. Троцкий говорил, что русская революция не имеет никакого значения. Только Германия, вхождение в Европу — вот что такое Троцкий. Но у Троцкого была правда, у этого талантливого человека. Он говорил, что перерождение номенклатуры может начаться. Цитирую по памяти: «Оторванная от широких масс партия может в лучшем случае погибнуть в неравной борьбе. А в худшем? Скажете, сдаться в плен? Нет. В политических битвах в плен не берут. В худшем она предаст интересы породившего ее класса, и в этом и есть суть термидорианского перерождения». Значит, нельзя выкинуть эту часть.
Теперь неотроцкисты. Неотроцкисты — это полное барахло. И всё, что сейчас сделали с леваческим движением, — это такое барахло, которое даже представить себе было нельзя. Так расклад сил выглядит с моей точки зрения.
Что касается Ленина, то (помните «Философские письма» и так далее) он сильно очень сдвинулся в сторону Гегеля от Маркса, и там, с моей точки зрения, попал в ловушку, но это были уже в последние годы. Сталин — это вообще отдельная философия, на каждом слове клянущаяся в ленинизме. Тезис о построении социализма в отдельно взятой стране, как суть сталинизма, не имеет никакого отношения к марксизму. Это совершенно своя идеология.
Сталин взял дворянскую, русскую, антибуржуазную культуру и передал ее народу. И это видно. А вот то, что в связи с этим произошла некая большая недоработка. Он говорил, что будет Орден меченосцев, — никакого ордена не получилось. Довольно быстро он сам же превратил партию в барахло, помня, что партия делала с Лениным (а партия с Лениным делала страшные вещи под конец его жизни, она его так выводила из игры, что дальше невозможно). Так вот, в этом смысле Сталин совершил свои ошибки, и он виновен в том, что пришел к власти Хрущев, но у него и величайшие заслуги.
И так с каждым. Так что мы будем помнить, заслуги или вот эти темные пятна? Держава, ее будущее, ее судьба и вклад в нее, и никаких других критериев.
Дмитрий Куликов: Да, интересно, сам Сталин говорил: у каждого человека есть положительные и отрицательные качества. Самое главное, чтобы баланс был положительный. И может, в этом смысле товарищи китайцы, которые считают про Мао Цзэдуна, что 70% было хорошего, а 30% плохого, не так-то уж здесь и не правы. Но я предлагаю все-таки чуть-чуть тему расширить или обратиться к тому, что там Василя волнует.
Василь Вакаров: Сергей Ервандович, здравствуйте, добрый вечер. Я предлагаю Вам обратить внимание на шахматную доску под названием «Украина — Россия». В самом начале было сказано о сделке Соединенных Штатов Америки и Украины: мы вам — деньги, мы вам — оружие, а вы нам — солдат, вы нам — воинов. Сделка произошла, мы сейчас видим ее последствия: мобилизация и всё, что связано с мобилизацией как внутри Украины, так и за ее пределами (это касается прежде всего стран ЕС).
Происходят чудовищные сдвиги в мозгах самих украинцев. Что я имею в виду? Маленький эпизод на фронте, когда одно из подразделений — достаточно обученное, хорошо вооруженное берет и снимается с позиций. Просто снимается! Потому что у них нет будущего, они не понимают, что такое демобилизация, не понимают, что такое ротация, — снялись! Второе, касающееся гораздо большего числа миллионов граждан Украины, которым министр иностранных дел Украины Кулеба (есть такой фраер), сказал, что это не работает. Фраза «это не работает» касается конституционных прав граждан Украины, которые проживают за рубежом. То есть им отказали в праве оформлять паспорта, продлевать, осуществлять какие-то доверенности — десятки действий, которые могли быть.
И в этом будет мой вопрос к Вам. Ко мне начали обращаться многие украинцы, которые выехали, которые считают меня врагом, агентом Кремля и так дальше, но они спрашивают, есть ли какая-то возможность и как практически им вернуться в Россию. Как им вернуться в Россию?
Скажите, пожалуйста, конкретный вопрос к Вам: как Вы видите, как лидер общественного мнения, стоит ли сейчас Российской Федерации, российскому правительству рассмотреть эту проблему иначе и дать шанс тем миллионам украинцев, которых хотят сейчас в Польше в батальоны, в Литве в батальоны, — дать им оттуда выехать и приехать в Россию, объединиться и стать целостностью того, что называется единый народ?
Сергей Кургинян: У Шиллера в трагедии «Дон Карлос, инфант испанский» маркиз де Поза говорит королю Филиппу: «Беглецам открыты материнские объятия Елизаветы» — имелись в виду соответствующие преследования в Испании, инквизиция. В этом смысле открытие материнских объятий мне кажется рациональным, с той оговоркой, что одновременно должен быть ускорен, усилен и более широко развернут спецслужбистский контроль за тем, чтобы въехали те, кто хотят материнских объятий, а отнюдь не те, кто хочет нас ударить ножом в спину.
Естественно, что фильтрационные вещи не могут не сопровождать любую крупную войну, — а война идет, — и русские здесь фантастически толерантны, фантастически мягки. Это немыслимо, как именно мягко они в этой ситуации относятся к украинцам! И я считаю, что в этом есть высшая имперская мудрость русского народа. В нынешних условиях могли бы быть такие полицейские акции, такие запреты, такой настрой на то, что теперь главный враг — это хохол и так далее, но тени этого нет ни в народе, ни во власти. Тени этого нет! Поэтому то, что сейчас происходит, конечно, является по отношению к уровню конфликта и его экзистенциальности режимом наибольшего благоприятствования для украинцев. Этот режим можно расширить, только расширяя одновременно спецслужбистский контроль, потому что иначе однажды «Азов» (организация, деятельность которой запрещена в РФ) скажет, что он весь хочет приехать срочно для строительства единой России, и потом тут будет мятеж.
Мы не можем это допустить, ни одна страна мира не может это допустить. Польских шахтеров французы высылали, как только началась Вторая мировая война и Гитлер оккупировал Польшу. Колоссальной степени жесткости действия осуществляли по отношению к японцам американцы на территории Соединенных Штатов и так далее. У нас по отношению к этому невиданный экстремум толерантности к украинскому народу. Ее можно увеличить, только увеличив одновременно наблюдение за тем, чтобы нашей толерантностью не воспользовались для удара в спину. И это великое свойство русского народа и некое, простите, но и для меня такое обнаружение.
Кучма написал книгу «Украина це не Россия», да? Ну так и действительно, це не Россия! Потому что вот эта охота на москалей, на любых москалей, — она показала, что народ мелкий. Элита мелкая, глупая и закомплексованная, негосударственная элита, не способная проявить даже разумной широты. Они-то уж должны были этих русских обхаживать как угодно, говоря, что русские — да, а путинизм — нет. Но у них на это не хватило ни ума, ни чувства, ни даже политической рациональности, потому что возобладала эта колоссальная мелкость, разожженная тем миллионом людей на Украине, которые ненавидят москалей больше, чем Гитлер ненавидел евреев. И эти люди правят сейчас, они говорят, что москали не славяне и вообще не русские, что это турки, что они все должны быть истреблены, что это лишний народ на планете и так далее. Вот этот экстаз русоненавидящей элиты — это главное.
Теперь о народе. А народ с каждым годом понимает всё сильнее, что обманули дурачка на четыре кулачка. Вот что он будет понимать. Он не от нас это будет слышать. Он по факту будет это понимать. Потому что для народа достаточно специфического вот этого «тебя кинули» — оно очень обидно. А кинули по-крупному, потому что говорили: «Да мы за вас будем воевать, да русские не дернутся, да мы вас озолотим, да вы будете жить в Европе как в раю. Да будет всё замечательно!» Теперь говорят: «Будете воевать до последнего украинца. Мы платим за ваши трупы (уже прямо говорят, сколько именно долларов за труп), вас не будет вообще. А ваше руководство будет заниматься истреблением вас — беспощадным и окончательным, потому что оно вас и продает». И от каждого украинского трупа имеет долю Зеленский. Натуральную долю, в бабках. Будет происходить прозрение обманутых. Не сейчас, но будет. А в элите это просто торговля трупами, и всё. Нерациональная, безумная.
Борис Кустодиев. Лошади во время грозы. 1918
Что касается русских, то повторяю еще. Когда-то я говорил об этом. Великий наш философ, дипломат и поэт Федор Иванович Тютчев сказал:
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать –
В Россию можно только верить.
А потом некий Губерман написал эпиграмму, которая страшно понравилась нашей интеллигенции: «Давно пора, ядрена мать, умом Россию понимать». Потому что все эти Губерманы хотят сделать Россию постижимой их мелким умом. А Тютчев понимал, что даже его громадным умом ее постигнуть невозможно, что постигать надо сердцем, верой, неизвестно чем еще.
Разговор о величии России, в которое надо только верить, соединяется с другими словами Тютчева. Когда Бисмарк сказал, что государство строится «железом и кровью», Тютчев ответил: «А мы попробуем любовью, а там увидим, что прочней». Вот это каким-то невероятным способом укоренено в любой русской душе — нас всех называют русскими, — кроме малого количества совсем омещаненных групп, которые готовы от этого отказаться. Имперско-собирательный код русского народа невероятно силен, и никакое изменение России в национальную сторону, измены окраин и никакие другие вещи этот код не изменили, и контрастность украинского и русского кода стала ошеломительной. Я ее не ждал.
Андрей Сидорчик: Добрый вечер. Сейчас одновременно с получением новых американских траншей на Украине происходит процесс окончательного отказа от Михаила Афанасьевича Булгакова, который оказался совершенно уже не пригоден для украинской государственности, на мой взгляд, именно потому, что он эту государственность описал и видел насквозь абсолютно. Так вот, здесь какой интересный момент просматривается. Почему вообще украинская государственность сегодня возникла такая? Ну то есть мы очень хорошо помним, что в 1991 году, когда Украина получила независимость, она имела все пути, все возможности развития, но почему-то оказался востребован идеологически Бандера, в какой-то степени Петлюра, еще кто-то из этой группы людей. И плюс ко всему, главным философским государственным постулатом Украины постсоветского периода явилась упоминавшаяся здесь уже работа Кучмы «Украина не Россия».
К чему приводит такой философский подход государственного строительства, на примере Украины мы уже знаем. То есть он приводит к полнейшей катастрофе, деградации, когда уже оказывается никто не нужен, и результат очень плачевный. Но здесь хотелось бы вернуться обратно к тому, с чего мы начали эту беседу. Мы же сейчас всерьез обсуждаем эффективность и злободневность людей, творивших и разрабатывавших свои концепции сто лет тому назад. Владимир Ильич Ленин, господин Ильин, Сталин, имевший реальный опыт государственного строительства, и на этом базисе-то мы до сих пор едем, так или иначе. Даже наше оружие, которым мы боремся с нацизмом, в общем, куется на тех предприятиях, которые Иосифом Виссарионовичем создавались.
Здесь, конечно, можно было бы пнуть Ивана Ильина и сказать, что у него-то этого опыта не было в принципе, но здесь другой вопрос. А не кажется ли Вам, что то, что мы сегодня спорим о философских концепциях, как ни крути, 70–80-летней и большей давности, говорит о том, что наша идеологическая слабость в разработке новых идей сегодня не сильно отличается от украинского масштаба?
Сергей Кургинян: Я считаю, что Украина опережает нас только в одном вопросе — в вопросе об идеологии. Это темная идеология, мерзкая, но там есть идеологически сплоченная группа под миллион человек, которая одержима не только воровством, но и чем-то другим, и которая не прагматична. У нее есть какие-то ценности, и я всегда говорил, что не надо всё время так сильно эксплуатировать человеческую специфику господина Ковтуна. Ну не надо! И это вопрос у меня не к тем, кто эксплуатировал специфику господина Ковтуна, а прежде всего к Чарли Чаплину и его образу Гитлера. И ко всем этим трагифарсовым образам, принижающим, осмеивающим.
На коротком промежутке времени, возможно, то, что из Гитлера сделали шута, помогло где-то в войне, «бесноватый фюрер». Но только ты объясни, почему бесноватый фюрер дошел до Волги и смотрел в бинокль на Москву, если он такой бесноватый. И почему он взял всю Европу. А дальше, на стратегическом интервале, надо было сказать, что это зловещее масштабное зло, и показывать русскому человеку вполне существующих, сильных, умных, убедительных, темных мерзавцев, а не Ковтуна. А такие были, и показать их лицо можно было по-настоящему, со всей его метафизической дьявольщиной, но на это не рискнули. Украина больше ворует, Украина проявляет гораздо меньше государственного чувства, Украина полностью легла под Запад, она во всем неимоверно слабее нас. Но у нее есть эта подлая группа, которой американцы дали возможность рулить тоталитарным образом, и идеологией человеконенавистнической она может заниматься.
Теперь с нами. Конечно, у нас не решен ни один крупный идеологический вопрос. Вопрос не в написании идеологий, вопрос в ответе на принципиальные вопросы. Мы проиграли холодную войну: да или нет? Если мы ее проиграли, есть синдром поражения. Если есть синдром поражения (и после Вьетнамской войны шла всеобщая реабилитация американского населения), нужны программы реабилитации после синдрома: да или нет? Дальше возникает очень простой вопрос — мы проиграли проект вхождения в Европу: да или нет? Если мы его проиграли, куда мы поворачиваем? Что мы говорим людям по этому поводу? Это всё существует в неких фигурах относительного умолчания.
Поскольку я на время этой войны полностью снял любую оппозиционную критику существующего, я говорю только о самых стратегических моментах и только с позиции предельного внимания и деликатности к тем, кто ведет эту войну. Слишком важно в ней победить. Да, я понимаю, сколько выгод существует в том, чтобы сказать, что это СВО и война где-то там, а население само по себе. Но пока война идет только с Украиной, может, это и выгодно, и может быть, ничего другого и сделать нельзя. Только если эта война на столетия и со всем западным миром, и в условиях, когда остальной мир совсем не будет тебе близок, не будет объятий, этого уже недостаточно.
Нужно признать, что проект закончен. Нужно открыть новый проект — хотя бы проект форсированной милитаризации. Понимаю, когда говорят: «А тогда все будем голодать». Не будем голодать! Американцы не голодали, когда они половину своего бюджета тратили на войну, которая велась за океаном. Нужна реальная трехмиллионная профессиональная армия. Ее трудно сделать, но ее нужно сделать. И нужно сделать, чтобы платили, ну хотя бы втрое больше.
Нужно создать другую инфраструктуру. Нужно поднимать промышленность. И нужно прекрасно понимать, что каждый завод по производству чипов 2-нм, создающий эту электронику, стоит примерно 100 миллиардов долларов. А этих заводов нужны десятки!
Мы входим в новый период, в котором надо и пересмотреть некоторые принципиальные позиции. Говорили, что Россия — великая энергетическая держава и всё купит, — ну и как? Говорили, что нас никто не будет атаковать, если мы идеологически разоружимся, — ну и как? Почему Ленин ради сохранения власти спокойно признавал ошибки? Почему Сталиным была написана статья «Головокружение от успехов»? Почему сочетание ревизии происходящего — спокойной, разумной и словесно выраженной — не может сочетаться с сохранением всего лучшего, что есть, и переводом страны на новые рельсы без политических потрясений, которые нам не нужны и символом отсутствия которых является то, как выбрали Путина? Почему это всё задерживается?
Возможно, этому есть масса рациональных причин. Но мне кажется, что если эта война на столетия, и не с Украиной (если только у Трампа хватит дерзости вывести из НАТО Америку, и мы окажемся без 5-й статьи, которая на самом деле не им помогает, а нам), то тогда мы увидим совсем других противников, включая милитаризованную Японию, включая милитаризованную Германию. Мы видим увеличение военных бюджетов. Мы видим, как именно меняются элиты. Мы видим, как Европу готовят к войне с нами. Если ее так готовят, то эта война будет.
Мы не хотим ее в высшей степени. Так мы ничего не хотели! Мы за украинский суверенитет газом платили десятилетия и боялись тронуть один волосок этой украинской «незалежности». А что касается того, как именно они себя ведут, то совершенно ясно, что они ведут себя как народ, который не стоит прочно на фундаменте державной самодостаточности. Потому что никакой державной самодостаточности без русского фактора у них нет. Вынув русский фактор и советский, они оказались в дикой депрессии, во всем, что касается державной самодостаточности. Тогда начались утопии, тоталитаризм, экстаз и ненависть. Потому что опираться не на что! У русских есть эта традиция, и в том числе традиция собирательства. А там всё это оказалось погружено в пароксизм ненависти, что очень прискорбно, очень горестно и что, честно говоря, даже не предсказывалось в такой степени.
Дмитрий Куликов: Сергей Ервандович, мы говорили в минувшую беседу с Вами об этом, и сегодня возвращались. Европа, которая долго выполняла, и для нас тоже, функцию некоторого идола. И наверное, ее сущность, особенно послевоенную, мы как-то не так понимали. Но сейчас всё разъяснилось в отношении Европы. И всё равно, на фоне этого выходит, например, Макрон, и говорит — вот уже правда смешно это всё слушать, — что мы сейчас преобразуем, и пять тысяч у нас будет войск. Главное доказать, что мы не американский вассал, — вот цель у Европы, сформулированная Макроном. С одной стороны, это смешно, но понимая и соглашаясь с вашим прогнозом, что там будет происходить, это будут другие люди уже, правильно? Это уже не Макроны будут. Не Шольц.
Президент Франции Эммануэль Макрон и президент США Джо Байден Изображение: (сс0) The White House
Сергей Кургинян: Во-первых, чем больше Макрон говорит о том, что он не американский вассал, это тем больше значит, что он американский вассал. Это известная психоаналитическая вещь. Если Макрон говорит: «Я не американский вассал!» — это значит, что он вассал. Более того, он исполнитель стратегического американского замысла, согласно которому Америка должна остаться при своих, а Европа отдельно от Америки воевать с Россией.
Так это и есть самое вкусное, что только может быть для американцев. Они окончательно опустят Европу, они ослабят Россию. Это их классическая система: двое дерутся, третий забирает бабки. Они станут опять лучшими. Они должны создать несколько крупнейших конфликтов: ирано-израильский, японо-китайский или индийско-китайский.
Дмитрий Куликов: Филиппино-китайский.
Сергей Кургинян: Филиппины не тянут…
Дмитрий Куликов: Нет, так уже Японию подписали под Филиппины.
Сергей Кургинян: Теперь надо заново начинать милитаризацию Японии. Они ее демилитаризовывали, теперь снова надо милитаризовывать. Вопрос непростой, но возможный. Но они же этого боятся.
Они боятся этого мира, где на макрорегиональных конфликтах будут восходить, как Вы правильно сказали, совсем другие элиты. А когда эти элиты взойдут, не поведут ли они себя опять, как известный фюрер? Не начнут ли они сначала бомбить Лондон или Нью-Йорк, а потом всё остальное? Это для них огромный вопрос. Но эта игра на повестке дня. Игра в войну и гонку вооружений на повестке дня.
Когда-то говорили: «Мы идеологически разоружимся в одностороннем порядке, разрушим коммунизм. И тогда будет мир без идеологии». Да? Тогда идеологию создали американцы! Они вменили нам авторитаризм, а себе — демократию. Да? Правильно? Украина — это безумно «демократическая» страна! Офигеть какая! Путин не избирается, а Зеленский всё время избирается, раз за разом. Шучу, понятное дело. Значит, они сами нам навязали идеологию, потому что она им нужна. Либо мы сами возьмем, либо нет.
И, наконец, самое главное. Когда-то римский папа Иоанн Павел II, бывший кардинал Войтыла, который много сделал для разрушения Советского Союза, вдруг сказал: «На обломках коммунизма мы построили цивилизацию смерти». Так вот все черты ее есть. Это цивилизация смерти, это ее спираль. Так вот, мы-то что хотим? Бо́льшую территорию в бараке под названием «цивилизация смерти»? Или мы хотим разрушить этот Освенцим смерти и противопоставить ему что-то другое?
Русская цивилизация была, есть и будет цивилизацией любви. Об этом и Сталин говорил, не только апостол Павел. Это цивилизация любви и жизни. Если речь идет об этом, то нельзя говорить о том, что мы будем вписываться в их мегатренд, одновременно говоря, что он сатанинский. Нужно выдвигать свой. А это очень страшно, потому что очень хотелось избавиться от сверхдержавно-мессианской роли и стать, как говорили некоторые люди, удлиняя букву «р», «нор-р-рмальной страной». Так вот, оказывается, что эта нормальность — смерть. А они еще придумали новую нормальность, так что она вдвойне смерть. Так что единственное, что можно сделать — это сделать страну не обыкновенной. Какой она и была всегда. Выдвинуть свой мегатренд. И тогда соединение тех вещей, о которых я говорю, позволит выстоять, позволит не состояться большой ядерной войне, позволит оградить от нее Россию и дать нашим детям и внукам возможность счастливо жить в обновленном Отечестве. Если это удастся сделать меньшей ценой, я буду счастлив.
Дмитрий Куликов: Спасибо Вам большое, Сергей Ервандович. Как всегда, очень интересно.
«Красное» терпеть не может православного?
Россия должна повернуть процесс, который стал двигаться в самое омерзительное мировое неонацистское логово
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №583 / 28 апреля 2024
Члены Русского общевоинского союза и его основатель, генерал П. Н. Врангель (в центре во втором ряду). 1927
Передача «Предназначение» № 29 от 19 апреля 2024 года
Перед тем как перейти к рассмотрению роли Ивана Александровича Ильина, а также к рассмотрению вопросов, косвенно связанных с данной фигурой, но обладающих гораздо большим значением и политической актуальностью, мне бы хотелось предостеречь от избыточно инфантильного и прямолинейного сопряжения критики в адрес Ильина или кого-то еще с деятельностью ЦИПсО, «врагов народа», «либералов» и пр. Возможно, я это не исключаю, действительно, какая-то интрига, связанная со стремлением скомпрометировать российское руководство, вообще всю нашу политику некими связями с фашизмом, имеет место. И это, конечно, глубоко деструктивные попытки наших врагов, к которым надо отнестись соответственно, будь то иноагенты, уехавшие на Запад, просто украинская бандеровская сволочь, или люди с либеральными взглядами, желающие замарать своих оппонентов и для этого использующие, мягко говоря, не до конца добросовестные средства.
Всё это есть. Но это совершенно не значит, что все, кто похожим образом относятся и к Ильину, и ко многим сопряженным с Ильиным проблемам, являются этими самыми либералами, агентами ЦИПсО или оголтелыми коммунистами, которые белых люто ненавидят и готовы истерически реагировать на любое появление этих белых на современной политической арене — в политике, философии, аналитике. Да, есть и такие — есть люди настолько радикально коммунистические, что им всякое появление какого-нибудь белого персонажа на нынешнем политическом фоне кажется абсолютно недопустимым. Есть.
Но, повторяю, ни к ЦИПсО, ни к либералам, уехавшим на Запад, ни к либералам здешним как к пятой и шестой колоннам, ни к каким-то оголтелым левакам не сводится этот спектр оценок творчества Ивана Ильина, а также сопряженных с этим творчеством вопросов, которые, подчеркну еще раз, далеко выходят за пределы личности Ильина, сколь бы масштабна она ни была, и которую, в сущности, я хочу обсудить.
Иван Ильин
Для того чтобы доказать, что это действительно так, я прочитаю одну (только одну) негативную оценку творчества Ивана Ильина. И сначала прочитаю, а потом скажу, кому принадлежит эта оценка. Текст такой.
«Иван Ильин: русский патриотизм на прусский манер
В философе Иване Ильине мы встречаемся с почти карикатурной попыткой создания бравурной версии русского национализма, успешно обходящей все сколько-нибудь важные и существенные темы, принципиальные для выяснения возможности русской философии, и подменяющей вопрошание и выявление болевых точек потоком правоконсервативного сознания, копирующего клише европейского национализма применительно к русскому обществу. Такого общества, о котором пишет Иван Ильин, находясь в эмиграции, никогда не существовало, не существует и не может существовать: речь идет о нормативной пруссаческой грезе, желающей представить Россию четко работающим социальным механизмом германского типа — с отлаженной моралью, звонким официозным патриотизмом, конвенциальной религиозностью и психической упорядоченностью. В результате такой конструкции из поля зрения Ильина выпадает все сколько-нибудь значимое для России содержание — здесь ничего не сообщается ни о западническом полюсе, который в нашей картине представлен фокусом В (который с порога отметается как несуществующий), ни о специфике архаического полюса, выраженном, в нашем времени, в фокусе А (который вообще оставляется без внимания), ни о двухполюсном русском пространстве (герменевтическом эллипсе), который должен был бы у каждого нормального русского человека вызвать как минимум гнетущее беспокойство (у Ильина он почему-то ничего не вызывает). Своим невежественным апломбом и казенным «национализмом» И. Ильин, возможно, обязан матери-немке Каролине Луизе Швейкерт фон Штадион.
Свои философские тексты Иван Ильин строит в духе персонажа повести Лескова «Железная воля» Гуго Карловича Пекторалиса, «выписанного в Россию вместе с машинами». В них есть «железная воля» борьбы с коммунизмом до последнего дыхания, без какого бы то ни было понимания как природы советского режима, так и причин, приведших к падению монархии и Октябрьской революции, равно как и понимания структуры русского общества. Иван Ильин «аккуратно и бесталанно» (словами Н. С. Лескова о Гуго Пекторалисе), механически воспроизводит русский национализм, патриотизм и бравый монархизм, умудряясь пройти мимо всех содержательных сторон русской истории, которая осуществляется на его глазах, при его участии и с его помощью. Так как в таком чисто немецком казенном мышлении нет ничего русского, мы без большого ущерба оставляем его тексты и теории без рассмотрения».
Это сказано ненавистником Ильина и человеком, который преследует Александра Гельевича Дугина? Нет, это отрывок из книги Александра Гельевича Дугина, нынешнего руководителя Центра имени Ивана Ильина. Книга называется «Мартин Хайдеггер: возможность русской философии». Она издана в 2011 году. Это ее кусок — я что-нибудь неверно цитирую?
Взгляды у людей могут меняться, подходы могут меняться. Просто если вдруг этот текст был бы опубликован без авторства, то было бы сказано, что это происки ЦИПсО и врагов Дугина. Но это текст самого Дугина. Поэтому не сходите с ума, не ищите в каждом человеке, выражающем определенную точку зрения, врага России, агента западных разведок, чудовищного либерала и так далее и тому подобное. Возьмите голову в руки, обретите хотя бы минимальную психическую вменяемость, господа русские ультраправые политологи и философы, почему-то решившие, что им дан теперь какой-то особый карт-бланш невесть на что — главное, непонятно на что.
Теперь о самом Ильине. Я зачитываю отрывок из его работы «О сопротивлении злу силою», напечатанной в 1925 году:
«Грозные и судьбоносные события, постигшие нашу чудесную и несчастную родину, проносятся опаляющим и очистительным огнем в наших душах. В этом огне горят все ложные основы, заблуждения и предрассудки, на которых строилась идеология прежней русской интеллигенции. На этих основах нельзя было строить Россию, эти заблуждения и предрассудки вели ее к разложению и гибели. В этом огне обновляется наше религиозное и государственное служение, отверзаются наши духовные зеницы, закаляется наша любовь и воля. И первое, что возродится в нас через это, — будет религиозная и государственная мудрость восточного Православия и особенно русского Православия. Как обновившаяся икона являет царственные лики древнего письма, утраченные и забытые нами, но незримо присутствовавшие и не покидавшие нас, так в нашем новом видении и волении да проглянет древняя мудрость и сила, которая вела наших предков и строила нашу святую Русь!»
Михаил Нестеров. Мыслитель (портрет философа И. Ильина). 1922
Это очень хороший текст. То, что говорится, что всё это должно строиться именно на основе православия и только православия — это мнение Ильина. Но ясно, что русское православие в судьбе России играло и будет играть решающую роль, и является стержневым системообразующим фактором, поэтому апелляции к нему никоим образом ничего не компрометируют. Текст прекрасный.
Дальше я читаю то, что следует за только что прочитанным текстом:
«В поисках этого видения мыслью и любовью я обращаюсь к вам, белые воины, носители православного меча, добровольцы русского государственного тягла! В вас живет православная рыцарская традиция, вы жизнью и смертью утвердились в древнем и правом духе служения, вы соблюли знамена русского Христолюбивого Воинства. Вам посвящаю эти страницы и вашим Вождям. Да будет ваш меч молитвою, а молитва ваша да будет мечом!»
Это слова человека, который занят не только судьбой Родины и философией, а и политической борьбой. И определяется с точки зрения этой политической борьбы весьма категорическим образом: «Смерть красным! Да здравствует только белое!» (А «белое» должно вбирать в себя дух православия, его извечные, изначальные традиции и всё прочее.)
Я не буду говорить о том, что белое движение этим стандартам, которые вменяются ему Ильиным, никоим образом не соответствовало. Мы знаем, что среди белогвардейцев было много людей светских, очень много людей, которые ни к какой монархии отношения не имели и ни на какие исповеди и службы ходить не хотели. Это была сложная смесь. Конечно, были и такие люди, о которых говорит Ильин. Было их большинство или нет, я обсуждать не буду. Прошло много времени, и решить этот вопрос даже невозможно. Но то, что здесь Ильин, говорящий сначала о том, как надо спасти Отечество, потом переходит с этого духовно-философского языка на язык политический, язык карающего белого меча, который должен истреблять понятно что (коммунизм), — совершенно ясно. И ясно, что Ильин был таким человеком — одним из наиболее бескомпромиссных и деятельных борцов с коммунизмом и с любой советской Россией, которую он ненавидел люто и определенно. Это понятно, это все знают, в этом нет секрета. Скажут: ну и что особенного? Отвечаю: в этом самом по себе, опять же, нет ничего особенного.
Мы живем в сложное время, когда кто-то тянется к одним мыслителям и политикам и к одним идеологемам, а кто-то тянется к другим. Но если главная задача заключается в том, чтобы обеспечить глубокую консолидацию общества, то на такой основе никакая консолидация белых и красных невозможна, ибо есть существенный сегмент нашего общества, для которого советское обладает глубокой позитивной ценностью. Именно оно, это советское, победило в Великой Отечественной войне, похоронило Гитлера, создало невероятно мощную красную империю — такую, какой не было никогда, действительно сверхдержаву, вывело Россию (а Советский Союз — это и есть историческая Россия), с пятого-шестого-седьмого места в мире по экономике, которое было у Российской империи, на первое-второе, создав нечто неслыханное в этом смысле.
Это всё вместе является героическим сплавом. Обратной стороной медали, конечно, является и содействие позднесоветской номенклатуры, не всегда худшей, распаду СССР, и двусмысленные игры советской элиты, и сам этот распад, за который должна отвечать власть. За распад СССР отвечает власть, то есть Коммунистическая партия. Так всегда — за распад Российской империи отвечает Николай II, за распад Советского Союза отвечает не лично Горбачёв, а партия, которая не смогла этого изменника поставить в нужную позицию, убрать с политической сцены, обновиться и так далее. Есть много упреков к советской власти, но есть ее величие — величие неслыханное, которое и ненавидит Ильин. Он не позднесоветскую номенклатуру ненавидит, он ненавидит всё это.
Значит, если строить некоторый синтез, то этот синтез должен руководствоваться следующим: убираем крайние фигуры из белого, убираем крайние фигуры из красного, создаем некий синтез на основе любви к Руси, величию державы, русского духа, исторической миссии нашего народа и нашей страны, — создаем этот сплав. Его нельзя создавать механически, включая в него всё подряд.
И нужно понимать в этом смысле, кто такой Ильин. Ильин никогда никакого компромисса с красными не предполагал. И видел их только через прорезь прицела, причем не только как философ и идеолог, но еще и как политик, как политический аналитик, каковым он, безусловно, был. И отрицать это тоже бессмысленно.
Ильин занимал очень серьезное место в ядре тех аналитических и политических стратегических структур, которые входили в РОВС (Русский общевоинский союз) Врангеля. Известны его письма к Врангелю. Эти письма, помимо того, что они содержат в себе некое представление о русском духе, содержат конкретику. И речь идет не только о письмах, которые были адресованы собственно Врангелю.
Вот есть аналитическая записка Ильина, отправленная Врангелю через генерала Лампе, который осенью 1924 года возглавлял второй отдел РОВС. Записка датирована октябрем 1923 года. В ней Ильин говорит не о философии и не о русском духе. Он говорит о том, что центром дестабилизации советской России должна быть Москва, а «единственно реальной» работой — «работа в Красной Армии и особенно в войсках особого назначения». Он говорит о диверсиях, о подрывной деятельности и расписывает, как она должна выглядеть.
«Для этого, — я цитирую*, — необходимы выдержанные и опытные конспираторы, и Ильин советует „осторожно добыть“ правила конспирации от старых революционеров Бурцева и Савинкова. Для успеха конспиративную организацию, — говорится в статье, — „лучших» элементов философ предлагает дополнить подкупом «худших». Не продажными среди большевиков Ильин считал «только Бухарина, Покровского и в известном смысле Ленина» (записка 1923 года). Заместителя Ленина Каменева характеризовал как очень «правого» коммуниста, мечтающего «вывести революцию на ‚средний‘, исторический путь» и способного «на блок с Милюковым и промышленными республиканцами». Ильин указывает, что Европа делает ставку на правых коммунистов» Троцкого и Каменева, которые «хотят отступать и уступками добиться признания Европы». Далее он заключает, что крупные европейские страны «не заинтересованы в восстановлении России», а скорее заинтересованы в ее развале, «опасаются, что восстановленная Россия будет не их ориентации». Поэтому лучше быть осторожными с помощью Запада, но без этой помощи Запада нельзя осуществить ничего.
Если это не диверсионно-террористический проект, в котором говорится о военном мятеже, об убийствах и обо всем прочем, говорится очень грамотно, и не кому-нибудь, а руководителю РОВС, то что это такое?
Люди с несколько экстатической направленностью всё время бравируют именем Путина в том, что касается Ивана Ильина. Вы знаете, во-первых, мне кажется, что поскольку еще одним из цитируемых Путиным художников-философов является Федор Михайлович Достоевский, то не худо было бы помнить высказывание «некрасивость убьет». Эти апелляции очень некрасивые, очень сильно обнажающие мелкость этих экстатических людей и их страстное желание любым способом оказаться сопричастными власти при любых издержках морального и иного характера, порождаемых их «технологиями сопричастности».
Что касается Путина, то, да, он сказал в 2021 году, что читает произведения русских философов Ивана Ильина и Николая Бердяева, а также других отечественных мыслителей, которые думали о стране и ее будущем. Он поделился этим, выступая на заседании Международного дискуссионного клуба «Валдай», если верить корреспонденту РБК. И корреспондент цитирует Путина:
«Вы знаете, я не хотел бы говорить там, что только Иван Ильин, но я читаю Ильина, да, читаю до сих пор. <…> Бердяева я упомянул, другие наши мыслители. Это всё люди, которые думали о России, думали о её будущем», — сказал Путин в ответ на вопрос, кто из российских ученых, антропологов и писателей наиболее близок ему. Ему интересен ход мысли этих людей, с поправками на время, в которое они творили и формулировали свои мысли.
2021 год, да? А теперь давайте от 2021 года перейдем к 2024-му.
Ново-Огарево. 7 января 2024 года. ТАСС. Президент России Владимир Путин рассказал, что среди писателей-философов ему близки Николай Бердяев и Иммануил Кант. Глава государства пообщался в канун Рождества с семьями героев, погибших в СВО. Один из участников встречи, молодой человек, рассказал, что заканчивает философский факультет МГУ. «Насколько знаю, у Вас, любимый философ Бердяев», — заметил студент. «Один из любимых», — подтвердил Путин. На вопрос, а кто еще, президент сказал: «Есть и такие, как Кант, допустим, которых стоит читать и постараться проникнуть в то, о чем они думали и как».
Здесь Ильина нет. И, кстати, если уж говорить об Ильине как философе, а не как аналитике, политологе и разведчике, каковым он был, — а он был очень жесткий, твердый, решительный, волевой человек, в отличие, кстати, от Бердяева и многих других, — если уж говорить о нем только как о философе, то путь Ильина — это путь от Гегеля к неогегельянству, а от неогегельянства к некоему синтезу неогегельянства с православием. Гегель сам по себе достаточно проблематичен. Неогегельянство — штука совсем сложная и не без яда. А этот синтез не становится идеальным от того, что синтезируемые элементы, в общем-то, нормальные — что один, что другой. Синтез становится хуже элементов с чисто философской точки зрения, ибо «в одну телегу впрячь не можно / Коня и трепетную лань».
Якоб Шлезингер. Георг Вильгельм Фридрих Гегель. 1831
Но уж если связывать Ильина с философией, то с Гегелем. Тут Владимир Владимирович говорит о Канте, а нет более непримиримой пары, чем Гегель и Кант. Тут либо-либо. Впрочем, я убежден, что для Владимира Владимировича никакого «либо-либо» нет. Он читает, думает, ему интересно, он повышает свой образовательный уровень, обогащает мысль, не хочет совсем погрязнуть только в рутине. И это его законное позитивное право. И кого именно он читает, это его проблема. А превращать это в политический донос — моветон. Это не отвечает никаким реальным политическим вопросам, даже самым прагматическо-технологическим, ибо это, в общем-то, не в чести. Это не отвечает никакой правде и обозначает только то, что когда-то героиней одного чеховского рассказа было сказано о своем муже: «Я не знаю точно, где работает мой муж. Знаю твердо, что он лакей». (Оригинальный текст: Мой муж, быть может, честный, хороший человек, но ведь он лакей. — Прим. ред.)
Теперь несколько слов о том, какое это имеет отношение к Дугину. Мои дорогие, Александр Гельевич занимал гораздо более высокое положение до 2014 года в МГУ. Там он реально обладал очень серьезными возможностями. Кто-нибудь хоть слово негативное по этому поводу сказал? Нельзя превращать политическую конъюнктуру в оголтелую непорядочность, а также в экстатическую романтику. Когда-то, помнится, говорилось, что «кто против такой-то песни, тот против России», — а вот кто против этого, тот агент ЦИПсО. Россия не может держаться на стукачах — которые, наверное, могут быть использованы частично и дозированно, но опираться на это она не может! И не будет.
Дальше о названиях. Якобы какие-нибудь там красные-красные, которым всё, что не красное, да еще и монархическое, — ужасно, они на это название пикируют. А я не понимаю, почему нужно называть центр именем Ивана Александровича Ильина, а не, например, Федора Ивановича Тютчева? Который вполне себе за монархию, империю и за всё прочее, который страстный патриот России и никакого отношения ни к каким красным не имеет, и вполне себе негативно сдержанно, скажем так, относится и к декабристам, к Александру Сергеевичу Пушкину.
Вражду твою пусть Тот рассудит,
Кто слышит пролитую кровь…
Тебя ж, как первую любовь,
России сердце не забудет!..
И который очень бурно, гениально отреагировал на противостояние России с Западом, сказав, что опять Россия бьется «с мертвецами, воскресшими для новых похорон». Чем плох Федор Иванович Тютчев для наших монархистов, консерваторов, ультраконсерваторов? Но если даже Тютчев плох, то почему нельзя назвать этот центр — говорю без всякой иронии, честное слово, — именем Константина Петровича Победоносцева, существенно оболганного обер-прокурора Синода, крупного религиозного и философского деятеля, дружившего с Достоевским? Он совсем уже ультраконсервативен, правда? Но у него есть одна черта, одно свойство, одна особенность, которая мне и кажется важной, если переходить от частностей к чему-то более общему. Он в белом движении не был. Все эти люди не были в белом движении. Меня спросят, а чем так плохо белое движение? Тем, что оно ненавидит красных? Нет! Нет, и еще раз нет! То, что оно ненавидит красных, плохо, потому что, когда ненависть застит глаза, то невозможно обеспечить синтез. Но это их ценности, это их право.
Константин Победоносцев
И в конце концов, что именно Ильин говорил о русском фашизме, это отдельный вопрос. Опасно всерьез не это. Опасно то, что белогвардейское движение, как и движение антиякобинское в эпоху Великой французской революции, в силу своей внутренней беспомощности очень быстро оказалось инструментом международных антироссийских сил.
Всё белогвардейское движение (за исключением Корнилова, который погиб раньше) оказалось в карманах тех или иных иностранных спецслужб и государств, которые стремились а) осуществить интервенцию и оккупацию и б) расчленить страну. И в этом смысле белогвардейское движение имеет на себе одно пятно — пятно коллаборационизма.
Можно обсуждать и нужно обсуждать, в какой степени в этом соучаствовал Краснов, который оказался в кармане уже и у Гитлера. Но если мы говорим о коллаборационизме как таковом и отвергаем его на данном витке истории, то чем Колчак лучше? Тем, что он офицер английской армии? Нет белогвардейских деятелей, не вписанных в международный антирусский контекст. И Врангель тут абсолютно не исключение, он такой же, как все. Может, он не так страстно вписывается и не в такой контекст, но он вписывается — и он не может не вписываться.
Поймите, это трагическая участь белой эмиграции, в которой, возможно, были замечательные люди, великолепные патриоты России (я думаю, что Ильин такой), люди духовные, страстно переживающие за свое отечество, иногда (как генерал Деникин) даже несогласные служить Гитлеру и готовые помогать Советскому Союзу, в том числе служить в его войсках. Но это люди, оказавшиеся в зависимости от иностранных сил, бюджетов, организаций и всего остального. Других быть не могло. Не было русской эмигрантской олигархии, которая могла на огромные деньги держать какие-нибудь эмигрантские силы. А те, кто могли, в высшей степени этого не хотели. Кто-нибудь мог попросить деньги у Юсупова? Я могу назвать еще пять-семь человек. Значит, просили деньги у других.
И тогда у меня вызывает самый серьезный вопрос только одно: а на какие деньги существовало то, что называлось, например, Русский научный институт в Берлине? Иван Ильин сотрудничал с этим институтом в какой-то последний предфашистский и раннефашистский гитлеровский период. Он был его руководителем. Но я сейчас не об этом говорю. Деньги чьи? Прусского министерства науки, искусств и народного просвещения, МИД, прусского министерства культуры, Немецкого общества по изучению восточной Европы и комиссии по делам беженцев Лиги Наций. Как только Гитлер приходит к власти, всё это хозяйство, уже имеющее такой густопсово-иноземный запах, просто переходит с 31 июля 1933 года в ведение рейхсминистерства народного просвещения и пропаганды. С 1933 по 1935 год это заведение называется Обществом попечения о Русском научном институте, с 1935-го — Институтом для научного исследования Советского Союза.
История Ильина в этом плане сложна, и незачем приклеивать его к нацистам плотнее, чем он приклеивался сам. Ильин был человек очень самодостаточный, достаточно бурный и, я убежден, достаточно страстно внутренне любивший свою Россию. Поэтому когда к нему пришли и сказали, что он теперь будет руководителем этой инстанции в связи с приходом Гитлера к власти, он согласился. Но к нему тут же был приставлен немецкий комиссар из остзейских немцев. Надо знать Ильина: он рассорился с этим комиссаром не по вопросу о том, какой должна быть политика Германии. Он рассорился с ним по вопросу, у кого некие органы прочнее и кто выше справляет нужду на стенку.
Этого оказалось достаточно для немцев, чтобы убрать Ильина. Убирали они его спокойно, тихо. Он уезжал совершенно не как человек, который вынужден был голым-босым бежать куда-то. Он уехал в Швейцарию, самым серьезным образом находившуюся под негласной опекой немцев. Он там преподавал, работал. В этом смысле он не был прямым представителем рейха, отпахивавшим на интересы рейха. Не в этом дело.
Дело в том, что Ильин настолько ненавидел красных, что любые враги красных для него были друзьями. И он этого не скрывал. Ему было плевать, кто воюет против красных, понимаете? Лишь бы воевал! И в этом смысле Гитлер был хорош, а уж Франко был еще лучше. Кто бы ни воевал против красных, это был сразу для Ильина союзник, друг, духовно близкий человек, духовно близкий политик. И Ильин мог залететь куда угодно — и залетал. Он никогда не был достаточно системным человеком, чтобы стать каким-нибудь чином СС или кем-нибудь еще. Не было этого.
А его высказывания по поводу любого фашизма достаточно определённы. И определены они одним, только одним — тем, что красных мочат. И кто бы ни мочил, это всё равно хорошие люди. И всё время говорилось только об этом. Великая заслуга — это отпор левому тоталитаризму, считай, Советскому Союзу. «Да, они вторгаются на территорию России, но они там устанавливают немецкий порядок! Это порядок против бесчинств Советского Союза!» — Ильин не был разборчив в вопросе о том, что когда атакуют твою Родину, то уже плевать, красная она или нет. И о каком синтезе на этой основе кто-то хочет сейчас говорить?
Кроме того, и, собственно, РОВС, с которым Ильин находился в очень прочных отношениях, и другие организации, с которыми он вступал в отношения после того, как отношения с РОВС оказались слегка подразрушены… и плевать сегодня, находились они в прочных отношениях с самими нацистами (что было) или с американцами, англичанами или поляками, великими «любителями» России — они были обязаны войти в эти отношения. Русские, которые оказались в этой трагической участи за рубежом, либо работали в такси и пили водку, либо входили в организации, подконтрольные иноземцам и реализующие цели иноземцев, которым нужно было разрушить Советский Союз вовсе не для того, чтобы построить Российскую империю.
Дальше начинаются следующие вопросы. А как этот самый РОВС и все остальные связаны с Народно-трудовым союзом? Это же те, кто вышли из «врангелевской шинели» (я тут перефразирую высказывание о Гоголе), правильно? А дальше я задаю простой вопрос. Владимир Владимирович Путин после всего, что началось и именуется специальной военной операцией (а является, по сути, экзистенциальной супермасштабной войной с действительной силой зла, именуемой Запад, это правда), что сказал по поводу того, что он будет делать с власовцами? Он сказал, что он к ним отнесется экстремально плохо. Так я спрашиваю, Народно-трудовой союз как относился к генералу Власову? Вот эта цепочка: РОВС, НТС, генерал Власов — она мной выдумана?
А после краха Советского Союза и формирования всей этой антисоветской эклектики, в которой что либералы, что совсем другие силы, — разве этот Народно-трудовой союз не вошел в эту постсоветскую суспензию? Разве внутри него не возникли вполне влиятельные представители нашей элиты? Они отменяют роль Власова? Кто?! Разве эти представители элиты не находились в самых разных силах, что очень присуще Народно-трудовому союзу, считающему, что он должен входить во все силы? Мне ль не знать, кем был Валерий Сендеров — высокий официальный представитель НТС? И мне ль не знать, что из подполья после краха Советского Союза вышли далеко не все? И кто из них теперь в «Русском добровольческом корпусе» (организация, деятельность которой запрещена в РФ)? Кто по какую сторону? И как кто с кем перестукивается?
Уж о «благодарностях», которые генерал Франко источал русским белым добровольцам, сражавшимся против красных в Испании, говорить не будем… А с Маннергеймом эти же силы разве не дружили на почве войны против Красной Армии? Этого не было?! Ну и в конце концов, генерал Власов-то кто? Это изменник Родины. Да? Сейчас это особо важно. Это означает только одно — то, что в сложившейся ныне ситуации нам нужна крайняя идеологическая осторожность.
Есть проекты, в которых я принимал самое серьезное участие, но я никогда не буду кричать «и мы пахали!» по отношению к проектам, в которых я такого участия не принимал. О том, что именно осуществлялось мной на Донбассе, знают. Но я никогда не буду говорить, что я, как та муха, пахал по отношению к блестящей операции в Крыму. Этого не было. В Приднестровье — да, в определенные годы, когда шла гражданская война, в других местах — да, там — нет. И никакого отношения к проектам, которые осуществляются при интеграции сюда консервативных западных политиков, я не имею. Хотя я понимаю, что леваки настолько омерзительны, а либералы сами настолько фашизировались, что «куда ж крестьянину податься» (как говорил герой фильма «Чапаев»). И есть огромная тяга двинуться в консервативную сторону. Докуда? И в какой степени эта консервативная сторона свободна, не управляема нашими врагами, не зависит от них, находясь там? Вот ведь вопрос.
Вот этот блогер Карлсон что сказал, взяв интервью? Что более глупой идеи, чем денацификация, быть не может. И начал рассуждать по этому поводу. Почему? Потому что он не просто консерватор, а для него всё это — свое. Так надо было, если все так хотели идти под консервативными знаменами, бороться за место под солнцем и всё прочее, не говоря о денацификации. Но о ней же сказано! Враги атакуют ее. Если какой-то грязный след и есть в этой истории с центром Ильина, то он же связан с этим по принципу «денацификаторы хреновы». Мы же не имеем права это допустить.
Я лично не имею никакого отношения к тому, что в число целей борьбы с бандеровской Украиной была включена денацификация. Я горжусь этим решением, считаю это высоким достижением действующей власти, абсолютно правильной, экзистенциально верной позицией. Но сказавши «а», надо говорить «б». Кто-то говорит о том, что Черное солнце — это якобы священный благой славянский символ. Да? Вы посмотрите в интернете или съездите в Германию, посмотрите замок Вевельсбург.
Замок Вевельсбург Изображение: (сс) Carsten Steger
С 1934 года этот замок был куплен Генрихом Гиммлером для посвящения высшего разряда эсэсовцев в так называемый Черный орден. Там на полу выложено это Черное солнце. Гиммлер был славянином?! Он хотел не уничтожить славян, а поднять на такую высоту, чтобы их знаки оказались частью оккультного посвящения его элиты?! Это бред! Каббала, в которой это Черное солнце фигурирует, — это тоже коренное славянское светлое учение?! Это часть гностицизма (прочитайте Герхарда Шолема), и это часть мирового гностицизма, для которого Черное солнце является определяющим знаком. Ибо, согласно этим представлениям, Вселенная, мир проявлений, существующих форм создан злым демиургом, еврейским богом Яхве, который на самом деле не бог, а злой демиург, отвратительное существо, с которым надо бороться. За что? За бегство из проявления. Куда? В Черное солнце.
Под знаменем Черного солнца вы будете куда идти? В мир непроявленный, да? Во тьму, ту, про которую сказано в Ветхом Завете в книге «Бытия»: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною». Но это и есть пафос всего гностицизма: нацистского, еврейского, антисемитского, манихейского (кстати, осужденного церковными соборами).
Дальше. Все прекрасно знают, что крупные неонацистские террористические акты осуществлялись под знаком Черного солнца.
Зал обергруппенфюреров в замке Вевельсбург
И, наконец, Черное солнце — это «Азов» (организация, деятельность которой запрещена в РФ). Это-то надо понимать. И даже если у кого-то есть какие-то заморочки по поводу того, что типа всё это славянское (что полная ахинея), но вы-то знаете, надеюсь, что для действующей бандеровской Украины москали не славяне. Мне помощник Кучмы говорил в далекие годы: «Да москали — это же турки, как же вы, армянин, можете робить на москалей? Это исторически же доказано, что это турки». Или, переводя это в мистику «Азова» (организация, деятельность которой запрещена в РФ), москали — это гунны, а они — благородные готы.
Мне скажут, что гораздо важнее, сколько снарядов, как и кто героически воюет, и я соглашусь. Да, но пренебрегать смыслами в таких войнах нельзя. Мы проиграли холодную войну, и результаты этого абсолютно катастрофичные, а наши войска героически могли идти со скоростью танков до Бискайского залива. Ни один танк не двинулся, ни один самолет не взлетел. А проиграли столько, что оплакивать и искупать придется столетиями. Этот опыт надо помнить.
И главное, прекратите тупо лгать по поводу того, что это всё «красная риторика», которая не может терпеть ничего православного и имперского. Запросто мы это всё можем терпеть. Запросто! Николай II виновен в погибели Российской империи, отрекся, поэтому поднимать его на щит очень глупо. А Александр III поднял страну, он укрепил ее, — почему он не может быть героем? Может. Непонятно, зачем ставить бюсты Врангеля или еще черт знает кого — Краснова, фон Паннвица — в военных заведениях — хоть частных, хоть каких… Но есть Суворов, есть Нахимов, есть Кутузов, в конце концов, есть Румянцев, Скобелев. Мало ли кто еще есть из великих белых военачальников, которые не замараны в коллаборационизме (а белогвардейщина замарана), так ими и называйте! Мало ли эмблем: святой Георгий, побеждающий дракона, архистратиг Михаил, изгоняющий силу тьмы и воинство тьмы.
Никто не говорит о том, что всё должно сводиться к красному флагу, хотя совершенно понятно, кто именно уничтожил нацизм и что является настоящей миссией денацификаторов, кто ее осуществлял. И кто укрепил страну, создав ее неслыханное величие, — Сталин. В этом смысле хочется сказать одно: легче на поворотах. Может быть, правый поворот и разумен, и я лить слезы по этому поводу не буду. Я это леваческое барахло знаю, — и мировое, и здешнее, — и испытываю к нему чувство глубокого омерзения в связи с его пренебрежением моралью, с его извращенчеством и внутренней антирусскостью. Но легче на поворотах!
Этот правый поворот должен быть поворотом консолидации. В него должна вписаться страна, и в нем великое место Сталина, Советского Союза, индустриализации, разумной автаркии, при которой мы всё производили, непобедимой армии, милитаризованного общества. В нем не может быть места коллаборационистам, в нем не может быть места силам, которые поныне слишком сильно связаны с западными разведками, про что написаны тома и тома. В нем не может быть места нацистским врагам России, и в нем не может быть места цивилизации смерти — той цивилизации, которая многолика и у которой, кроме либерального лика, есть и ультраправый.
Россия была, есть и будет средоточием жизни против смерти, любви против смерти, в разных своих ликах и ипостасях. В этом ее неотменяемая мировая роль. Что же касается конкретных фигур, то повторюсь в последний раз. Иван Ильин — очень интересный и глубокий русский религиозный мыслитель первой половины XX века. Он не русофоб, хотя некая антикрасная одержимость привела его к сотрудничеству с русофобами. Он часть белоэмигрантской трагедии, часть белогвардейской трагедии.
Давайте найдем всему этому очень осторожное место, а акцент поставим на величие белого периода во всех его ипостасях — как мною перечисленных, так и других, — и величие красного периода. Отметем всё ничтожное и всё породившее катастрофу. И на основе этого синтеза и взгляда в будущее с твердой верой в жизнь и любовь, в свет против тьмы, будем строить новую страну, которой опять, как и в прежнюю далекую эпоху, предназначено не допустить апофеоза смерти и тьмы на планете.
В этом была и будет наша роль. Мы выполним ее, ибо только выполнив ее, страна может уцелеть, окрепнуть и спасти человечество. Тут нет двух отдельных задач — самозащита и спасение человечества. Это единая задача. России места в выстраиваемом Западом мировом концлагере нет и не будет. Ни в какой такой мегатренд она не впишется. Она должна повернуть процесс, который стал двигаться в самое омерзительное мировое неонацистское логово.
Генрих Гиммлер
И разговоры о том, «как это вы Зеленского и кого-то еще, они же евреи», — это очень смешной разговор. Уже Гиммлер не верил в то, что немецкий народ сможет править миром — мир слишком велик, — и строил интернациональную элиту под знаком Черного солнца. Ну, а потом появился небезызвестный Штрассер, который бежал в Ночь длинных ножей и позже снова выступил как жертва гитлеровского режима, что очень «трогательно». Это его люди, люди, верящие в его неонацистские идеи, и в этом смысле новые по отношению к гитлеровским, но еще более зловещие, — работали в том числе и под Белгородом. Эта мировая историософская, метафизическая трагедия и быт с его снарядами, войсками, передвижениями, техникой и всем прочим — крепко связаны воедино. И внутри этой связи необходимо одно — русская победа.
Ничем из того, что на нее работает, пренебрегать нельзя. Но относясь с большим уважением к определенным сторонам деятельности «Вагнера», — мы же видим, чем этот ультраправый уклон обернулся. Он обернулся тем, чего они хотят, — ультраправым военным мятежом. А началось-то с чего? С того, что было сказано перед походом на Ростов: «Какая денацификация? Ну там такие пацаны буцкаются, другие пацаны буцкаются. Мы все одинаковые». Это о чем-нибудь говорит?
Это первая, но не последняя ласточка. И во имя недопущения этой губительной ситуации по опрокидыванию машины при ультраправом повороте я стал обсуждать вопросы, с моей точки зрения, не такие крупные, как главные сегодняшние вопросы нашей и мировой судьбы.
* — Цитируется статья В. П. Изергиной «Иван Ильин и Русский обще-воинский союз», Социально-политические науки, т. 1-20-13), с. 14–18.
20.04.2024 «Мы колебали ваш мегатренд»
Бороться за территорию нам нужно, потому что это борьба — часть борьбы за смыслы, но нельзя бороться за увеличение территории твоего барака в нацистском концлагере
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №582 / 20 апреля 2024
Фридрих Юстин Бертух. Феникс. 1806
Интервью Сергея Кургиняна телеканалу ОНТ 10 апреля 2024 года
Дмитрий Бочков: Сергей Ервандович, здравствуйте!
Признаться, такие времена, что, выбирая из драматичных событий, понимаешь, как их много, и даже теряешься, с чего начать. Вы какой процесс на геополитической карте сегодня считаете определяющим с точки зрения влияния на остальной мир?
Сергей Кургинян: Здравствуйте! Я считаю, что геополитическая карта сама по себе не диктует ничего. Диктуют культурные процессы, диктуют процессы общественные, диктуют некие мегатренды развития техники, науки и человека. Главные тренды — антропологические. Уже в зависимости от них так или иначе строится геополитика.
Но если говорить просто о самой геополитике, то ничего сопоставимого с тем, что сейчас происходит на русской стороне этой многомерной шахматной доски (видимо, это не обычные шахматы, а уже какие-то пяти-шестимерные)… Так вот то, что происходит на этой самой русской шахматной доске, отдельно стоящей от всех остальных, ни с чем другим сравниться не может. Во-первых, потому что Россия — это действительно вторая или первая, не столь важно, по значению, ядерная страна. Во-вторых, потому что Россия огромна территориально. В-третьих, потому что именно Россия в каком-то смысле бросила вызов Западу.
И всё это вместе — эта явная неспособность Запада согласиться с русскими предложениями, это нагнетание, русофобия и прочее, — говорит, что главным направлением некоего процесса, главной точкой приложения является Россия. Можно назвать эту точку приложения геополитической, и это будет правильно. Но, возможно, она отнюдь не только геополитическая, а историософская, метаполитическая, чуть не метафизическая. В любом случае на острие атаки — это она.
Но если при этом все-таки рассматривать некую классику общемирового процесса — повторяю, к геополитике не сводимого, хотя эту геополитику порождающего, — то, конечно, это старый как мир, идущий с XIX века конфликт между державами, которые начинают, имея ключевое положение в мире, почему-либо загнивать, уставать, постепенно терять позиции, и молодыми державами, которые идут им на смену.
В XIX–XX веках таким процессом был процесс конкуренции между стремительно растущей немецкой империей и Великобританией, в принципе перед этим занимавшей уже совсем ключевые позиции, а тут вдруг с изумлением обнаружившей, что— на́ тебе, батюшки! — есть Германия. Она же сама перед этим ее «склеивала» в значительной части ради того, чтобы держался баланс между Германией и Францией, но, увидев ее, перепугалась. Перепугалась экономического роста, молодой капиталистической энергии, национального подъема и каких-то осуществлявшихся проектов. Назывались они тогда ось Берлин — Багдад или как-нибудь еще, но было ясно, что Германия протягивает свои щупальца уже за пределы собственно национального (или имперского) государства, каким она была. Великобритания страшно испугалась и начала сдерживать Германию с тем, чтобы не проиграть ей. Так зародилась Первая мировая война.
Был такой полузабытый (и, наверное, его бы забыли совсем, если бы не одно обстоятельство, о котором я скажу ниже) крупный ученый, теоретик по фамилии Гильфердинг, который выдвинул теорию неравномерности развития: развитие неравномерно, то в одних точках, то в других оно ускоряется, и там, где оно ускоряется, возникает точка наступления, а там, где оно замедляется, возникает точка обороны, и возникают конфликты между одним и другим.
Рудольф Гильфердинг
Я почему сказал, что этого Гильфердинга, может быть, совсем бы забыли, если бы не одно обстоятельство. Обстоятельство это заключается в том, что его очень активно использовал Ленин в одной из своих лучших работ, которая называлась «Империализм как высшая стадия развития капитализма». Там Ленин цитировал Гильфердинга, указывая на то, что мы находимся в преддверии событий, связанных со смертельной конкуренцией между чем-то, что начинает приподниматься, и тем, что начинает опускаться.
Этот закон неравномерности развития, видимо, действительно имеет место и сейчас в том смысле, что Соединенные Штаты Америки явно теряют то объективно ключевое положение — объективно, я имею в виду по всем показателям: экономики, финансов, культурного влияния, военной силы и так далее… Соединенные Штаты теряют это объективное первенство, объективную гегемонию, но не желают отказаться от гегемонии — ни на чем не основанной, но вытекающей из факта того, что у кого власть, тот эту власть использует для ее поддержания.
Об этом говорят все, об этом сказали сами американцы: об этом оживленно говорил Трамп и ничуть не менее оживленно говорит Байден. Это двухпартийный консенсус, свидетельствующий о том, что мы входим в фазу неравномерного развития, не важно уже, империализма или чего-то другого. Мы входим в эту фазу неравномерного развития, и вот Китай бросает вызов гегемонии США экономически и всячески. А Соединенные Штаты пытаются удержать позицию и уже объявили Китай, который они сами же и взращивали, главным врагом.
Для того чтобы не было ощущения, что это Штаты воюют с Китаем, изобретена новая идеология (новая — это хорошо забытая старая), которая заключается в том, что «авторитарные» страны бросают вызов странам «подлинной демократии», что эти авторитарные страны — это Китай, Россия, Иран, Северная Корея, и вот против них сейчас формируется какой-то другой блок, а есть те, кто ни к тому, ни к другому не присоединяются, но должны присоединиться. Это всё действительно имеет место, это вязкий, трудный, мощный, фундаментальный процесс, вследствие которого Америка сама завязла в Китае, Китай завяз в Америке, никакого желания приводить этот процесс к лобовой сшибке и эскалации ни у кого нет: ни у китайцев, ни у американцев. Все, с одной стороны, улыбаются друг другу, с другой стороны, смотрят друг на друга сквозь оптический прицел. Это вот существование, действительно, сейчас является лейтмотивом — я не говорю, всего процесса, но его классической части, вот этой неравномерности развития, этой империалистической, скажем так, составляющей.
Но даже в этом процессе ключевое-то место занимает Россия, потому что американцы совершенно не собираются (может, есть сумасшедшие, но я не вижу их на политическом олимпе современных Соединенных Штатов) столкнуться в лобовую с Китаем, обменяться крупными ядерными ударами — и либо уничтожить Китай и объявить свою гегемонию, либо Китай уничтожит их. Таких желающих нет, в Соединенных Штатах их вообще никогда не было. Есть желание делать совсем другое: есть желание с разных сторон каким-то способом этот Китай оконтурить.
И одна из главных сторон — русская, потому что очень длинная граница, потому что Россия в состоянии сильно помогать Китаю с сырьем и одновременно с военными высокими технологиями или высочайшими технологиями. Такая возможность вопреки всему прискорбному, что происходило в России, всё еще присутствует. И граница, и вот этот русский «праздник непослушания» — они говорят о том, что сначала надо съесть Россию, а потом начинать работать с Китаем.
Одновременно с этим надо после России постараться (или до нее, это вопрос сложный) съесть Иран, заблокировать Китай со стороны Афганистана, Ирана, Ирака, попытаться договориться с Индией, усилить Японию, договориться с конкурентами Китая в Юго-Восточной Азии, создать кольцо вокруг Китая, дестабилизировать Китай всеми возможными средствами: уйгуры, радикальный ислам в целом, Тибет… После этого подорвать всё это и устроить что-нибудь типа пресловутой континентальной блокады… Был такой Питт, премьер-министр Великобритании, который хотел Францию уничтожить, а в ответ на это Наполеон устраивал ему «козу-базу», и называлось это континентальной блокадой — «вы туда не въедете». А Питт говорил: «Нет, въедем»… Вот устроить что-нибудь такое же… Ничего буквально не повторяется, но взять и каким-то способом обложить со всех сторон Китай, обложить его санкциями, прервать все возможности его выхода на мировые рынки, создать внутри ту или иную нестабильность, опустить темпы роста со всех сторон и потом, как-то взорвав его внутри тем или иным способом, вернуться к эпохе опиумных войн.
Естественно, что тот Китай, который сейчас существует, смотрит на это не просто с враждебностью, а с холодной, сдержанной и от этого особенно интенсивной яростью, поэтому, конечно, этот план будет Китаем всячески подрываться, Китай не даст себя таким образом изолировать. И мы видим, какую войну против изоляции Китай ведет в Африке, как именно нарастают его позиции в Азии.
Поэтому здесь Россия является ключевой картой. Если удастся Россию поставить на колени и каким-то способом превратить в колонию Запада, то всем будет сказано: видите, русские возбухнули, их поставили на место, «праздник непослушания» надо кончать, ракетные установки можно ставить по границе с Китаем. Россия перестает быть союзником Китая. И следующий финт, который мы вам устроим, — это афганско-иранский, потом индийский, а потом вы все заплачете горькими слезами.
Но если Россию взять не удастся, то, прошу прощения, какая блокада Китая? Достаточно диалога с Россией, богатой сырьем, и китайскими (сейчас уже в основных сферах опережающими Россию) технологиями, плюс военный фактор России, плюс Арктика, плюс все связи России на Большом Ближнем Востоке и так далее, для того, чтобы весь этот план был разрушен. Поэтому все силы брошены на то, чтобы каким-то способом с Россией разобраться.
Когда я говорю «все силы», я имею в виду холеный, ленивый, запутавшийся в своих противоречиях Запад, напоминающий Римскую империю времени упадка (эпохи Тиберия или Калигулы). Такой Запад не может вдруг поднять легионы, вдруг закричать «Ганнибал у ворот!», вдруг мобилизовать все свои силы и наносить какие-нибудь суперсосредоточенные удары по своему главному противнику, по этому «Карфагену» под названием Россия. Он этого сделать не может.
Дмитрий Бочков: Сергей Ервандович, благодарю за такой многоплановый ответ, потому что Вы сразу задали направление по всей той самой геополитической карте, с которой мы начинали сегодня. Если можно, я разложу, чтобы разобраться.
Сергей Кургинян: Конечно, я буду очень рад.
Дмитрий Бочков: Первый из этих вопросов, Вы его тоже затронули, конечно, был Ближний Восток. Если говорить про него, то один из центральных вопросов, актуальный сейчас — чем ответит Иран на атаки Израиля. С одной стороны, мы слышим жесткие заявления Тегерана, но, с другой стороны, мы очень хорошо помним, как в подобных ситуациях ранее дела иранского руководства были куда спокойнее, чем слова. Как Вам видится возможное развитие событий сейчас, учитывая, что в той же схеме, о которой Вы сказали, эта игровая доска тоже имеет определяюще важное значение?
Сергей Кургинян: Вы поддержали мою идею, что уже не «великая шахматная доска», а «доски», соединенные в какую-то многомерную конструкцию. Так что на этой иранской «доске» происходит?
Я уверен в том, что руководство нынешнего Ирана никакой войны с Израилем не хочет, прекрасно понимая, что, скорее всего, в это будут втянуты США. Это руководство слишком хорошо помнит трагедию ирано-иракской войны и не хочет снова втянуть свой народ в очень масштабное кровопролитие. Оно, руководство, этого делать не будет.
Кроме того, оно вполне усвоило некие принципы работы под чужим флагом. Для работы против Израиля у него есть свои прокси-структуры, их все перечисляют, и, между прочим, они одни уже в состоянии как-то с Израилем разбираться. Я напоминаю, что когда Америка вдруг решила после преступных фальсификаций, которые было поручено исполнить Колину Пауэллу — возможно, не худшему американскому политику, но втянутому по уши в эту преступную авантюру (знаменитая пробирка, которой трясли, дескать, «мы всё знаем» — но всё это, как потом выяснилось, оказалось блефом), — так вот, Америка на стадии классической войны разобралась с Ираком достаточно быстро. Ошеломительно быстро, потому что многим казалось, что у Ирака серьезная армия, что там достаточно мощные танковые войска и так далее. Америка оккупировала Ирак стремительно, показав, что такое западная высокотехнологическая армия и одновременно что такое западная подрывная работа, потому что если бы не было договоренности с определенными элитами в Ираке, она бы этого сделать не могла.
Израильский военный во время наземной операции в секторе Газа. Изображение: Israel Defense Forces
Теперь смотрим на это в виде возможных параллелей с тем, что происходит в Газе. Ирак был по отношению к Америке, конечно, слабее, но не настолько, насколько Газа слабее Израиля, как считалось со всеми основаниями, которые только могли быть. Поэтому было очевидным, что процесс будет разворачиваться в две фазы. Первая фаза — ЦАХАЛ достаточно быстро оккупирует сектор Газа как слабого военного противника, имея потрясающее превосходство в авиации и так далее. Вторая фаза будет опять напоминать американо-иракскую, потому что сначала американцы стремительно оккупировали Ирак, а потом так же стремительно оттуда бежали в результате шахидистских действий и ощутив, сколько именно они потеряют народу, когда зайдут туда пехотой и попробуют установить какой-то порядок. Как и с Афганистаном — везде всё одно и то же.
Значит, были все основания ждать, что сначала ЦАХАЛ очень быстро, как повар с картошкой, разберется с оккупацией Газы, а потом, после того как он с этим разберется, начнется вторая фаза, где Израиль вкусит всех «удовольствий» шахидизма, вялых подрывных войн и всего прочего.
Что произошло на самом деле? ЦАХАЛ до сих пор не может оккупировать Газу. Он не может это сделать — технически не может, обладая, как все считали (не без оснований), подавляющим военно-техническим преимуществом перед Газой, перед ХАМАС.
Этого не происходит по очень многим причинам, одна из которых заключается в том, что Израиль 2023 года — это вовсе не Израиль какого-нибудь там 1970-го или даже 1978-го, что это уже сильно гедонистическое, достаточно размягченное государство.
Вторая сторона заключается в том, что ХАМАС получил невероятно мощную поддержку не только стран исламского мира, но и западных крупных групп общества — и не надо говорить, будто эти группы только какие-нибудь там ультралеваки. Многие митинги «Руки прочь от Газы!» проводились фондом Сороса (организация, признанная нежелательной в РФ) и структурами этого типа, которые не работают без ЦРУ. Возникла какая-то великая двусмысленность в данном вопросе.
Третья часть этого всего дела заключалась в том, что Америка оказалась перед лицом внутренней политической проблемы, которая прямо связана с Газой так прочно, как не предполагалось. Фактически Байден повис, потому что если он полностью сдаст Израиль, он лишится поддержки еврейских элит в Америке, которые, при всей их неоднородности, достаточно сильны. Но если он поддержит Израиль — он лишится левых внутри Демократической партии (а это мощная сила), он лишится латиноамериканского, исламского и других сегментов своего собственного общества (а они поддерживали его, и на этом строится поддержка демократии в Америке), и он окажется в политическом тупике. Значит, он должен сидеть на двух стульях. С одной стороны, он должен говорить евреям: «Да, вы воюйте». А с другой стороны, он должен говорить всем остальным: «…но мягче, еще мягче, быстрее, аккуратнее, не так грубо, более вежливо… Вы слишком грубы, боже мой, мы против этого!»
А главное, что он говорит: нужно делать палестинское государство, а Нетаньяху — это нехороший парень… Государство может быть без полиции? — Нет. Государство может быть без армии? — Нет. У государства возникает вся эта силовая компонента, уже оформленная окончательно? — Да! Кто будет играть доминирующую роль в этой компоненте? Вы десять раз уничтожьте ХАМАС, сделайте с ним что угодно, растопчите его — это феникс, который воскреснет из пепла. Как только возникнут такие структуры, это и будет супер-ХАМАС.
И Нетаньяху очень хорошо понимает, что как только тут возникнет государственность, весь его сегодняшний геморрой будет мелочью по сравнению с тем, что он вкусит после этого. Это общее мнение консервативных израильских кругов, которые держатся за свое государство («Ликуд» и так далее). О чем думают леваки — это вообще отдельный вопрос.
Значит, у них проблема заключается в том, что Байден говорит: Нетаньяху нехороший, нам нужно палестинское государство, воевать надо вежливо-вежливо, тихо-тихо и быстро-быстро, и в белых перчатках, никаких крупных операций социального плана. Европа против Израиля (она и всегда была против него), Демократическая партия США против Израиля.
И вдруг оказывается, что происходит то, о чем лично я говорил с израильтянами двадцать лет. Двадцать лет! В связи с тем, что начались контртеррористические действия, борьба с международным терроризмом и всё прочее, у меня была возможность раз сорок, я думаю, выступать на достаточно престижных конференциях (два раза в год), на каждой из которых я повторял только одно: поймите, американцы вас сдадут, зачем вы им нужны? Зачем?!
Был советский период, когда Хрущёв подружился с Гамалем Абдель Насером, а Насер объединил арабский мир. И когда возник исламско-арабский мир против Израиля, Израиль был с американцами, а весь арабский мир — с Советским Союзом. Где тот расклад сил? Его нет! Американцам гораздо легче по многим причинам дружить с арабскими странами, включая радикально-исламистские, чем держаться за этот израильский клочок, непонятно зачем туда вбитый, — он им уже не нужен!
Никита Хрущев и Гамаль Абдель Насер. 1964
Каждый, кто этого не понимал, должен был хотя бы услышать, как сначала Кондолиза Райс, потом сам Буш, потом все американские лидеры подряд объявили, что они меняют свои приоритеты на 180 градусов, что если раньше авторитарная модернизация стран третьего мира была для них союзником (а мы называли это «наш сукин сын»), то теперь это их враги.
Обожавший их Мубарак — враг, друживший с ними Каддафи — враг, Бен Али, который ни о чем, кроме них, не думал, — враг, Асад, который с французскими элитами был в таких хороших отношениях, — враг. А почему? А потому что надо кончать всю эту авторитарную модернизацию. А потом они объявили, что авторитаризм враг — в целом.
Тогда почему Израиль-то не враг? Им нужен халифат! Для того чтобы удерживать власть в новом формате, им нужны радикальные структуры, отказавшиеся от современности, готовые погрузиться назад в новое Средневековье, объединяющиеся на основе ненависти к модерну, готовые дружить с американским постмодерном и работать против Индии, где очень крупный сегмент исламского населения, Китая с его уйгурскими и прочими проблемами, России, и так далее. Значит, им нужен другой мир. Внутри этого мира Израиль как кость в горле!
А поскольку (только поскольку) этот новый мир нас тоже не устраивает, то хотелось поговорить с израильтянами и сказать им: «Странные люди, надменные самоубийцы, посмотрите, что вы делаете! Это же кончится полной вашей смертью, и на ваших костях будет построен мир, который нам тоже не нужен!» Они ничего не слышали…
Одна из последних моих попыток была связана с тем, что я прямо поехал в Иран (причем с паспортом, где стояли израильские визы), а потом в Израиль (с этим же паспортом), и сказал то, что я говорил Нетаньяху еще в 1994 году: «Мы от Ирана не отойдем никогда, нам он нужен, но мы готовы отрегулировать ваши отношения с Ираном. Кончайте сходить с ума! Ахмадинежад, во-первых, эксцентрическая фигура, во-вторых, в существенной степени актер, и, в-третьих, он уходит в прошлое. Кончайте дурить, дружить вам надо с Ираном, быстро и до конца».
И была предложена схема этой дружбы: начать с размышлений по поводу мирового значения творчества Фирдоуси и особой роли зороастризма в создании исторических религий, потом постепенно переходить из культурного поля на политическую проблематику и отрегулировать всё в этом плане.
Израильтяне это не делают. Возникает вопрос: а с кем они хотят дружить? Америка говорит, что она их страшно любит, и поэтому очень хочет, чтобы они умерли, желательно при помощи эвтаназии, но медленно и спокойно. Уже только люди, совсем не читающие подлинные тексты за декларациями, не видят, что происходит именно это. Уже и в Израиле начинают постепенно об этом говорить. А воз и ныне там.
Причем израильтяне уперлись, они с ума великого опять атакуют Иран, его посольство. Иран войны категорически не хочет. А какие-то сумасшедшие, которые неизвестно о чем думают и, наверное, надеются, что если что-то произойдет, то им удастся втянуть Америку в войну с Ираном, что крайне сомнительно, — эти сумасшедшие хотят, чтобы Иран был вынужден ударить по Израилю. Но Иран делает всё мыслимое и немыслимое, даже теряя часть авторитета в исламском мире, только бы этого не допустить. В этом сейчас расклад — Израиль, которому это дико невыгодно, занимается эскалацией антагонизма с Ираном, а Иран, который мог бы этот фактор использовать, говорит: мне такая игра не нужна! Нужно быть слепым, чтобы не видеть, что процесс движется именно так.
Дмитрий Бочков: Ближе к нам теперь: Украина. Продолжаем тогда эту аллегорию и говорим, что вот еще одна «доска» — на этот раз мы ее чувствуем, что называется, наиболее остро. Снова на Западе заговорили о том, что Украина обязательно попадет в НАТО. Госсекретарь США Блинкен на встрече с Кулебой сказал: «Украина станет членом НАТО, наша цель — помочь построить к этому мост». Но мы помним, что одна из причин СВО как раз движение Киева в альянс, и в смысле угрозы разве имеет для России значение, в какой конфигурации Украина вступит в НАТО? Очевидно, что не имеет. США просто приговаривают украинцев, ведя себя таким образом и обещая им некое членство в НАТО?
Сергей Кургинян: То, что мы с Вами сейчас хотим обсудить, имеет два уровня. Один совсем очевидный, а другой — гипотетически-игровой.
На самом очевидном уровне происходит следующее. Сначала хором все начинают говорить про то, что Россия будет воевать с Западом, в частности с Европой. Уже нет никого, кто не отметился на этом. Я имею в виду и СМИ, и политиков, и идеологов, и всё остальное.
Я никогда не поверю, что может существовать хор, которым не дирижируют. Хор может быть только тогда, когда им дирижируют, и это означает не то, что русские хотят воевать с Европой. Президент Путин много об этом сказал, и не он один. И видно, что не хотят, невооруженным глазом видно, что совсем не собираются. Тут справиться бы с Украиной, и это еще проблема лет на 50. Даже если войти на всю территорию, что совсем не так просто, как кому-то казалось, потом же надо с этой территорией разбираться. Не хватало сейчас еще залезть куда-нибудь в Прибалтику, — вот будет большое «удовольствие»! Русские не хотят, а все говорят, что «русские будут воевать». Это значит, что те, кто это говорит, будут русских в это втягивать, доводить до ситуации, когда отвертеться будет нельзя. Это первое.
Второе: ну хорошо бы они просто это говорили, но они же еще поднимают военные бюджеты. Европа поднимает военные бюджеты, Европа выходит из состояния военной полусубъектности, она начинает раскачиваться.
Третье: как только Европа раскачается в военном ключе, кто будут эти военные? Какие будут идеологемы? Что будет происходить? Вся европейская армия будет насыщена гомиками, либертарианцами и хрен знает кем еще? Воевать будут те, кто хочет и умеет, а это совсем другие силы, и они перестукиваются с украинским нацизмом. Всюду! Вас должно больше всего интересовать, как это происходит в Прибалтике и Польше.
Значит, будут мобилизовываться одновременно с этим и они, да? Дальше возникает простой вопрос. Переходим на игровое поле. Да, уже говорится о резервистах. О том, что вот «там 400 тысяч резервистов», «там столько», их надо активизировать, то есть готовится трехмиллионная общеевропейская армия.
Дальше постоянно обсуждается, а если Трамп придет, не оставит ли он в покое Европу, не разрушит ли он НАТО?
НАТО — омерзительная конструкция, агрессивная и чудовищная, но она лучше, чем ее отсутствие, для России и вас, поверьте! Потому что НАТО, когда попрет, она попрет прямо в большую ядерную войну, а желающих мало. Это 5-я статья, а если нет 5-й статьи, и Европа может это делать отдельно, то Европу также вынудят к этому, как и Россию. А дальше произойдет обмен ядерными ударами.
И это есть вожделенный американский план. Вот все обсуждают, хотят ли американцы расправиться с Россией или Китаем… Они с Европой прежде всего хотят расправиться. Больше всего на свете они боятся русско-европейского, конкретно — германо-русского союза, потому что он ставит их в самое уязвимое положение в плане гегемонии. Республиканцы ненавидят Европу еще и оккультно, они не чужды этого, потому что большие группы республиканцев считают, что президент объединенной Европы — это будет Антихрист, они этого не скрывают.
США — страна иммигрантов, восставших против Европы. Эти иммигранты не любят континент, с которого они уехали. И всякие разговоры о гигантской любви между Великобританией и Соединенными Штатами очень сомнительны для меня, насколько я понимаю реальную природу отношений между этими двумя государствами. Значит, вполне может быть, что, начав с Украины, начнут втягивать в это дело Европу, максимально открепляя от этого Соединенные Штаты, — и тогда окажется, что крайнее неблагополучие между Россией и Европой очень выгодно Соединенным Штатам. Почему нет? Так же, как потом надо втянуть Индию и Китай в конфликт и, опять-таки, пожинать там плоды. Наступает эпоха управляемого хаоса — New World Disorder. Я говорил это, по-моему, даже в Вашей передаче. Люди не слышат, они считают, что это набор умных слов и понтов, а это реальные политические шаги, которые осуществляются каждый день на всем этом пространстве.
Турция, предположим, если бы хотела наехать на нас… Слава богу, пока что этого нет, и честь и хвала тем политикам в России, которые этого не допускают, — пусть там вялые и неудобные отношения, но лучше такие, чем конфликт. Но если бы этот конфликт состоялся, это опять 5-я статья Устава НАТО. А если 5-й статьи не будет? А если возникнет союз между Турцией и Японией? А мы видим, как он выстраивается. Тогда же можно совсем иначе развязывать мешок с этими «джиннами». Можно в иной последовательности, иначе выпускать джиннов.
Пока что то, что я говорю, это слишком смелая гипотеза. Американцы боятся милитаризации Германии, милитаризации Японии. Они боятся всего этого, как и многого другого. Но, как в таких случаях говорится, глаза боятся, а руки делают. Процесс идет в этом направлении. И для того, чтобы он в этом направлении дальше шел, нужно раньше или позже подвести абсолютную черту под эпохой Ялты и Потсдама и всего, что с этим связано. Эту схему, которая чудовищно расшатана уже крахом Советского Союза, надо обнулить вообще. А это нельзя обнулить без вхождения в Совет Безопасности Германии и Японии и без вывода из Совета Безопасности России. Осуществить такое чудовищно сложно, но если это не осуществить, всегда останутся реликты Ялты и Потсдама, потому что основной реликт — это Совет Безопасности ООН. Так вот с ним надо разобраться.
А дальше я уже задавал вопрос, и меня он всегда очень волновал именно с точки зрения понимания мирового процесса, а также потому, что я не безразличен совсем к Белоруссии, мне слишком многое там нравится. Я задавал себе вопрос: а почему Белоруссии-то — небольшой Белоруссии — не стать цивилизованным, демократическим европейским государством, не войти во все европейские структуры, не получить там соответствующее место в разделении труда? Ну в чем проблема? Россия слишком велика, а Белоруссия? Эта загадка не имеет разгадки без оккультно-историософского обоснования. Белоруссии на Западе не могут простить только одно — то, как она себя вела в Великой Отечественной войне. Как не могут это простить Сербии.
Кто стоит за спиной всех разворачивающихся процессов? Субъект-то кто? Субъект находится в каком-то резко осовремененном неонацистском секторе, чего совсем не избежала Америка после 1945 года, как мы понимаем. И тогда игра-то концентрируется там, доски-то расставляют там, а это очень много сулит нашим государствам.
Дмитрий Бочков: Вы как раз затронули эту очень важную тему: уже в воскресенье дата, которую мы будем вспоминать и вспоминаем. Она заслуживает того, чтобы мы к ней возвращались. 25 лет бомбардировкам Югославии — и вот снова Вучич предупреждает об угрозе для своей страны и говорит о серьезнейших вызовах (речь идет о предстоящем в апреле принятии резолюции о геноциде в Сребренице и ожидаемом в мае принятии Косово в Совет Европы). Говорит Вучич так: «Наши шансы минимальны, но это не значит, что не стоит бороться». Что не так с Сербией, если так глобально посмотреть — а, по-моему, у нас разговор именно такой складывается, благодаря Вам, спасибо большое. Что не так с Сербией в глазах большой европейской семьи?
Сергей Кургинян: Только ее антинацистское прошлое. Одним из самых светлых воспоминаний, которые есть в моей жизни и, в частности, в моей театральной деятельности, которой я придаю огромное значение, был такой U-Fest — общеюгославский фестиваль в конце 1980-х годов, где югославы меня очень обогрели и как-то совсем-совсем хорошо ко мне отнеслись и к моему театру. Я имел возможность разговаривать с теми югославскими режиссерами, которые очень близки были и к Милошевичу (особенно к его жене, она была достаточно левых взглядов, в отличие от самого Милошевича), и к каким-то военным кругам.
Сербы тогда говорили, что «первый же танк с немецким крестом на нашей территории — и мы имеющимися ракетами ударим по Бонну». Но ничего этого не произошло. Почему? Потому что сербы уже вкусили всего того, что является периферийно-балканско-западным релаксом. Вспоминаю это по каким-то эпизодам, как я показывал спектакли в разных городах Югославии.
— Где струя? (струя — это электричество.) Струя где? Почему струя нет, репетиция идет!
— Нема струя.
— Почему нема струя?
— Нема струя!
— Когда будет струя? Завтра будет струя?
— Нема проблема.
Завтра опять: «Где струя?» — «Нема струя». «Завтра будет струя?» — «Нема проблема!»
Потом смотрит этот менеджер на мою жену и говорит: «Да что Сергей за человек… Нет кава, нет джюс, нет ракия… Только работай, работай, работай».
Единственное место, где всё было в техническом порядке, была Хорватия (Загреб), в которой нас ненавидели.
Сербия не могла сама сопротивляться, потому что не было внутреннего мускула этого сопротивления. И потому что она слишком тяжело пережила распад Югославии. Тогда вместо Милошевича, который был, с точки зрения защиты Сербии, оптимальным из имевшихся политиков, — после попыток разных николичей, милутиновичей, тадичей провести Сербию как бы «европейским» курсом, без славословий и проклятий Милошевичу и напоминаний о России, — как раз и вышел этот гражданин, о котором Вы говорите. И который сказал, что он Сербию приведет в Европу, но нужны соответствующие там оранжевые митинги и всё прочее, сбагрить Милошевича, сдать его к чертям, потому что его не любят якобы. Его, понимаете? Вы уберите коммунизм — и Россию полюбят; вы развалите Советский Союз — и Россию полюбят, а Ельцин приведет нас в Европу, правильно? А там нас приведет этот Вучич в Европу прямо мигом, как только избавимся от Милошевича.
Избавились от Милошевича, сдали понемножку всё то, что связано с Косово и другим, затихарились и сказали: «А где же Европа-то? Почему нас в нее не приводят окончательно?» Ответили: «Не потому, что вы коммунисты, и не потому, что была Югославия, а потому, что вы — сербы, вас туда приведут, только уничтожив». То же самое с Россией, когда говорят, «она очень большая», — и то же самое с небольшой Белоруссией. Это экзистенциальная проблема. Нужно на нее настроить мозг, чтобы понять степень ее трагизма.
По большому счету речь идет о следующем: в том мире, который сейчас выстраивается (и выстраивание этого мира важнее всей геополитики, которая подчинена этому выстраиванию), вообще нет места нашим государствам, понимаете? Вообще! Когда сегодня устами многих, в том числе нашей российской власти, говорится: «мы будем бороться за место в мегатренде», — в этом мегатренде места нет! И пока это не будет понято, внутренняя мобилизация наших народов будет всегда меньшей, чем это нужно перед лицом будущих испытаний. Потому что даже вообразить себе, что единственное, что мы можем сделать — это изменить мегатренд, совсем изменить мегатренд, очень трудно элитам, которые еще вчера думали, что они войдут в Европу, которые сделали всё ради этого вхождения (знаменитый план Андропова — Куусинена «Даешь Европу!» и так далее). Когда выясняется, что места там вообще нет, офигевают даже те политики, которые готовы были бесконечно лизать зад этой Европе ради вхождения туда их полуколониальных государств.
И всё, что сейчас происходит с сербским руководителем, — есть этот феномен. Такой же, как у позднего Ельцина, такой же, как у Путина, начиная с 2008 года. Это феномен вдруг ошеломляющего понимания, что миру, в который стремились, нужны только трупы наших государств и народов. Там не нужны ни в каком, даже колониальном виде эти страны и народы. Элита КГБ мечтала о том, чтобы войти в Европу. И если бы ей дали какой-нибудь шанс вступления в НАТО и сказали бы, что нужно очень сильно лечь под хозяев этого западного дома, — легли бы за милую душу! И так бы тут всё отутюжили, что каждый, кто слово бы пикнул против этого вхождения, сразу объявлялся бы таким врагом, как объявлялись те, кто говорил что-нибудь насчет ковида, и даже еще круче. Но оказалось, что там места нет.
Дмитрий Бочков: Сергей Ервандович, разрешите продолжу эту мысль. Мне кажется, у нас сложился весь разговор именно к этому вопросу. Великобритания и Франция устами своих министров иностранных дел Кэмерона и Сежурне синхронно проговорили, в общем-то, мысль не новую для Запада, она звучала чуть ранее. Звучит она так: поражение Киева в конфликте с Россией можно будет расценить как поражение Запада. И вот здесь мы приближаемся к тому большому вопросу, который Вы генерируете, как мне показалось. И просто хочется тезисно, емко услышать: почему, чем дальше мы идем, тем больше все-таки упоминают не конфликт интересов, а именно столкновение двух равных и даже взаимоисключающих концепций будущего? Раньше коммунизм и капитализм тоже спорили, но как-то уживались на одной планете. Почему именно сейчас жизненного пространства на всех не хватает, как Вы говорите, «места на всех не хватает»? Почему именно сейчас?
Сергей Кургинян: Вот насчет места под солнцем… «Германии не хватает места под солнцем», «геополитика — это место под солнцем»… Я всячески поддерживаю действия российской власти по отношению к Украине. Я счастлив, что моя страна начала то, что она начала, ответив на этот вызов, который ей был брошен. Я абсолютно убежден в глубокой, сокровенной внутренней нацификации Украины. И не надо, извините, по этому поводу людям, которые занимаются неонацизмом по 30 лет, говорить: «Боже мой, вы что, не видите, ведь тут евреи!» И что? Это совершенно сейчас ничего не меняет.
Начиная с совещаний в Сан-Ремо в 1949 году, неонацизм перестраивался в эту сторону. Между прочим, Белгород атаковали в том числе (если верить тому, что говорится, а я этому верю) еще и интернациональные группы, в числе которых были так называемые штрассерианцы. Штрассеры Отто и Грегор — это были идеологи СА, то есть движения штурмовиков Рема, которых Гиммлер вырезал: одного брата убили, другой бежал, и когда он вернулся, он сказал: «Так я жертва гитлеровского режима! И я буду в послевоенной Германии играть главную роль».
Отто Штрассер (слева), Грегор Штрассер (справа)
Так вот, уже давно мы имеем дело не с гитлеровским, а с гиммлеровским нацизмом. А Гиммлер говорил: «Нужно быть сумасшедшими, чтобы считать, что немецкий народ будет контролировать всё человечество. Как мы будем контролировать миллиарды этих самых китайцев? Нужна интернациональная элита, которой мы будем управлять, и которая устроит определенный мир».
Штрассер говорил то же самое. Поэтому все разговоры о том, кто именно по национальности Зеленский и так далее… Никакого это значения не имеет. Особенно после того, как от определенных (не всех, а определенных) представителей еврейского народа услышали, что есть «жидобандеровцы»… Это же не мы выдумали, нам в страшном сне бы это не приснилось после Бабьего Яра, но мы же это услышали с той стороны. И убранные частично документы про бандеровцев в Яд Вашеме, музее холокоста, говорят о многом, я повторяю, поэтому на эти факторы ссылаться не надо (об этом сообщил в своем телеграм-канале российский журналист Олег Лурье).
А весь вопрос заключается именно в том, что когда они говорят, что идеологическое противостояние — это «демократия против авторитаризма», то на самом деле происходит метафизическое противостояние — этот казавшийся всем уже еденным-перееденным гуманизм и дегуманизированный мир. То, что сейчас происходит в России по факту, что бы ни говорилось, — это конвульсивная, несистемная, недооформленная концептуально-идеологически, но очень благая система противостояния, которая, когда ты вслушиваешься в язык, является недооформленным, суррогатным способом защиты гуманизма в том виде, в каком он существовал веками. А то, что происходит на Западе — это типичная, глубочайшая дегуманизация. И мир сшибается вокруг этих отчаянных попыток защитить гуманизм, а значит — человека, историю, человеческое восхождение, смысл, значение вида Homo sapiens, черт возьми, от того, что хочет всё это уничтожить беспощаднейшим образом.
Был такой римский папа, с моей точки зрения, самый глубокий и одновременно зловещий, Иоанн Павел II, польский кардинал Войтыла, но он был очень умен. Он страшно поработал на разрушение коммунизма, после чего, как человек умный, с колоссальным разочарованием сказал: «Мы на обломках коммунизма построили цивилизацию смерти». Никто не услышал!
А что такое цивилизация смерти? Как она выглядит? Вот сейчас мы наблюдаем, что именно говорится неонацистами на Украине. Там идет фактическое дооформление самого главного нацистского посыла. Посыл этот — «Да здравствует смерть!». Так говорили фалангисты в Испании: «Viva la muerte» («Да здравствует смерть!»). Крупный философ Мигель де Унамуно, который был очень консервативен (и его очень любила жена Франко), сказал фалангистам: «Я не понимаю, что вы говорите. Во-первых, смерть не может здравствовать, во-вторых, я не могу поддержать цивилизацию смерти». Они его посадили под домашний арест.
Так вот, формируется эта самая цивилизация смерти, состоящая из тех, кто называет себя женихами смерти — а это нацисты, и тех, кого они называют рабами смерти, быдлом.
Я здесь опять вынужден напомнить, что в начале 1990-х годов ничего не значащая статья Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории» вдруг ажиотажно прошла по всему миру: «Фукуяма, Фукуяма, Фукуяма!» А Фукуяма — это ученик Кожева (который взял себе такую фамилию, на самом деле это Кожевников, это наш философ), очень умного, очень злого человека, одного из главных архитекторов Европы. И Кожев говорил, что есть четыре типа власти. Первая — это власть Бога — теократия. Вторая — это власть отца — отец нации, диктатор. Третья — это власть судьи — демократия. И четвертая — это власть господина над рабом. И когда первые три уходят, то остается власть господина над рабом.
Очень крупный, можно сказать, великий немецкий философ (хотя и очень близкий к нацизму) Хайдеггер говорил: «Мир никогда не будет существовать без метафизики». Просто последней метафизикой станет метафизика власти и конца истории.
И, наконец, сам Гегель, про которого все (это же ученики его все) говорят: «Как всё было хорошо: диалектика, исторический дух, ля-ля-тополя…» Но Гегель-то настоящий говорил, что исторический дух должен завершиться вместе с новизной и видом Homo sapiens, потом должен возникнуть Новый дух, и всё превратится в «библиотеку» постмодерна, а потом всё это свернется и уйдет в Абсолют.
Георг Пенц. Взятие Карфагена. 1539
Поэтому сама эта идея смерти, метафизики смерти, метафизики власти и прочего всегда имела большое значение внутри европейского западного общества. Шопенгауэр тут первый, и очень глубокие есть связи и коннотации.
Достоевский вложил в уста Ивана Карамазова некую притчу о Великом инквизиторе. Но перед этим то же сделал Шиллер, описывая в своей трагедии «Дон Карлос, инфант испанский» встречу Великого инквизитора с королем Филиппом. И когда король Филипп спрашивает Великого инквизитора: «Ты озаришь мой разум новой верой, /Прощающей отцу сыноубийство?» — что на это отвечает Великий инквизитор, который перед этим говорит: «Я двух монархов / Возвел на трон испанский, я считал / Незыблемым воздвигнутое мною»? Что он говорит, когда его спрашивают: «Ты озаришь мой разум новой верой, / Прощающей отцу сыноубийство?» Он говорит: «Во имя справедливости извечной / Сын божий был распят». Филипп потрясен: «И эту мысль/Ты мнишь укоренить во всей Европе?» Тот отвечает: «Во всех краях, где почитают крест». Дальше король говорит: «Но Карл — единственный мой сын. Кому наследье предназначу?» И Великий инквизитор отвечает: «Тленью, / Но не свободе».
Вот эта идея тления, смерти, власти господина над рабом, дегуманизации, в конечном итоге — того, что говорил Великий инквизитор Достоевского: будут миллиарды счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя познание добра и зла. Мы с дьяволом, говорил он, давно уже, и называл его «премудрым духом».
Вот это всё и есть дегуманизация, которой пока что несистемно, конвульсивно, инстинктивно пытаются противостоять в России. Говоря одновременно, что у нас «общий мегатренд».
Бороться за территорию нам нужно, потому что это борьба — часть борьбы за смыслы, но нельзя бороться за увеличение территории твоего барака в нацистском концлагере. Нужно бороться за то, чтобы не было этого нацистского мирового концлагеря, а для этого надо решиться до конца сказать, что мы колебали этот ваш «мегатренд», что у нас другое представление о мире, исторической судьбе, человеке и человечестве.
И это как-то — умно или нет — делали коммунисты и даже очень сильно деградировавшая под конец Коммунистическая партия Советского Союза. А у Комитета госбезопасности всегда была во многом справедливая отрыжка по отношению к этой дегенеративной фазе, и очень хотелось быть прагматиками, то есть идти в тренде и внутри тренда завоевывать место. И до сих пор хочется. Как говорится, если нельзя, но очень хочется, то можно… Но на самом деле если нельзя — то нельзя. И пока это «нельзя» не встанет во главу угла, мы будем обсуждать отдельно геополитику, отдельно экономику, отдельно европейских лидеров, а надо обсуждать и всё это в целом.
Дмитрий Бочков: Сергей Ервандович, спасибо большое за участие в нашей программе. Казалось бы, начали мы, действительно, с такого движения по тонкому льду нашей современности и действительности, а благодаря Вам, мне кажется, многие из наших зрителей смогли коснуться глубин — тех смыслов, которые на самом деле следует рассматривать за происходящими событиями. Спасибо Вам за это большое!
Сергей Кургинян: Вам спасибо и всего доброго!
Ядерная война в Европе?
... нет более страшной и острой игры, чем всё, что касается русско-германских отношений
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №581 / 13 апреля 2024
Франсиско Гойя. Трибунал инквизиции
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 5 апреля 2024 года
Анна Шафран: Сергей Ервандович, США в случае военной угрозы в отношении Европы не придут к ней на помощь — такое заявление накануне сделал гендиректор немецкого оборонного концерна Rheinmetall Армин Паппергер. Причем это не в каких-то частных беседах было, а самое что ни на есть интервью газете Financial Times. По словам этого товарища (или «нетоварища»), последние десятилетия европейские лидеры полагали, что США придут на помощь, если Европа столкнется с военной угрозой. «Но этого больше не случится», — его прямая цитата. По его мнению, США дали понять, что больше не будут платить за защиту союзников, США сегодня сосредоточены на Азиатско-Тихоокеанском регионе больше, чем на Европе.
Мы чем дальше, тем больше слышим такого рода суждения, причем не только из Европы. В конгрессе США всё больше и больше звучат именно такие голоса, не говоря уж о самом Трампе, у которого эта тема — одна из любимых. Получается, что дел наделали в Европе — и теперь умывают руки, переключаются на следующий объект. Что значит усиление всей этой риторики? Давайте сегодня об этом поговорим.
Последняя китайская стена. Карикатура времен боксерского восстания 1901 года
Сергей Кургинян: У ситуации, которую Вы предложили обсудить, есть несколько уровней. Один из них простейший, он заключается в том, что руководитель очень крупного концерна по производству оружия хочет получать заказы, и он говорит: «Русские будут нападать, американцы не будут защищать, защищаться надо самим, к этому надо быть готовым — дайте бабок побольше!» Он ничего просто другого и не мог сказать, это его самый-самый такой простейший интерес — к деньгам.
Если бы всё к этому сводилось, то и надо было бы тут подвести черту. Но к этому всё не сводится, потому что на этом фоне ведется несколько очень крупных и опасных игр. Они содержатся в его высказывании не на первом примитивном уровне, а чуть глубже. И для того чтобы рассмотреть эти уровни, мне придется очень сжато упомянуть то, что я когда-то уже упоминал на разных Ваших передачах, да и вообще упоминал, — но сейчас я пытаюсь это суммировать очень плотно, чтобы возникла какая-то единая картина, и чтобы она была не абсолютно абстрактной, а гораздо более конкретной.
В конце существования Советского Союза я был советником председателя Совета министров СССР Николая Ивановича Рыжкова и руководителем Центра стратегических исследований при Совете министров СССР — перед тем, как Николай Иванович заболел и его сменил Валентин Павлов (советником которого я тоже был, но это уже был Кабинет министров, а не Совет министров — как ни странно, разница была). Я занимал какое-то ненулевое статусное положение. И в связи с этим мне позвонил тогдашний руководитель нашей внешней разведки — называлась она Первое главное управление, теперь называется СВР — Леонид Шебаршин, милейший человек, интеллектуал, очень позитивно настроенный и серьезный профессионал. И он попросил меня встретиться с советником, как он мне сказал, и Буша, и Бейкера (тогдашнего президента и госсекретаря) Джоном Мрозом, руководителем фонда East-West Foundation, ныне уже покойным.
Он аргументировал это двумя вещами. Во-первых, сказал он, Мроз — интеллектуал, и ему нужно, чтобы с ним поговорили люди, которых он тоже признаёт как интеллектуалов. А во-вторых, сказал он, усмехнувшись, по телефону: «Проблемы с продуктами сложные, а у тебя частная структура. Ты купишь икру, виски, а это существенно при подобного рода встречах. А с моей стороны, — сказал он, — приедут как люди, которые сопровождают Мроза, так и еще пара-тройка моих работников».
Ну, они приехали, эти работники. Я всегда изумлялся, почему у них должны быть какие-то слегка стеклянные глаза и такой вид, при котором распознаешь с двухсот-трехсот метров, к какому именно ведомству они принадлежат. Но это проблема ведомства, а не моя… Они приехали, сели за стол, надеясь, что через сорок минут начнется фуршет, а я перед этим переговорю с Мрозом. И они увидели этот зал для фуршета, им очень понравилось, что именно стояло на столе.
Мы начали разговаривать. Я разговаривал с Мрозом, в основном говорил я, три часа сорок пять минут, как помню.
Анна Шафран: Какое разочарование для тех, кто был рядом!
Сергей Кургинян: Да, ни выйти пописать, ни покушать. Нужно сидеть и слушать, как идет какая-то стрёмная беседа. Забегая вперед, скажу, что потом Шебаршин мне сказал, что Мроз послал шифровку Бушу и Бейкеру, которую наши перехватили, на шести страницах. Но дело не в этом, а в том, что после 3 часов 45 минут беседы Мроз закрыл свой лэптоп, который тогда был безумной редкостью (а у него был лэптоп, и он на нем всё печатал). Закрыл — и тем самым обозначился конец встречи, которая велась на английском. И представители ведомства очень ускоренно ретировались из кабинета, потому что и возникли какие-то вполне оправданные физиологические проблемы, и хотелось всё-таки переместиться в то место, где люди занимаются «серьезным делом», а не «бла-бла».
Они ушли, и я остался с Мрозом вдвоем. И Мроз мне сказал на не худшем русском языке, с небольшим акцентом: «Сергей (а мы обсуждали тему развала Советского Союза и контактов между Германией и Россией)… Сергей, может быть, это так, как ты говоришь. Даже почти наверняка это так, но в этом случае, — и глаза Мроза стали вдруг голубые, что бывает, когда гормоны идут, я знаю это по театральной профессии, — в этом случае, — сказал он, тыча пальцем в карту, — это будет ядерный война в Европе. Ядерный война в Европе!» Дальше мы продолжали отношения, но это — первый эпизод.
Следующий эпизод, казалось бы, не очень плотно с ним связанный. Владимир Александрович Крючков — последний председатель КГБ СССР, милейший человек, умница, о котором у меня остались самые теплые воспоминания, — достаточно долго работал советником в моей организации после того, как вышел из тюрьмы, где оказался по делу ГКЧП, и очень заинтересовался нашей организацией. У нас возникли не просто теплые, а глубокие дружеские отношения. И кое-когда он делился со мной чем-то, находящимся за рамками обычной тематики.
Однажды он сказал мне…, а я хорошо знал его жену, которая была, по-моему, санитаркой во время Великой Отечественной войны и вообще уникальным человеком, без всяких фанаберий, очень простым, умным, искренним и никак не пытающимся как-нибудь в дела мужа войти, и вообще очень своеобразной, простой, дружелюбной — без всякой, повторяю, даже советской, фанаберии, — искренней женщиной. Так вот, Крючков говорит: «В 1979 году мы поговорили об объединении Германии, а я сказал, что я против объединения ГДР и ФРГ. А потом я поймал на себе взгляд шефа, — имелся в виду Юрий Владимирович Андропов, — и, когда пришел домой, сказал: „Катя! Катя, знаешь, наверное, меня убьют“.
Представить себе, что Владимир Александрович скажет эти слова, — это надо знать Владимира Александровича, человека, во-первых, очень мужественного, во-вторых, очень молчаливого, — что он скажет это жене, которая не в теме, было трудно. Видимо, напряжение было колоссальное. Я говорю: «Владимир Александрович, а в каком году, Вы сказали? — я почему-то спутал всё, говорю — Это 1989-й?» Он говорит: «Какой 1989-й?! 1979-й!» В 1979-м уже вопрос об объединении ГДР и ФРГ для советской элиты был решен, потому что была сделана ставка на диалог между Германией — объединенной — и Советским Союзом.
Берлинская стена Изображение: (сс) Roland Arhelger
«А потом, — сказал мне Крючков, — уже в 1983-м, Андропов, став генеральным секретарем, приехал ко мне в Ясенево (там находилось Первое главное управление, которым Крючков руководил) и предложил взять на себя все немецко-советские дела, а я отказался». Я говорю: «А почему, Владимир Александрович?» — «А потому, что, — говорит, — в какой кабинет ни войдешь, все уже говорят, что надо объединять ГДР и ФРГ, потому что будущее за отношениями России и Германии» — теми самыми, про которые Мроз говорил: «это будет ядерный война в Европе».
Дальше просто я знаю из своих источников с абсолютной достоверностью, что Тэтчер почти на коленях умоляла Горбачёва не санкционировать объединение ГДР и ФРГ, не поддерживать эту идею.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, Маргарет Тэтчер, которая чуть ли не умоляла Горбачёва о том, чтобы Советский Союз не предпринял никаких шагов в отношении объединения Германии?!
Сергей Кургинян: Просто после всех этих событий, да и до них, почему-то мне поверили представители спецслужб ГДР — как внешней разведки, которой руководил Маркус Вольф, так и контрразведки, которой руководил Эрих Мильке. И они как-то делились со мной информацией. А разведка была очень хорошая, может быть, лучшая среди стран Варшавского договора. Они показали материалы, неопровержимо свидетельствующие, что Тэтчер умоляла Горбачёва — умоляла! — не активизировать объединение ФРГ и ГДР. Англия не хотела единой Германии. Она ее никогда не хотела, а Тэтчер Горбачёва просто умоляла и считала — он же ей во многом обязан, — что он обязательно согласится. А он ее кинул так, как, по ее мнению, никогда никто не кидал.
Падение Берлинской стены. 10 ноября 1989 Изображение: (сс0)
А дальше представители этой немецкой гэдээровской разведки показали материалы, кто именно с Колем прилетел на территорию Ставропольской области для встречи с Горбачёвым по поводу объединения Германии — кто были летчики, кто сопровождал. Это были представители такой организации ODESSA — организации, которая занималась вывозом эсэсовцев после войны и их сохранением в качестве потенциала.
Стало ясно, что Горбачёв полностью поддержал Коля и начал объединение ФРГ и ГДР (он же был признан «лучшим немцем года»).
Потом уже Советский Союз распался… Еще конфликт между Ельциным и Хасбулатовым не приобрел экстремального характера, я был советником Хасбулатова, председателя Верховного совета. И по очень большому настоянию милого интеллигентного человека и прекрасного аналитика Андрея Фёдорова, помощника Руцкого, я поехал с делегацией помощников первых лиц — Руцкого, Ельцина, Хасбулатова и так далее — в организацию, которая называлась «Фонд науки и политики», это была Бавария, Мюнхен.
Шла официальная встреча, на пленарном заседании выступал советник Коля (по габаритам даже, по-моему, чуть больше, чем сам Коль), он грозным голосом говорил: «Когда объединятся Россия и Германия, мы скинем американцев в Атлантический океан, и станем настоящими друзьями» и так далее… У меня в ушах это всё до сих пор звучит. Это была официальная встреча на официальном уровне — и такие вот резкие заявления.
После встречи был банкет, и на нем я оказался за столом с лидером одной из фракций бундестага, она руководила экологами, экологической политической партией и потом как-то странным образом выпрыгнула в окно. Я говорю: «А что вообще мы здесь обсуждаем? Если вы обсуждаете вопрос о том, будет ли Атлантический океан внутренним немецким морем, то мы против ничего не имеем. Пусть будет».
Она мне ответила очень по-женски: как-то сделала так руками, как делают в немецких легкомысленных фильмах, и сказала: «Найн, найн, найн! Зачем?! Зачем Вы мне всё это говорите? Нам нельзя, нельзя это слушать! Мы ведь и так всё время об этом думаем».
Далее я всё более и более стал интересоваться этой темой. Еще в советскую эпоху был такой выдающийся аналитик и разведчик Эрнст Генри. И знакомство с его размышлениями привело к пониманию (он четко показал это), что никакой не план Маршалла восстанавливал немецкую промышленность, а вывезенные рейхом деньги, которые вернулись назад через фигуру по имени Квандт.
Квандт — впоследствии руководитель крупнейших немецких оборонных концернов, был сыном Магды Ришель и приемным сыном Геббельса. Это был десантник, он не был ни в какой гиммлеровской СС, но он был человеком, связанным с Геббельсом, который его любил. И именно ему золотой значок руководителя передал Геббельс перед смертью. Это был человек с фантастическими возможностями в плане организационном, с предельной убежденностью и человечески неординарный.
Я пытаюсь собрать всё это, чтобы сказать одно: нет более страшной и острой игры, чем всё, что касается русско-германских отношений. Германия — естественный союзник России, да, но это одна сторона медали. А вторая — две мировые войны, в которых соответствующим образом всё происходило. И как-то эти две стороны медали надо сочетать.
Концепция Юрия Владимировича Андропова и его учителя Куусинена состояла в том, что надо сбросить лишние «обременения», а именно быстрорастущие по населению республики с исламской религией — «южное подбрюшье», — освободиться от коммунистической идеологии и всего, что связано с Советами, имитировать демократию (это так и называлось — «имитационная демократия») и прочнейшим образом построить отношения прежде всего с Германией. С тем, чтобы когда эти отношения будут построены, войти в Европу, интегрироваться в нее по всем параметрам, включая НАТО, Евросоюз и всё что угодно. А как только это произойдет — положить на стол очевидную карту, состоящую в том, что теперь никакой войны с ядерной Россией быть не может, и, собственно, зачем американцам базы в Европе, если уже есть русское ядерное оружие (вдобавок к французскому, английскому)? И вот эта мечта советника Коля о том, нельзя ли вам, американцам, из Европы-то куда-нибудь свалить, а мы тут как-нибудь разберемся, окажется осуществленной… Это давняя мечта Коминтерна, которая заключалась в том, что если не получится коммунистической революции на Западе, то давайте мы имитируем контрреволюцию, и всё равно туда, в Европу, войдем.
Анна Шафран: Либо коммунистическая революция, либо контрреволюция?
Сергей Кургинян: Дескать, какая разница, главное — объединиться. И вот, поскольку такой план существовал, то все мечты людей, которые на самом деле организовывали вот это катастрофическое действо под названием «крах Советского Союза», — они-то и состояли в том, чтобы каким-то образом дальше склеить континентальную Европу и Россию, вплоть до их наиплотнейшей интеграции. Что позволит, с одной стороны, использовать все производительные силы Европы и прежде всего Германии, а во-вторых, проблематизировать оккупацию Америкой Германии. Потому что — какого черта-то?! Зачем вы будете защищать от советского ядерного оружия, если нет ни СССР, ни всего того, что может вам объявить войну, ибо всё это уже вошло в Европу и в НАТО?
Напоминаю вам, что всё, что я здесь говорю, на разных этапах и по-разному было озвучено нынешним главой Российской Федерации президентом Путиным, который обо всем этом говорил неоднократно и публично. Это и есть андроповский план.
Дальше произошло следующее. Долгие мои беседы с разного рода людьми, которые что-то понимают в реальных процессах, привели меня к двум выводам.
Первый: ничего нет для американцев страшнее такого объединения. Никакой Китай, ничто другое — не сравнится для американцев с ужасом этого объединения. Потому что все закрытые доктрины Соединенных Штатов утверждают, что главный противник для Соединенных Штатов — любая страна, любой субъект, который может бросить вызов гегемонии Соединенных Штатов. Только бросить вызов! Или подойти к такому состоянию, когда он может бросить вызов. Это — что Китай с его экономическим ростом, что Европа, если объединится с Россией и еще получит от нее все сырьевые ресурсы и ядерное оружие и станет слишком сильна. А Соединенным Штатам глубочайшим образом наплевать, какая идеология и политика будет у субъекта, набравшего такую силу. Им фантастически наплевать на это! При всех официальных заявлениях — «демократия», «авторитаризм»… Им хоть фашизм, хоть коммунизм, хоть демократия, хоть либерализм — лишь бы не допустить формирования субъекта с теми возможностями, которые могут бросить вызов их гегемонии. А субъект номер один — Европа.
Кроме того, если Демократическая партия США смотрит на это европейское маневрирование с дозированной ненавистью, то республиканцы ничто не ненавидят так, как Европу. Никакого сравнения с Китаем, я вас умоляю! Европу они ненавидят по-настоящему. У них там религиозная ненависть, они считают, что антихристом станет первый президент Европы, у них там всякого рода заморочки, но плюс к ним — вот это всё. Еще не забывайте, что Соединенные Штаты — это колонии, освободившиеся от гегемонии Великобритании. И у них в определенных слоях элиты эта память историческая гораздо сильнее, чем может показаться.
Я теперь подхожу к главной точке. Значит, пока что Трамп говорит всего лишь «платите бабки за наше оружие, платите за свою оборону!» Это тезис почти легкомысленный.
Но европейцы-то говорят о другом. Они говорят, первое, что русские — угроза, это они всё воют: «Русские — угроза». Второе, что американцы кинут совсем, уйдут из НАТО и оставят один на один с русскими. Третье, что когда они останутся в одиночестве с русскими, они должны быть резко более сильными.
Глава Rheinmetall говорит: «Они же займутся Китаем и оставят нас в покое. И как только они нас оставят в покое, пойдет музыка не та, запляшут лес и горы!»
Американцы их в покое не оставят. Поэтому их план (поскольку якобы «американцы оставят в покое»): они похныкают для виду и начнут быстро раскручивать военную машину и идеологию, способную эту машину поддержать для будущей войны с русскими. И тогда они окрепнут. Их игра соединяется с американской игрой. Напоминаю, «это будет ядерный война в Европе».
Ну так, и что? Макрон уже что-то заявляет, и не он один… Почему бы американцам не организовать такую войну? Первое — уйти из НАТО и закрыться у себя. Второе — дать европейцам подраскрутиться. Третье — сделать так, чтобы они с Украиной совсем сгоношились. Четвертое — привести в действие эти европейские военные силы с ядерным оружием, пусть и небольшим, но французским и английским. Пятое — довести это до масштабного конфликта. И шестое — наконец, эту мечту осуществить: устроить-таки ядерную войну.
Это сразу же обнулит до конца одного из главных конкурентов — ненавистную Европу.
А у нас большинство, включая представителей элиты, по-прежнему уперто считают, что есть евроатлантическое единство и что американцы просто обожают Европу, прежде всего Великобританию. Это упорствование в какой-то ложной концептуальной модели и идеологеме, оно ужасно влияет на всё, что происходит. Ужасно влияет.
Значит, первая возможность — это такая ядерная война.
Вторая возможность — это то, что Украина станет точкой, из которой начнет ускоренно распространяться нацистская идеология на Европу. И тогда в конечном итоге можно идеологическое перевооружение соединить с перевооружением военным, экономическим и политическим. Как именно и куда этот рейх начнет играть — вопрос совершенно отдельный.
Поэтому то, что сейчас происходит на Украине, — только затравка. И руководитель этого крупнейшего оборонного концерна, вполне себе с корнями Квандта и других, забрасывает эту удочку: клюнут, не клюнут.
Удо Кеплер. Свои скелеты в шкафу. Дядя Сэм держит бумагу с надписью «Протест против русского произвола» (фрагмент). 1903
Американцы не хотят выпускать Европу из-под контроля и никогда не выпустят с тем, чтобы образовался конкурент. Но столкнуть лбами можно — почему нет? Как только исчезает пятая статья НАТО, американцы не обязаны защищать Европу. И всё: пусть Европа сама разбирается. Европа втянется так, как втянулись американцы во Вьетнам. Окажется, что ей это тоже всё не слишком по зубам, и тогда она пойдет к варианту очень крупной эскалации.
И тут опять-таки президент России всё сказал: с какой стати мы начнем воевать со страной, тратящей на оборону в десять раз больше, чем мы? Напоминаю, что внутри допутинской и раннепутинской концепции ведения военных действий против НАТО (а такая концепция, конечно, была, она всегда есть) было сказано, что в обычную войну мы выдержим полчаса, и уже через полчаса необходимо применение ядерного оружия. Может быть, полчаса, час, на втором часу, — но какое-то было названо очень малое время.
И я это еще слышал в момент, когда мы защитили Осетию и Абхазию, на заседании Совета безопасности, где от лица представителей Министерства обороны шел этот крик: «Господа, вы должны понять, что как только мы вмешаемся в конфликт, мы тут же применим ядерное оружие».
Слышатся эти голоса, но если действительно даже нынешние пришедшие в упадок европейские вооруженные силы, а тем более эти силы, чуть-чуть вытянутые из упадка, начнут объединяться и превращать украинско-русский конфликт в европейскую войну, то мы окажемся не в самом лучшем положении. И нам надо еще понять, что будет с Турцией, если НАТО разрушается, американцы выходят, — что будет делать Турция? Что будет делать Япония?
У американцев сейчас самое страшное внутри того, что им надо осуществлять в виде стратегического принятия решений, это вопрос о нацификации Германии, Японии, о возвращении стран, которые были придавлены Ялтой и Потсдамом, в ядерное полноценное существование, плюс — вхождение в Совет Безопасности [ООН].
«Бостонское чаепитие» — акция протеста американских колонистов 16 декабря 1773 года в ответ на действия британского правительства
Американцы смертельно этого боятся, но им и хочется, и колется. С Китаем всё равно надо разбираться. Как это сделать без милитаризованной Японии? Можно ли ее милитаризовать? Что делать с Германией? — эти вопросы стоят на повестке дня. Если эти вопросы будут сводиться к тому, чтобы эти державы объединялись и усиливались, американцам кранты! Они не выдержат японо-европейского альянса, они просто рухнут экономически.
А вот если там возникнут войны, которые приведут к мощным ослаблениям всего и вся, то чем им плохо стратегически? Да, умеренные вменяемые люди этого боятся. Но я слышал о таких перспективах еще в 1990 году или 1989-м. Я видел, как склеиваются всё время эти пазлы, я понимаю уровень разочарования людей, которые считали, что российско-германские отношения возникнут и будут предельно мощными, а теперь оказалось: всё, извините, ничего этого нет! Я вижу, как терпит фиаско вся эта система вхождения в Европу имени Андропова — Куусинена через газопроводы, а потом другими способами. Я вижу, как сейчас возникают новые надежды с юга…
И я понимаю, что внутри всего этого дела у России есть только одна возможность: быть настолько сильной — духовно, идеологически, политически и военно, — что на нее никто не прыгнет. Настолько убедительно суперсильной, без вариантов, без каких-либо надежд на то, что там есть какая-то элита, которая отступит. Стабильной, сильной, разумной и очень впечатляющей, чтобы к ней не сунулись. Тогда в этой ситуации мы будем жить счастливо, переживем очень тяжелые периоды переустройства мира даже в тех сценариях, о которых я говорю. И в итоге всего этого дела наши дети и внуки смогут жить в сильной, духовно просветленной и процветающей стране.
Анна Шафран: А наши дети и внуки уже другими будут, нежели мы?
Сергей Кургинян: Это будет очень трудный процесс. Россию унижали, опускали тридцать с лишним лет. Такие процессы за один год не меняются. И здесь я настаивал и настаиваю на том, что надо для начала признать поражение в холодной войне, признать проигрыш всей этой игры, о которой я говорю. А дальше признать, что, как после всякого крупного поражения, нация сейчас нуждается в реабилитации. Даже поражение во Вьетнамской войне породило слова «вьетнамский синдром» и реабилитацию, которая касалась отнюдь не только тех, кто воевал.
Нам нужна эта глубокая антипораженческая реабилитационная программа. Сейчас идут действия, которые нельзя не приветствовать, которые в принципе направлены на выправление национального самосознания. Но пока что эти действия не до конца учитывают, первое, степень поврежденности населения, второе, масштабы грядущих бед и их несводимость к конфликту с Украиной, и, третье, необходимость нового элитогенеза и в каком-то смысле чуть ли не этногенеза на нашей территории — с тем, чтобы предстать к 2030–2035 году в виде совершенно явно поднявшейся, очень мощной страны с огромным военно-промышленным комплексом, который является локомотивом экономики, с новым госпланом, который уже начинают заново формировать, но, с моей точки зрения, медленно и частично… И что это вовсе не помешает ни разумному использованию рынка, ни тому, чтобы хозяева каких-нибудь кафе и ресторанов продолжали спокойно этим всем хозяйничать. Но это очень сильно изменит ядро экономики, политики, концептуальную базу и всё остальное.
Тогда, если это будет явлено миру, другие союзники появятся и другая степень союзничества. Не надо сейчас преувеличивать страстное желание стран, которые являются конкурентами Америки, нас заключить в плотнейшие объятья. Не так всё! Президент же говорил, что каждый за себя, ну так вот, каждый за себя. И все рассматривают все возможности: как возможности сближения с нами, так и возможности сближения с нашими противниками. Это знают все, кто сейчас ведет экономическую деятельность с ориентацией на Восток.
Поэтому нужно другое качество, а внутри него, в условиях этих программ и возвращения своей органической сути, у нас будут иначе мыслить и жить и дети, и внуки, потому что они все русские люди. А это неотменяемо. Тут почва, воздух, язык, традиция — всё говорит о том, как надо. И когда от этого отказываются, это временное умопомешательство, существующее, как говорил Мигель де Унамуно, известный испанский философ, в рамках экстраистории, то есть на периферии. А в ядре всё остается по-прежнему, эти коды сменить нельзя. Был такой сумасшедший мерзавец Ракитов, советник Ельцина, который это хотел сделать — сменить русские коды, но это невозможно.
Значит, как только эта периферия, где работают все эти вхожденческие штампы, начнет убираться — медленно, с трудом, но мы вернемся к себе. И тогда в этом новом облике получим и другие союзы, и другую убежденность мира, что к нам соваться с тем, чтобы нас пригнуть, невозможно. И тогда будет хорошая, достойная жизнь. «Жаль только — жить в эту пору прекрасную / Уж не придется — ни мне, ни тебе»… Ну Вам-то уж точно придется…
Смысл здесь заключается в том, что мы же живем не ради самих себя. Как говорил когда-то Бисмарк, мы живем не в удовольствие, а для того, чтобы, — прошу прощения, цитирую, — «исполнить свой гребаный долг».
Так вот, наш долг заключается в том, чтобы построить такую Россию. И теперь, когда понятно, что другую Россию — вхожденческую — построить невозможно, чувство безысходности (что придется это строить) и чувство радости (что надо это строить) соединятся. Кто-то начнет это строить от безысходности — и, конечно, будет как корова на льду; а кто-то от радости. И как-то это вместе в итоге образует новый концептуальный, идеологический, духовный, экономический, политический, военный сплав.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за этот очень интересный, как всегда, глубокий рассказ.
ИА Красная Весна
https://rossaprimavera.ru/article/787ba400
Абстрактное и конкретное
... нужно было обеспечить не просто шоковую терапию, а именно регресс, выпадение из истории, искусственную глубокую деградацию русского народа
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №580 / 6 апреля 2024
Мальчик с занозой. Древнеримская мраморная копия с эллинистического оригинала III века до н. э.
О глубинной подоплеке того, что приходит по нашу душу
Время от времени кое-кто начинает вновь и вновь рассуждать о менталитете игроков, игровой специфике и так далее. И это надо было бы поддержать. Да вот беда — рассуждающие на эту тему страшно далеки от понимания всего, что связано с игрой, историей, их соотношением и так далее.
В Советском Союзе еще были люди, с которыми об этом можно было говорить не так, как наш выдающийся этнолог, антрополог и путешественник Николай Николаевич Миклухо-Маклай разговаривал с бесконечно им ценимыми папуасами северо-восточного берега Новой Гвинеи, называемого еще Берегом Маклая.
А в постсоветский период этот удел Маклая стал носить неотменяемый характер.
Русский этнограф, антрополог, биолог и путешественник Николай Миклухо-Маклай с проводникомРусский этнограф, антрополог, биолог и путешественник Николай Миклухо-Маклай с проводником
Отечественные папуасы научились рассуждать об игре, сочинять какие-то эссе на эту тему и обсуждать нечто, к игре никакого отношения не имеющее. А ты остаешься наедине с тенями людей, которые еще что-то в этом понимали. И эти тени говорят тебе: «Есть то, что есть. И коли ты продолжаешь нашу традицию, то не горюй по поводу того, что нас нет, и надо говорить с папуасами, а говори с ними с позиции любви и заботы. Ты ведь это уже не первый год делаешь. Ну так и продолжай. Тем более что сейчас положение совсем уж плохое. И может быть, кто-то тебя услышит?» Ну что ж, я это и делаю и начинаю издалека.
В конце 1980-х годов со мной захотел побеседовать один из самых осведомленных и глубоких советских аналитиков. Моему собеседнику тогда было уже за восемьдесят. Он пережил очень разные взлеты и падения. И находился к моменту нашей встречи по ту сторону какой-либо политической прагматики. То есть встречался он со мной не для того, для чего обычно встречаются люди его калибра. Он явным образом не хотел что-нибудь у меня разузнать или использовать меня в качестве лица, способного повлиять на происходящее нужным для него образом.
Известный советский публицист и переводчик Лев Владимирович Гинзбург в своей книге «Потусторонние встречи», опубликованной в журнале «Новый мир» в 1969 году, рассказал о своих откровенных разговорах с теми представителями нацистской элиты, которые не слишком пострадали в послевоенный период и сохранили верность той темной идеологии, на которую опирался гитлеровский Третий рейх.
Прочитав эту книгу, которая в 1969 году была вполне сенсационной по очень многим причинам, я не сразу понял, в чем настоящий смысл названия, которое Гинзбург дал своей книге. И, возможно, лишь через двадцать лет, в ходе собственных встреч с людьми, прочнейшим образом интегрированными в советскую элиту сталинского и хрущевского периодов и не желающими на горбачевском этапе жизни СССР отказываться от пути, пройденного ими ранее, я понял, почему такие встречи надо называть потусторонними.
Хочу подчеркнуть, что никаких параллелей между советизмом и нацизмом я проводить не собираюсь.
Что нацизм для меня есть квинтэссенция и метафизической и политической пакостности.
А советизм являлся и является единственной исторически состоятельной антитезой темной нацистской пакостности.
Так что не в приравнивании идеологий дело. Этого приравнивания нет и в помине. Дело совсем в другом. В том, что есть люди, являющиеся по сути реликтами умерших или умирающих систем. И что такие люди после смерти систем, с которыми они сильно связаны, или в преддверии смерти этих систем разговаривают с людьми, почему-либо им интересными и гораздо более молодыми, чем они сами, каким-то особым, не меркантильным образом. Такие разговоры иногда называют разговорами на пороге, а иногда потусторонними встречами.
И не важно, с какими системами были связаны такие «реликтовые» люди. Важно то, что в конце своего жизненного пути они оказываются по ту сторону всего, что ранее составляло содержание их жизни. По ту сторону карьеры, интриги, игры. И даже по ту сторону любой соотнесенности с системой, в которую были укоренены ранее. Таким людям это всё уже до лампочки. Они в каком-то смысле уже и впрямь не только по ту сторону всего злободневного, но и по ту сторону бытия как такового.
Находясь в этом состоянии и по какой-то причине проявляя интерес ко мне (я был фактически вдвое моложе моего собеседника), этот умудренный человек сказал: «Начало Вашего жизненного пути почти уникально. Такое начало возможно только в катастрофические периоды. Вы очень быстро движетесь вверх по лестнице, идущей вниз. Вы быстро стартовали. И на момент этого вашего старта фактически никому не были нужны. И потому оказались не вовлечены в почти обязательный жанр отношений с обычными советскими спецслужбами. Тем же КГБ в первую очередь.
А потом Вы взлетели так, как взлетают только в эпохи катастроф. Такой взлет и называется быстрым движением по лестнице, идущей вниз. И Вы так быстро продвинулись по этой лестнице, что обычные советские спецслужбы уже не смогли навязать Вам определенный тип отношений. Их нельзя навязать тем, кто каким-то образом с фантастической быстротой успел оказаться в «особых папках ЦК КПСС».
Что с Вами произойдет дальше, предсказать трудно. Но, возможно, Вы каким-то образом сумеете сочетать несочетаемое — возможность какого-то влияния на процессы и отсутствие обычных банальных спецслужбистских ангажементов.
Это сочетание, во-первых, трудно осуществимо.
А, во-вторых, сопряжено с очень серьезными издержками.
Но мне почему-то кажется, что для Вас оно желанно. И что у Вас есть потенциал для того, чтобы сочетать несочетаемое».
Тот давний разговор я воспроизвожу по памяти. Что же касается моей связи с «особыми папками ЦК КПСС», то об этой связи со смаком публично рассказал очень близкий к Борису Ельцину любитель погружаться в архивные материалы. Звали этого любителя Рудольф Пихоя.
Повествовал о моих связях с «особыми папками ЦК КПСС» Рудольф Пихоя в сентябре 1991 года, будучи уверенным, что это скажется на моей дальнейшей судьбе крайне негативно. Но он ошибся.
Что же касается этих самых «особых папок», то попал я в них действительно стремительно, после того, как руководимая мною группа написала аналитический доклад под названием «Кавказский узел», спрогнозировав всё дальнейшее развитие армяно-азербайджанского конфликта.
А поскольку я в своих инициативах аналитического и иного характера исходил из необходимости сделать всё возможное для спасения СССР и советского общества, то ровным счетом ничего плохого я не видел в том, чтобы оказаться в этих самых особых папках, о чем меня, кстати, тогда никто развернуто не проинформировал.
В той потусторонней встрече, с которой я начал этот рассказ, мой собеседник сказал о том, что на начальном этапе своего пути я не казался нашим обычным спецслужбам сколь-нибудь лакомым и подлежащим попаданию в ту или иную «ловушку зависимости». А на следующем этапе я слишком быстро взлетел, и меня уже не успели поймать в такую ловушку. Потому что тут либо-либо. Либо такие ловушки, либо особые папки ЦК КПСС.
Мой собеседник сказал мне: «Теперь обычные спецслужбы не смогут обычным образом с Вами строить отношения. Вы оказываетесь для них, так сказать, относительно малосъедобным. Если бы Вы оказались в особых папках в каком-нибудь 1970 году, то речь бы шла не об относительной малосъедобности, а о полном запрете на обычное взаимодействие с Вами. Причем запрете, превращающем наблюдение за Вами спецслужб чуть ли не в должностное преступление. Конечно, теперь всё гораздо разболтанней, и партия уже не имеет того влияния, при котором в ее прерогативы — а часть их эти самые особые папки — никто, кроме нее, не может вторгнуться без серьезных последствий. Но традиция сохраняется в каком-то виде даже при сильной дистрофии системы. А то, что мы обсуждаем, это одна из мощнейших традиций. Есть экстазники из числа занимающихся советским прошлым, считающие, что Бухарин давал свои показания на Лубянке. Но Бухарин не мог давать свои показания на Лубянке, потому что у него был слишком высокий политический статус. Давать такие показания он мог только в партийной тюрьме. Что, кстати, совершенно не облегчало его участи, а, скорее, напротив.
Повторяю, существуют неизменяемые константы советской системы. И одна из них — этот самый статус особых папок».
Я умею оценивать серьезность своих собеседников. И этот собеседник, по моей оценке, был одним из самых серьезных. Правомочность сказанного им — полностью на его совести. Но чего уж в нем не было, так это болтливости и легкомыслия. Этого мой собеседник был лишен начисто.
Еще несколько слов об этой традиции. Дед моего близкого соратника, недавно скончавшегося, был представителем СССР в США. Вернулся он в СССР как раз в 1937 году. Его сходу забрали на Лубянку и стали очень жестко допрашивать. Но вдруг выяснилось, что рекомендацию в партию ему давал товарищ Шкирятов. Деда тут же отпустили, перед ним извинились, привели в относительный порядок и попросили не упоминать о допросе. Так что многое говорит о том, что мой собеседник, подчеркивая мощность традиции особых папок, ничего не преувеличивал.
Как по этой, так, возможно, и по другим причинам мое знакомство с элитой советских спецслужб было достаточно поверхностным и полностью лишенным той тягостной обязательности, про которую покойный Глеб Павловский однажды сказал обвинившему его в наличии этой обязательности Евгению Киселеву (включен в список террористов и экстремистов на территории РФ, настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Евгением Киселевым либо касается деятельности иностранного агента Евгения Киселева): «Ну был грех, и что?»
Я встречался с определенными представителями советской спецслужбистской элиты а) сравнительно редко и б) совсем не на той основе, на какой с ними встречался, по его собственным словам, тот же Павловский.
Это касалось и Леонида Шебаршина, к которому я сохранил глубокое уважение.
И других соразмерных ему представителей советской спецслужбистской элиты.
По-настоящему серьезно я стал строить отношения с этими представителями уже в постсоветскую эпоху, когда они находились в статусе «бывших». Притом что говорится, что «бывших» якобы не бывает. Но это утверждение не касается жанровой специфики отношений.
Из всех представителей советской спецслужбистской элиты я с наибольшим уважением отношусь к покойному Владимиру Александровичу Крючкову — человеку, безусловно, бескорыстному, очень умному и крупному не только в том, что касается рутины спецслужбистской деятельности, но и в ведении сложных и до крайности опасных стратегических игр.
Люди, способные вести такие игры вплоть до своего смертного часа, — наперечет. Это касается не только СССР или России, но и всего мира.
Владимир Александрович, выйдя из тюрьмы, в которой он оказался по так называемому «делу ГКЧП», стал работать в возглавляемом мною Экспериментальном творческом центре. Он работал в нем много лет в качестве моего советника. Мы в итоге стали близки, и мне его очень не хватает.
Для меня самое уникальное в личности Крючкова — это его способность жить стратегической игрой и играть в нее нужным образом вне зависимости от того, находился ли он в кабинете руководителя КГБ или в тюремной камере, ездил ли он на бронированном ЗИЛе или в троллейбусе, общался ли он по так называемым вертушкам или по обычному телефону.
Крючков был моим советником много лет. И все эти годы я видел его в одном и том же «несносимом» пальто, в одной и той же «несносимой» обуви. Я не видел более аскетичного представителя советской элиты, притом что советская элита была несравненно аскетичнее нынешней.
Но еще важнее было то, что Крючков сохранял некое бытие вне зависимости от антуража. По сути, его не интересовало особо ничто, кроме этой самой большой игры и своего участия в ней.
Но всё, что касалось большой игры, интересовало Крючкова беспредельно, понималось им до тонкости и обязательно, будучи понятым, оказывалось так или иначе востребованным реальностью.
В советский период я взаимодействовал с Крючковым дважды.
Один раз на заседании Политбюро. Руководимая мною аналитическая группа присутствовала на таких заседаниях, проводить которые было поручено Геннадию Ивановичу Янаеву.
Внимательно рассмотрев нашу модель развития политического кризиса, Крючков спросил меня: «А почему Вы считаете, что кризис будет развиваться по румынской, а не по венгерской модели?»
Я тогда ответил: «Потому что в венгерской модели был мощный антикризисный субъект. А сейчас он отсутствует».
Крючков спросил: «Вы в этом уверены?»
Я ответил: «Да».
Еще один раз я встречался с Крючковым перед самым ГКЧП по просьбе Олега Семеновича Шенина. На этой встрече Крючков искренне и со знанием дела расспрашивал меня о специфике руководимого мною паратеатра и проводил аналогию со знакомой ему венгерской паратеатральной структурой.
По-настоящему серьезными и интересными были мои встречи с Крючковым уже после того, как Владимир Александрович вышел из тюрьмы.
В ходе одной из этих встреч (а я встречался с Владимиром Александровичем и в своем кабинете, и у него дома, и в ходе наших совместных международных поездок) Крючков, сохраняя свое почти всегдашнее глубочайшее спокойствие, как бы между прочим рассказывал о некоем стихотворении Юрия Владимировича Андропова, с которым он находился в очень близких служебных и человеческих отношениях.
Крючков рассказал мне, что он вместе с другими членами команды Юрия Владимировича навестил Андропова в больнице после раннего инфаркта (если мне не изменяет память, речь шла именно об этом заболевании, не имеющем отношения к поздним злоключениям Андропова). И что Андропов сказал посетителям, лежа на больничной койке, что он первый раз в жизни написал стихотворение. В стихотворении говорилось о диалектике абстрактного и конкретного. Это была очень актуальная тема для марксистских философов. Тут стоит вспомнить талантливую работу Эвальда Васильевича Ильенкова «Диалектика абстрактного и конкретного в „Капитале“ Маркса», которая впервые была издана в 1960-м году.
Что же написал по поводу конкретного Юрий Владимирович, оказавшись в больнице и впервые в жизни занявшийся стихосложением? По информации Крючкова, написано было следующее:
И постигаешь истину конкретно
Когда вдруг сядешь голым задом на ежа.
Под ежом Юрий Владимирович имел в виду свое заболевание. Но только ли его? А поскольку Владимир Александрович Крючков никогда не делился со мной информацией, в которой отсутствует политический смысл, то мне после того, как он прочитал стихотворение, стало понятно, на что он намекает.
К 1990 году совместными усилиями международных кругов и наших элитных ревнителей декоммунизации (к числу которых относился не только партийный высокий функционер Александр Николаевич Яковлев, но и подчиненный Крючкова Филипп Денисович Бобков) КПСС была непоправимо дискредитирована. А вера рядового советского гражданина в абсолютную спасительность капитализма имела характер очень накаленной утопии.
Возникал вопрос о том, можно ли в этих условиях с помощью силовых репрессий вернуть власть в руки сильно дискредитированной КПСС. Это был вопрос глубоко спорный. И далеко не факт, что элита КГБ хотела этого возвращения. Потому что как минимум сам Андропов сделал всё возможное, чтобы лишить КПСС власти и запустить очень радикальные изменения в устройстве государства и общества. Но даже за вычетом Андропова, который умер в 1984 году, а так же тех, кто не хотел возвращения власти в руки КПСС, можно ли было хотя бы теоретически при отсутствии таких осложняющих факторов вернуть власть КПСС с помощью силовых действий, осуществляемых КГБ как инструментом партии?
КГБ в своей элитной части вовсе не хотел быть таким инструментом и таскать каштаны из огня для Партии. КГБ в этой своей части сам хотел стать властью и реализовывать власть в рамках совсем другой политической системы. Но опять же, выведем за скобки в рамках мысленного эксперимента это неотменяемое на самом деле обстоятельство. И что тогда?
Репрессии, причем достаточно массовые, должны осуществляться в обществе, которому внушили предельное отвращение к этим репрессиям, как отрыжке проклятой сталинщины?
В обществе, которое в очень значительной своей части уверовало в спасительность капитализма?
В обществе, которое презирает и ненавидит КПСС?
И, наконец, в обществе, которое настолько сегментировано, что невозможно предсказать, как именно отреагирует на репрессии, например, армия. Хотя бы тот ее сегмент, который наиболее проблематичен (десантники, спецназ ГРУ и так далее). А ну как по румынскому варианту? Ведь именно армия уничтожила силы госбезопасности и руководство страны в рамках этого варианта, сооруженного, конечно же, американцами.
Эти размышления породили у тех, кто готовил ГКЧП, большие сомнения в том, что чисто репрессивный вариант эффективен.
И были те, кого эти сомнения привели в итоге к негативной оценке лобового силового варианта.
Говоря об этих представителях спецслужбистской элиты, я не имею в виду ревностных сторонников распада СССР и краха советского общества. Такие тоже были, но я имею в виду не их, а тех, кто хотел своеобразным образом спасать то, что еще могло быть, по их мнению, спасено. Именно эти люди разработали основной сценарий ГКЧП, который именовался «Ёж». В этом названии неявно присутствовало то самое стихотворение Юрия Владимировича Андропова, о котором мне доверительно рассказал Владимир Александрович Крючков.
Согласно данному сценарию, власть надо было передать Ельцину, который должен был осуществлять буржуазные реформы исступленно-радикальным образом, порождая этим глубокое отвращение народа к тому, что для народа уже казалось желанным. Истину капитализма, согласно этому сценарию, народ должен был постичь конкретно, а не абстрактно — сев голым задом на ежа ельцинско-гайдаровских реформ. Итак, сценарий № 1 — этот самый «Ёж».
Но были и другие сценарии осуществления того же ГКЧП.
В один из этих сценариев, он же сценарий № 2, свято верил Олег Семенович Шенин, считавший, что КГБ передаст власть в руки Партии, отстранив от власти и Горбачёва, и Ельцина.
Сценарий № 3 принадлежал самому Горбачёву, считавшему, что гэкачеписты расправятся с Ельциным и вернут власть ему. А он осудит гэкачепистов за недопустимый радикализм, но править дальше будет без Ельцина.
Был и сценарий № 4, согласно которому Ельцин должен был становиться президентом СССР. На подобное рассчитывал и премьер-министр Павлов и ряд его ближайших сподвижников.
Но победил сценарий под названием «Ёж». Вот только расчеты, согласно которым народ, сев на ежа капитализма голым задом, быстро вернется к прошлому, оказались ошибочными.
Реализации сценария «Ёж» боялись и люди типа Гайдара (прежде всего сам Гайдар, но и его сподвижники тоже). И представители КГБ, возглавляемые уже упоминавшимся мною Бобковым. Притом что конфликт между Бобковым и Крючковым является достаточно общеизвестным фактом спецслужбистской (советской и постсоветской) истории.
Егор Гайдар
Достаточно умные, весьма компетентные и очень подлые эксперты, не хотевшие реализации этого самого сценария «Ёж», сообщили своим хозяевам о том, что есть одна возможность избежать реализации этого сценария. Она состоит в том, чтобы стремительно опустить реформируемое общество гораздо ниже того плинтуса, дойдя до которого оно может быть уподоблено качающемуся маятнику.
Если сломать общество так, чтобы оно лишилось полностью социальной упругости и не могло качаться, как маятник, то реализация сценария «Ёж» окажется невозможной. Но как лишить общество социальной упругости в такой степени, чтобы сценарий «Ёж» оказался невозможен?
Для этого, по мнению экспертов Гайдара и Бобкова, нужно было обеспечить не просто шоковую терапию, а именно регресс, выпадение из истории, искусственную глубокую деградацию.
О том, что подобная контригра будет вестись, я предупреждал сторонников «Ежа» еще при советской власти. Об этом говорилось и в книге «Постперестройка», и в книге «Седьмой сценарий», и в других работах.
Но этого не услышали. Являлась ли тут причиной избыточная классичность игрового мышления? Или неспособность вообразить ту беспощадность и адскую скверность, без которых регресс осуществить было невозможно?
Хотелось бы напомнить тем, кто способен осознать трагизм ситуации, что такой беспощадный специалист по шоковым реформам, как Джеффри Сакс, был приглашен в Россию для осуществления шоковых реформ и — сбежал. Причем стремительно. Заявив при этом, что то, что происходит в России, ни к каким шоковым реформам отношения не имеет.
Так оно и не имело отношения к шоку, из которого можно вернуться в историю. Оно, напротив, имело самое прямое отношение к супершоку, из которого в историю вернуться нельзя. То есть к супершоку, который запускает регресс. Он же — контринициация.
Этот супершок и оказался осуществлен совместными усилиями людей, чей ум и компетентность плотнейшим образом соединились с потрясающей аморальностью, беспощадностью и подлостью.
Ведь не зря же Гайдар неоднократно говорил о том, что для него руководством к действию являются не какие-то там Кейнсы и Фридманы, а братья Стругацкие, чьим родственником и почитателем он являлся.
Нужен был не шок по Джеффри Саксу, а супершок по Стругацким с превращением страны в Град Обреченный, длящий свой Пикник на обочине истории. И это не может быть сведено к нашей местной оголтелости.
Джефри Сакс Изображение: (сс) International Transport Forum
Западная элита внимательно прочитала Маркса и сделала из этого прочтения вывод, озвученный в умеренно узких кругах одним из ее высоких представителей. Вывод был таков: «Если продление истории неминуемо чревато тем, что мы с вами как высшая часть капиталистического сословия потеряем власть, то надо не упорствовать в отрицании Маркса, а признать его правоту и сделать из этого свой вывод. А вывод этот должен быть в том, что мы не потеряем власть, если прервем Историю. Один из коммунистов — Георгий Димитров — говорил на процессе, который затеяли нацисты с тем, чтобы его опозорить, о том, что колесо истории вертится, и никто не сможет повернуть его вспять. Да, повернуть вспять колесо истории трудно. Но давайте попробуем. Ведь только в этом наш шанс на сохранение власти».
Кто-то может сказать, что подобные высказывания даже в умеренно узких кругах ничем не могут быть доказаны. Но я и не рвусь к каким-то общедоступным доказательствам.
Я опираюсь на то, что называю своими потусторонними встречами. И очень высоко ценю качества тех, с кем встречался. А эти люди, только одним из которых являлся мой собеседник, с цитирования которого я начал эту статью, вполне были способны получать информацию не только об умеренно узких встречах, но и о встречах крайне узких.
А тем, кому таких моих ссылок в высшей степени не достаточно, я предлагаю задуматься над бесконечно раскручиваемой пошлой и поверхностной статьей некоего Френсиса Фукуямы. В этой статье было важно только название «Конец истории».
Чьим не лучшим, но шустрым учеником был Фукуяма?
Он считал себя последователем и учеником неогегельянца Александра Владимировича Кожева, он же Кожевников.
В отличие от Фукуямы, этот Александр Владимирович Кожев был очень умен. И это был крайне зловещий ум. Кожев очень специфически интерпретировал Гегеля и положил эту интерпретацию в основу своей политической и спецслужбистской деятельности.
Конец истории — это крупный проект, сейчас уже отчасти реализованный. И это проект, своими корнями уходящий в зловещую гениальность Гегеля, который был уверен в том, что на место исторического духа придет Новый дух, то есть Дух игры. Что этот дух будет как бы духом некоего супербиблиотекаря, который, во-первых, начнет осмысливать всё, что сотворено человечеством.
И, во-вторых, во имя такого осмысления сведет к нулю новизну как сердцевину истории. Человечество больше не сможет творить новое, оно сможет только осмысливать сотворенное.
По этому поводу Шарль Бодлер писал: «Да, колыбель моя была в библиотеке…»
Вернуть человечество в эту суперколыбель и начать в ней осмысление сотворенного, прекратив творчество как таковое. Вот что такое конец Истории. А когда всё сотворенное будет классифицировано и осмыслено, Новый дух покинет библиотеку так же, как перед этим Исторический дух покинул Историю. И вот тогда Абсолют, он же Тьма, уничтожив и Историю, и библиотеку, вберет в себя и то, и другое. В этом сложная и бесконечно мрачная подоплека гениального учения Гегеля. Учения, наиочевиднейшим образом опровергающего утверждение, согласно которому «гений и злодейство две вещи несовместные».
Кто же оказался единственным соразмерным Гегелю гением, который отверг подобный вариант метафизики и историософии?
Этим гением, конечно же, оказался Маркс. Нравится это кому-то или нет, но это же так!
Кто-то скажет, что я избыточно увлекаюсь предельными абстракциями. Ой ли? Начиная с 1994 года Владимир Александрович Крючков (и не он один) раз за разом спрашивал меня: «Где замер снизу?» То есть то самое конкретное постижение истины народом, которое происходит при усаживании голым задом на ежа?
Я отвечал на это: «При регрессе не бывает замера снизу. Регресс делает общество бесконечно пластичным. И тут хоть на ежа сядь голым задом, хоть на раскаленную сковородку — чувствительность потеряна».
Один из тех, кому я это говорил (имею в виду вовсе не Крючкова), спросил меня: «Это что еще за регресс?» Причем спросил он меня тем специфическим тоном, который был мне знаком по горбачёвскому высказыванию, похоронившему программу Явлинского «500 дней»: «Все говорят „программа Горбачёва, программа Горбачёва“. Не я писал, ученые писали».
Борис Ельцин после поражения ГКЧП. 22 августа 1991 Изображение: (cc) ITAR-TASS
Я объяснил этому человеку, что такое регресс. Присутствовавший при этом Крючков внимательно слушал. И, оставшись со мной наедине, сначала сказал: «Перед концом ГКЧП ко мне пришли ребята и сказали: „Владимир Александрович, эту затею надо либо сворачивать, либо доводить до конца. Мы можем довести ее до конца, но при одном условии. Мы сейчас прикончим всех членов ГКЧП, кроме Вас, потом сделаем Вас диктатором, а потом раздавим всю эту либеральную хевру. Либо Вы соглашаетесь, либо надо подводить черту“. Понятно было, что Владимир Александрович не мог согласиться. Но зачем-то он мне это сказал. И вскоре стало понятно, зачем. Владимир Александрович сказал следующее: „В 1983 году Андропов приехал ко мне в Ясенево (имелось в виду расположение разведки, то есть Первого главного управления).
Мы с ним гуляли, разговаривали на не очень серьезные темы, а потом он остановился и спросил меня: «Володя, как ты думаешь, будет ядерная война?»
И я ему ответил: «Пока есть СССР, не будет».
Андропов уехал, а я подумал: «Ну почему я так упрощенно и суконно ответил?» Прошли годы, и я понял, что ответил правильно.
Пока что на этом я и завершу свои, как кому-то, наверное, покажется, чересчур абстрактные размышления.
https://rossaprimavera.ru/article/6225b16e