Окончание. Главы 44 - 56. Характерно, что с первых же минут агрессии, на самых дальних рубежах русские воюют именно со стратегической установкой "войны за отечество", что является единственной адекватной реакцией на "библейскую" войну. Просить пощады, искать мира с тем, кто идет вырезать поголовно все живое, неразумно и смертельно опасно. Угрозу собственной смерти надо перевернуть в неотвратимость поголовного уничтожения врага. И стоять твердо, где стоишь, потому что отступать от такого врага некуда. Приказ "ни шагу назад" не есть изобретение Сталина и Государственного комитета обороны. Это этническое качество, сформированное условиями среды обитания, в которой выживание и победа - синонимы.
БОЛЬШАЯ ИГРА РОГАТОГО ЗАЙЦА (12.09.08)
... РФ - это не наследница и правопреемница Российской Империи. В чем нас упорно убеждают. Рогатый Заяц — это выблядок Истории. Продукт исторического предательства — и ничего более. Это эволюционное ничто не может быть наследником или правопреемником ни Российской Империи, ни СССР. Он сам по себе. Как всякий дебил с отягощенной наследственностью, прожирающий наследство СССР, им же пинаемого в слепом остервенении предателя и отцеубийцы.
Проецировать на Рогатого Зайца хронику геостратегических сражений прошлых исторических эпох — значит льстить ему и сознательно врать. Но для Леонтьева — это личный выбор и судьба.
Нам же должно быть очевидно, что с такой экономикой, с такой социальной организацией, с таким задолбанным властью населением, с такой армией, с таким качеством элиты и эффективностью управления - единственным видом Большой Игры для Зайца был и остается... футбол.
Нет, чисто по-человечески понятно, почему люди, прямо или косвенно причастные к развалу СССР(как минимум у всех висит статьи "государственная измена" и "измена присяге"), непосредственно участвовавшие в переделе государственной (общенародной, кстати) собственности в личных и клановых интересах, вдруг стали державниками и империалистами. И почему дали отмашку Мише Леонтьеву барабанить в голову граждан своей "Большой Игрой".
У них другого выхода нет. Рогатый Заяц — это симбиоз всего худшего, что было в Романовской Империи и в СССР.
Элита - это исторические монстры, несущие в своей тухлой крови гены предательства, казнокрадства, запредельной жестокости и всей той мрази, что скапливается у элиты за столетия правления.
Наши уже родились такими.
Увы и ах...
Та "Большая Игра", о которой со слюной во рту вещает Миша, давно кончилась.
Грех требовать от наемного трепача логики и глубины понимания вопроса. Не его это дело. Однако... (тут следует пауза с Леонтьевской дегенаративной улыбочкой)
В этом и есть основной трюк телевизионного наперсточника. Быстрым мельканием кадров и тасовкой информационных блоков он старается создать ощущение, что прямая связь есть. Пусть пунктирная, но все же. А ее нет.
Но факт в том, "Большая Игра" конца 19-начала 20 века кончилась. Канула в Лету.
Вместе с эпохой Государств.
Ку-ку, Миша. Можно расслабиться.
Весь двадцатый век шло формирование новой эволюционного феномена — Сверхгосударства.
Если политика на уровне государств еще и осталась, то только для передовиц газет и забывы толпы.
Если различия между государствами еще и существуют, то лишь на уровне туристического бизнеса.
Мир давно уже и необратимо стал другим.
Трагедия для нас и парадокс для Миши, что у русских была собственная модель Свергосударства — СССР.
И она была сознательно и целенаправленно уничтожена как эволюционный конкурент модели Сверхогосударства западной цивилизации.
И на руинах образовали Северные Территории, в качестве стратегического резерва сырья, энергоресурсов, биоресурсов и витальной энергии для развития Сверхогосударства. Та колониального типа экономика и латиноамериканского типа демократия, что созданы извне на Северных Территориях образно представлена как Рогатый Заяц. То есть — нежить и не жилец.
Факты эти очевидны прежде всего для элиты Страны Рогатого Зайца. Остальным гражданам Северных Территорий шарят по мозгам имперские барабаны Леонтьева и успехи наших футболистов. Пока население орет "Россиявперед", элита озабочена тупо одним.
Нет, не как нахапать побольше. Этот процесс у них доведен до автоматизма и обслуживается чисто спинным мозгом. А голова кипит от главного: как вписаться в идущие процессы глобализации и главное — на каких правах.
Конкретно: кому персонально доверят быть восьмым на заседании G-7.
Что улыбаетесь? Для некоторых это чисто конкретно вопрос жизни и смерти.
Вот за это и идет настоящая Большая Игра.
И никакой другой, поверьте, нет.
А в имперском бреду, кстати, есть проблеск истины.
Элита Северных Территорий тупо пошла по пути элиты Романовской империи. Наверное, выпускниках юрфака Питерского универа ума хватает понять, что им отмерено отнюдь не 300 лет барской жизни. Отсюда и "проговорки по-Фрейду" в виде заказухи на ТВ. Думаете, откуда этот передоз псевдо-исторических программ о "золотом веке монархии"? Из подсознания.
В 1917 году элиту мочили в сортирах всех городов и весей России. Исторический факт.
Миша убеждает нас, что во всем виноваты Ленин и шотландские масоны.
А я говорю - сами виноваты.
Кто из нас прав, покажет только время...
Маркеев Олег
Список книг серии Странник:
1. Угроза вторжения
2. Черная Луна
3. Оружие возмездия
4. Тотальная война
5. Цена посвящения. Серый Ангел
6. Цена посвящения. Время зверя
7. Неучтенный фактор
Я не фантазирую о грядущем. Потому что убежден, будущее уже наступило. Оно здесь и сейчас, и завтра не будет ничего, чего уже не существует сегодня
Внимательный взгляд не может не заметить посеянные с семена и проросшие всходы, которые заколосятся в положенный им срок. Каждым днем вчерашним и каждым мигом сегодняшним мы творим свой завтрашний день,в котором нам жить и искупать грех неведения. Иного будущего у нас нет, кроме того, что мы сотворили своими руками. Только на это будущее надо рассчитывать, и только с таким будущим смириться. Или всерьез допустить в прогнозах и уповать на то, что прилетят инопланетяне и все устроят по-уму. Но это уже, согласитесь, совершеннейшая фантастика…
Россия по-прежнему в летальной форме больна смутой и безвременьем. Все так же, как нож к горлу, стоит вопрос: что мы – страна или территория, государство или отчий дом для всех, кто возводил его стены? Кто мы для власть имущих, не имущих не стыда, ни совести, но алчущих благ власти, – великий народ, достойный великой судьбы, или электоральное быдло, лишенное право на будущее?
О.Маркеев "Неучтенный фактор"
Когти Орла
Машина, переваливаясь в разбитой колее, медленно ползла к выезду из поселка.
Гаврилов приспустил стекло, выбросил окурок.
– Настоящий снег скоро пойдет, – сказал он, потянув носом. – Уже снегом пахнет. Скорее бы, надоела слякоть.
Максимов промолчал. Впереди по дорожке шел старик, волоча скрипучую тележку. Из проулка выскочили двое подростков, бросились через пути к платформе. Судя по скопившемуся на ней дачному люду, вот-вот должна была подойти электричка.
Гаврилов увеличил скорость, скрипнув мокрым песком под колесами, выкатил «Ауди» на дощатый помост переезда. С прерывистым перезвоном опустился шлагбаум, красные огоньки замигали прямо перед бампером.
– Кто не успел, тот опоздал, – усмехнулся Гаврилов, дернув ручной тормоз.Кстати, что это на тебя так Кротов пялился?
«Ему надо знать, на кого я работаю: на себя или в паре с кем-то из дачников, – подумал Максимов. – Сколько тревоги в голосе! Кротов, черт старый, так перенервничал, что потерял контроль над собой. Так пялил на меня глаза, что Гаврилов сразу же насторожился. По-моему, там все уже поняли: игра сделана, на днях потушат свет и вынесут трупы».
– Он не на меня пялился, а на костюм, – как можно небрежнее сказал Максимов. – Кротов же у нас денди старой закваски, вот и распереживался.
– А неплохой костюмчик я тебе подогнал, да?
– Спецодежда она и есть спецодежда.
– Ну, тебе не угодишь! – сыграл возмущение Гаврилов.
Максимов сел боком, чтобы было лучше видно лицо Гаврилова, и задал давно подготовленный вопрос:
– Никита Вячеславович, я должен его грохнуть?
– Кого? – вскинул брови Гаврилов.
– Казачка.
– С ума сошел?!
– А на кой черт я туда еду?
Гаврилов задохнулся от возмущения, потом ткнул острым пальцем Максимова в плечо.
– Ты... Ты урод, Максим! – Гаврилов болезненно поморщился. – Я уже проклял день, когда с тобой связался. Запомни, душегуб, еще раз достанешь ствол без приказа, оторву руки!
Максимов посмотрел ему в глаза, и Гаврилов невольно отдернул руку.
Мимо пронеслась московская электричка, завыли тормоза, поезд замер у полупустой платформы. Шлагбаум не подняли, а на противоположной стороне платформы толпа дачников пришла в движение: приближалась электричка на Москву.
– Будем считать, что я не понял приказа. – Максимов не спускал глаз с лица Гаврилова. – Поясните, а то выйдет, как вчера.
Намек был слишком прозрачным, Гаврилов не мог не понять. Судя по красным пятнам, выступившим на скулах, вчерашние неприятности еще не забылись.
– Для бестолковых поясняю. Сопровождаешь казачка и его телку на тусовку.
Крутишься вокруг них весь вечер. Потом сопровождаешь до дома. Возвращаешься на дачу. Все.
– А если его убивать начнут?
– Сегодня не начнут, можешь мне верить.
– А завтра?
– Завтра ты получишь командировочные в фирме «Рус-Ин» и полетишь в Стокгольм.
Максимов кивнул, достал сигарету, прикурил, выдохнув струю дыма в лобовое стекло. Прищурившись, следил за голубоватыми водоворотиками дыма, стекающими по панели к полу.
– Самые тяжелые дни в Абхазии были перед зарплатой, – начал он тихо, словно самому себе. – Обычные бои – ерунда. Там опасность всегда спереди. А вот перед зарплатой надо крутить головой на триста шестьдесят градусов. Потому что бухгалтерия экономию любит. Получишь пулю в спину, на тебе и сэкономят зарплату. Обидно будет до чертиков, а ничего не поделаешь. Ведь, как учил верный ленинец Леня Брежнев, «экономика должна быть экономной».
– Не понял? – Гаврилов насторожился.
– Я потому и жив до сих пор, что за неделю до окончательного расчета начинаю крутить головой.
– Не доверяешь, значит.
– Извините, Никита Вячеславович, нет. На мне висит энное количество миллионов. И пока они лежат на счету в Стокгольме, я сплю спокойно. Но неужели я такой дурак, что, как бобик, по первому свистку принесу их в зубах?
– Без тебя снимем.
– Ага! Кротова туда повезете. – Максимов усмехнулся. – Только он не я, все ходы-выходы в том мире знает, хоть в кандалах его в банк введите, он все равно уйдет. И деньги с собой унесет.
С воем пронеслась, набирая ход, электричка на Москву. Гаврилов, едва дождавшись, когда поднимется шлагбаум, сорвал машину с места.
– Полегче! – Максимов ухватился за ремень. – Живой сейф, можно сказать, везете.
Гаврилов вырулил на шоссе, вдавил педаль газа, покусывая губы, следил за стрелкой спидометра, подбирающейся к отметке в сто километров.
– Ладно, говори, чего ты хочешь? – Он откинулся на подголовник кресла, скосив глаза на Максимова.
– Первое, на кой черт я еду на эту тусовку?
– На тебя хочет посмотреть один человек.
– Куратор операции? – уточнил Максимов. – Только не делай круглые глаза!
Хватит играть в крутого босса. Банк твоему агентству на фиг не уперся. Тем более, не по зубам.
– Да, куратор, – выдохнул Гаврилов. Максимов отметил, что красные пятна спали, теперь лицо Гаврилова сделалось синюшно-бледным.
"Ох, как его корежит! – мысленно усмехнулся Максимов. – Сболтнул от страха.
А что оставалось делать? Хватило ума сообразить, только стоит сказать, что надо кончить «Казачка», как я выскочу из машины, оставив в ней гавриловский труп.
Убить «Казачка» означает поставить точку в игре и повязать концы на себя. А концы сейчас начнут рубить с молодецким хряком, только кровавые брызги полетят".
– Контакта там не будет. Он посмотрит на тебя, и все, – продолжил Гаврилов. – Он всегда так делает. Понравишься – сделает предложение. Но не сегодня. Через пару дней.
– А смысл какой?
– Как какой? – удивился Гаврилов. – Надо договориться, на каких условиях ты передаешь деньги со счета. И как с тобой дружить дальше. – Он покрутил головой. – Жук ты еще тот. К тому же душегуб отмороженный. Но работать умеешь. А ни я, ни куратор зря такими кадрами не разбрасываемся.
– Правильно, – кивнул Максимов. – Кадры – не массы, поэтому и решают все.
Он уже давно заметил в зеркало заднего вида прилипший к хвосту черный «форд». Гаврилов стал сбавлять газ, «форд» сделал то же самое. Впереди у обочины был припаркован джип. Гаврилов принял в правый ряд, убрал ногу с педали, машина накатом пошла прямо к джипу, из которого, завидев приближающуюся «Ауди», выскочили двое.
– Гаврилов, – прошептал Максимов.
– А?
– Не шали – Ствол пистолета уперся в бок Гаврилову.
Тот дрогнул всем телом и нажал на тормоз. «Форд» мигнул фарами и замер сзади, метрах в трех.
«Пулю в бок Гаврилову, кувырком из машины, двумя выстрелами снять тех, у джипа. Потом пулю в салон „форда“, вторую в радиатор. Назад в машину, выбрасываю Гаврилу, пулю на добивание, захлопнуть дверь – и по газам. Дай бог, оторвусь», – пронеслось в голове. Тело уже приняло приказ и собралось для рывка из машины, усилием воли он расслабил палец, лежащий на спусковом крючке пистолета.
– Гаврилов, у меня нет ни фирмы, ни семьи, ни дома. Даже кошки плешивой нет, – скороговоркой прошептал Максимов. – А у тебя есть все. Умирать тебе будет больнее и обиднее.
– С ума сошел, убери ствол!
– Это что за фокусы? – Максимов кивнул на стоящих у джипа.
Гаврилов набрал полные легкие воздуха, выдохнул, закатив глаза в потолок.
– Это, душегуб, твоя машина, – медленно закипая, произнес он. – На ней поедешь к «Казачку». Не пехом же к нему переть! А телка его в свой «мере» тебя не пустит, понял?!
– Понял. – Максимов спрятал пистолет в рукав. – Предупреждать надо. Он взялся за ручку двери.
– Я не прощаюсь, Никита Вячеславович.
– Блин, глаза бы мои тебя не видели! – прошипел Гаврилов.
– Про кошку и все остальное остается в силе. Терять мне нечего. Если меня разозлить и не убить сразу, остановить будет сложно. Найду и оторву голову.
– Угрожаешь? – нехорошо усмехнулся Гаврилов.
– Предупреждаю. А в Стокгольм я должен прибыть живым. Запомните и передайте куратору. Конечно, проще отрубить мне руки. Но, боюсь, на тамошних банкиров это произведет неизгладимое впечатление. Представляете, входите в банк и достаете из кейса мои синие ладошки? – Максимов рассмеялся и толкнул плечом дверь.
В джипе он стер нервную испарину с висков. Посмотрел на себя в зеркальце.
В глазах, окруженных темными тенями, притаилась тревога.
«Решили поиграть в кошки-мышки? Поиграем! Куратор операции, конечно, приманка хорошая. Очень хочется на него взглянуть. Но если куратор не дурак, а он не дурак, если так долго держался в тени, то он будет последним, кого ты увидишь на этом свете». – Он суеверно сжал кулак. На секунду возникло желание выхватить пистолет и разом решить все проблемы. На дороге остались бы трупы Гаврилова и его людей. Через полчаса максимум он был бы уже в надежном укрытии Ордена. Живой.
Но его приучили к мысли, что ты живешь за счет тех, кто погиб, прикрывая тебя. Они, держась до последнего, выигрывали минуты, часы, возможно, годы твоей жизни. И если пришел твой черед тянуть время, отвлекая огонь на себя, надо это делать. Забыть об инстинкте самосохранения и умирать как можно медленнее, цепляться за жизнь, чтобы жил тот, кому предстояло довести операцию до конца.
Сейчас он был уверен, что знает этого человека. Все время он был рядом.
Именно ему Орден поручил самую сложную часть работы.
«Соберись, Макс, – приказал он себе. – Делай то, что от тебя требуется, и ни о чем не думай. – Повернул ключ зажигания, под капотом ожил мотор. – Еще рано прыгать за флажки».
«А уди» Гаврилова, бибикнув сигналом, на медленном ходу прокатила мимо.
Максимов пристроился следом.
Цель оправдывает средства
Сопроводив машину Максимова по Рублевскому шоссе до отвилки, ведущей к особняку «Казачка», Гаврилов развернулся и погнал «Ауди» к Можайскому шоссе.
Люди Самвела Сигуа ждали в невзрачном пикапе у ограды Кунцевского рынка.
Гаврилов заглянул внутрь салона, в нос ударил острый запах армейской формы. Все семеро были в полувоенной форме: камуфляжные куртки, темные штаны и высокие бутсы.
«Моджахеды, твою мать!» – подумал Гаврилов, переводя взгляд с одного заросшего до синевы лица на другое.
– Кто старший?
– Я, – сказал самый широкий в плечах, на груди в разрезе распахнувшейся куртки блеснул золотой полумесяц; – Исмаил зовут.
– Оружие с вами?
– Зачем? – Исмаил пожал плечами – Электричкой привезут.
– Правильно. Приказ прост: берете дачу под охрану. При нападении гасите все вокруг. Людей на даче не трогать. Кроме этого. – Гаврилов протянул фотографию Максимова. – Его ликвидировать. Вряд ли он там появится, но на всякий случай запомните. Как увидите, стреляйте без разговора.
Исмаил всмотрелся в лицо на фотографии, покачал головой и, сказав что-то своим людям на незнакомом Гаврилову языке, вернул снимок.
//-- * * * --//
Гаврилов сопроводил пикап до Одинцовского поста ГАИ – дальше до дачи люди Самвела могли добраться без особых приключений. Развернулся и медленно поехал назад в Москву.
На город опускались по-зимнему ранние сумерки. Встречные машины слепили фарами.
Он вставил кассету в магнитофон, до максимума увеличил громкость.
Высоцкий пел про охоту на волков. От рвущего звука струн, от захлебывающегося в хрипе голоса по телу пошли мурашки.
До того, когда на него самого пойдет охота, остались считанные часы. Но Гаврилов был уверен, что успеет перепрыгнуть через флажки и уйти, заметая следы. Пути отхода готовил заранее. Главное, не начать метаться, привлекая к себе внимание. Главное – не дать понять охотникам, что почуял близкую травлю.
Тем неожиданней будет для них рывок за флажки.
Старые дела
Из всех, с кем свела его служба, Гаврилов с уважением вспоминал лишь своего первого начальника отдела и учителя полковника Самсонова. Циник был невероятный. Возможно, только благодаря этому ушел на пенсию в полном физическом и умственном здравии. Первое самостоятельное задание, которое получил от него Гаврилов, к прямым служебным обязанностям отношения не имело.
Нужно было пойти в Елисеевский гастроном и кровь из носу добыть двадцать коробок конфет – по одной на каждого опера в отделе.
Гаврилов шел по тогда еще не переименованной улице Горького, запруженной толпой, лихорадочно скупающей все подряд, – до очередной годовщины Великого Октября оставалось пять дней – и вспоминал все, чему его еще недавно учили в Высшей школе КГБ. Подобной ситуации чекистская наука не предусматривала. Но Самсонову на это было глубоко наплевать. Он пообещал за невыполнение распоряжения сослать лопоухого опера набираться жизненного, а не книжного опыта в дыру, где из торговых точек есть только провонявший селедкой и хозяйственным мылом сельмаг. Угрозу эту исполнить было проще простого: Гаврилов был взят в отдел с испытательным сроком, стоило только написать в характеристике «не способен к оперативной работе», и на карьере можно ставить крест.
Гаврилов потолкался у прилавков и обреченно вздохнул. Хрущевский коммунизм так и не наступил, а брежневский развитой социализм уже приказал долго жить.
Страна жила в царстве тотального дефицита, о котором классики марксизма-ленинизма почему-то в своих собраниях сочинений не написали ни строчки. А было бы неплохо у них узнать, по какой это политэкономической теории полагается использовать склад магазина под хранилище этого самого дефицита.
Задавать глупые вопросы было некому, все, красные от возбуждения, в съезжающих на глаза шапках приступом брали отделы, в которые «что-то выбросили». Гаврилов, собрав все остатки мужества, с трудом протиснулся к служебному входу.
Он сделал строгое лицо и сунул под нос первому попавшемуся в коридорном полумраке красные корочки удостоверения. Грузчик от неожиданности дрогнул испитым лицом, потом, приглядевшись получше к золотому тиснению буковок, махнул рукой куда-то в темноту и просипел: «Это не ко мне. Это к Зоиванне». И поволок дальше свиную тушу, тащил прямо по грязному, как асфальт улицы Горького, полу.
«Зоиванна», которую, побродив по коридорам, наконец нашел Гаврилов, оказалась знойной женщиной бальзаковского возраста. Он так и вошел в ее кабинет, держа в вытянутой руке удостоверение. Она лишь кивнула высоким блондинистым начесом и продолжила крыть матом двух понуро повесивших голову здоровяков, судя по перемазанным кровью халатам – мясников.
– Так, красавчик, тебе чего? – спросила она, переводя дух после особо витиеватой фразы.
– Организуйте двадцать коробок «Ассорти», – как мог твердо сказал Гаврилов.
«Зоиванна» неожиданно заржала, как любимый хонь Буденного перед парадом, и напрочь заглушила вторивших ей мясников. После этого она долго вытирала слезы и еще дольше восстанавливала макияж, для чего завалила стол разномастными коробочками французской косметики.
– Ну ты дал, красавчик! – Она тяжело вздохнула, отчего огромные груди угрожающе приподнялись над краем декольте. – Так и в гроб недолго. Юрка Никулин, что ли, прислал?
Сказать, что прислал полковник Самсонов, значило вызвать новый приступ истерического гогота, это Гаврилов уже понял.
– Пару слов с глазу на глаз. – Он замялся и добавил:
– Если можно.
Зоя Ивановна как-то странно на него посмотрела и одним кивком головы услала мясников вон. Достала из небрежно надорванной пачки «Мальборо» сигарету, прикурила от пьезозажигалки и медленно выдохнула дым через свернутые трубочкой губы прямо в Гаврилова.
– Я тебе, красавчик, сейчас все организую, – нехорошо усмехнувшись, сказала она. – Прямо отсюда поедешь служить... Куда тебя послать-то? Худой же, на Севере, того гляди, концы отдашь. Ай, пусть сами решают! – Она потянулась к трубке. – Что-то я не разглядела, ты из чьих соколиков будешь?
– Зоя Ивановна, вы не так поняли. – У Гаврилова по спине скользнула холодная капелька.
– Ты что, вчера родился?! – задохнулась от возмущения Зоя Ивановна, – Ты куда вломился, молокосос?! Ты в «Елисей», к Зое Ивановне вломился! Да те еще лет десять в продмаге Малаховки отовариваться положено! Сюда люди с лампасами без стука не входят. А ты, архаровец, с «ксивой» своей наперевес... Нет, таких лечить надо. Все, звоню! – Она сняла трубку, ткнула в диск густо накрашенным ногтем.
Спустя много лет Гаврилов не мог понять, какая сила подрубила его под коленки и опрокинула на пол. И куда вдруг испарился воспитанный в «Вышке» гонор от принадлежности к «элите нации», как втолковывал им начальник курса.
– Зоиванна, – прошептал он, едва сдержав слезы. Та с минуту смотрела на стоящего перед ней на коленях Гаврилова, потом нехотя положила трубку и вздохнула:
– И что мне с тобой, красавчик, делать? Шеф послал, да?
– Ага, – кивнул Гаврилов, сообразив, что самое страшное уже позади.
– Сука у тебя шеф. Давай и мы его куда-нибудь пошлем! – Глаза Зои Ивановны вспыхнули огнем оскорбленного чувства материнства.
«А ведь пошлет же, стерва! Один звонок – и Самсонов ловит китайских шпионов где-нибудь в Благовещенске», – подумал Гаврилов и отчаянно замотал головой.
– Как хочешь. Я думала, ты умнее. – Зоя Ивановна сразу же потеряла к нему всякий интерес. Что-то быстро черкнула на клочке бумаги. – Отнесешь в третий цех. Тридцать коробок. Деньги в кассу.
Третий цех оказался полуподвалом, доверху забитым картонными коробками.
Гаврилов напряг все знание английского, но большей части надписей разобрать не смог.
– Какие брать-то будешь? – спросила кладовщица, перехватив ошалелый взгляд Гаврилова, блуждающий по штабелям коробок.
– Самые лучшие, – нашелся Гаврилов.
Второй урок последовал сразу же после ноябрьских праздников. Взяли малохольного скрипача-диссидента. Арест был давно согласован, парень продолжал пиликать в филармонии и травить антисоветчину на кухне и не ведал, что только высшие политические соображения – «не давать повода вражеской пропаганде очернить светлый праздник советского народа» – позволили ему посидеть с друзьями за праздничным столом. Самсонов, лично руководивший обыском и проведший первый допрос, вызвал Гаврилова и сказал, смачно, как грузчик после трудового подвига, растягивая папиросу: «Молодой, спать тебе еще рано. Свези клиента в Лефортово».
Именно в тот вечер Гаврилов испытал тот высший пик блаженства, когда на одном вдохе познаешь все тайны бытия. Даже первый опыт узнавания и наслаждения женским телом не шел ни в какое сравнение. Чувство было намного острее, пьянило своей запредельностью.
Всю дорогу он поглядывал в зеркало на зажатого между двумя операми скрипача. При аресте и на допросе он еще более-менее держался, а тут расклеивался с каждой минутой. Гаврилов ждал, что вот-вот из черных навыкате глаз брызнут слезы. Но скрипач только кусал губы. А когда вздрогнули железные ворота Лефортовской тюрьмы и медленно поползли в сторону, открывая проезд машине, Гаврилов как по наитию развернулся на переднем сиденье и заглянул в лицо скрипача. И ошалел.
Оно медленно наливалось мертвенной бледностью. Это уже была маска, на которой еще жили глаза и тонко-тонко, как у птенца, дрожали веки. Не было избалованного поклонницами скрипача, не было любимца семьи и дежурного остряка диссидентских сходок. Был труп с окостеневшим лицом. Прошлое для него уже умерло, а будущего не будет никогда.
«Нет ада и врат, ведущих в него. Нет бездны и геенны огненной. Выдумали это все те, перед кем распахивались железные ворота темниц. Лишь им, умершим на пороге и до конца земных дней так и не воскресшим, людская молва обязана страшными сказками об аде. Только так никто и не понял этих мертвых пророков: ад – он всегда рядом, и врата его всегда открыты». – Мысль, ворвавшаяся в сознание, была настолько чуждой Гаврилову, что он невольно вздрогнул.
И вслед за этим знанием, обжегшим мозг, откуда-то изнутри поднялась теплая, вязкая волна удовольствия, Гаврилов рефлекторно сжал колени, вдруг захотелось рассмеяться, плюнуть в это мертвое лицо. Он не знал, откуда это в нем. Еле сдержался, отвернулся, развалился в кресле и закрыл глаза, пьяный от неведомого ранее чувства превосходства над униженным до последней черты человеком.
Самое странное, что Самсонов в тот вечер не ушел домой, дождался Гаврилова. Вполуха выслушав доклад, он молча кивнул на свободный стул, достал из-под стола початую бутылку коньяка. Гаврилов испуганно оглянулся на дверь. В коридорах управления было непривычно тихо. В кабинете горела только настольная лампа, освещая угол стола с одиноко белеющим листом бумаги.
– Сядь, молодой, не дергайся. – Самсонов небрежно плеснул коньяк в стаканы, повозился в ящике и выложил на стол коробку «Ассорти», тех самых, через унижение добытых Гавриловым. – По твоему очумелому виду я понял, что урок пошел в прок, так? – Гаврилов кивнул. – Я подписал твою характеристику. Работать ты у нас будешь. Больших звезд не гарантирую, но работать ты сможешь. – Он медленно высосал из стакана коричневую влагу, бросил в рот конфету. – Скажи честно, сладко было?
– Да, – кивнул Гаврилов, сразу же поняв, какую невыносимую сладость имеет в виду Самсонов.
– То-то, салага! Теперь я за тебя спокоен. Теперь ты дважды привитый. Как щенок, – хохотнул Самсонов, сверкнув хитрыми кабаньими глазками. По красному одутловатому лицу было ясно, что половину бутылки он высосал в гордом одиночестве. – Можно тебя и на охоту брать, не боясь, что подцепишь какую-нибудь заразу. – Он бросил в рот еще одну конфету. – Жаль, что тебе для первого раза попался этот консерваторский педрила, а не замминистра хотя бы. Вот тогда бы ты еще лучше понял, что от всесильной Зоиванны до дерьма лагерного лишь один шаг.
– Он со значением посмотрел на притихшего Гаврилова. – Они жизнь превратили в сплошной праздник. Но праздник, заметь, как ни крути, всегда на нашей улице. На Лубянке. Кстати, с праздником тебя, Гаврилов. – Он чокнулся своим пустым стаканом с еще полным гавриловским. – С днем рождения, опер!
Самсонов оказался прав, через семь лет Гаврилов со злорадством прочитал об аресте директора Елисеевского гастронома. Андропов, придя, наконец-то, к власти, как капитан на тонущем судне, для наведения элементарного порядка приказал показательно вздернуть на рее первого попавшегося. Директора под улюлюканье толпы приговорили к расстрелу. И вообще, недолгое андроповское правление Гаврилов вспоминал как непрекращающийся праздник – один вид красных корочек валил на колени любого.
Неприкасаемые
Гаврилов был так поглощен воспоминаниями, что едва успел среагировать на подрезавший его машину тупорылый «форд». Красные габариты были у самого бампера, когда он успел вырулить вправо, вспугнув маршрутное такси. Сзади кто-то отчаянно засигналил, и Гаврилов до отказа вдавил педаль в пол, старясь побыстрее уйти от опасного места. Можайское шоссе в этот вечерний час было запружено машинами, хлещущими друг друга по бокам холодной жижей, вылетающей из-под колес.
Так на полной скорости, время от времени ныряя в крайний левый ряд, он и пролетел ярко освещенные окна китайского ресторанчика, где обычно стояла машина ГАИ, едва расслышав трель милицейского свистка. Послушно принял к обочине и даже вежливо сдал задом, подрулив прямо к насупившемуся гаишнику.
Дел было на одну минуту. Он уже достал из нагрудного кармана удостоверение внештатного сотрудника Службы, еще раз помянув барскую щедрость Подседерцева.
Машинально отметил, что он не единственный, кого тормознули гаишники. Вдоль обочины выстроились еще три машины, две иномарки и желтый газовский фургон.
Водители, переминаясь с ноги на ногу, в меру таланта и опыта разыгрывали сценку «Да не виноват я, товарищ сержант».
Гаврилов приспустил стекло, но выходить из машины не стал. Знал, что эта пришедшая из-за границы мода доводит гаишников до белого каления, но с таким удостоверением можно ничего не бояться.
Гаишник поправил на груди белый ремень и подошел к машине.
– Старшина Петренко. – Он небрежно козырнул. Выражение его лица, красного от холодного ветра, ничего хорошего не обещало. Гаврилов отметил, какие невыразительные у него глаза, как две стальные пуговицы. – Документы – пожалуйста.
– Я спешу, старшина! – Гаврилов высунул в окно полураскрытое удостоверение.
– А это что у вас там? – Старшина указал жезлом в салон.
– Где? – Гаврилов невольно повернул голову. Старшина ткнул жезлом ему в плечо, Гаврилов вздрогнул всем телом, до хруста закинул голову, но крика не получилось, из горла с кашлем вылетели белые хлопья пены.
Гаишник распахнул дверь, перевалил Гаврилова на соседнее сиденье и сам сел за руль. Сзади дружно захлопали двери машин. И «гаишники», и «водители» занимали свои места.
//-- * * * --//
Он пришел в себя от нестерпимого жжения в левой руке. Первое, что увидел, были глаза. Напрочь лишенные какого-либо выражения, словно два стальных шарика.
Гаврилов рванулся, но тут же застонал от боли.
– Сиди спокойно. От электрошока еще никто не умирал, – спокойно сказал тот, кого Гаврилов запомнил в форме старшины ГАИ.
Гаврилов осмотрелся. Неизвестно как он оказался внутри фургона и намертво прикрученным кожаными ремнями к креслу. В кресле напротив сидел успевший переодеться в черные джинсы и свитер «старшина». В фургоне еще кто-то был, но Гаврилов разглядеть не смог. Мощный фонарь бил прямо в лицо.
На банальных беспределыциков похитители похожи не были. Да и сняли его профессионально. Странно, но удостоверение не произвело на них никакого впечатления. Даже очень странно, круче «ксивы» в России просто не существовало.
– Эй, отмороженные, а вам не кажется, что вы нашли приключения на свою задницу? – Гаврилов пошевелил кистями рук, пытаясь ослабить ремни-За меня же отвечать придется.
«Старшина» с минуту молча разглядывал Гаврилова, потом резко выбросил руку. Острый, твердый, как гвоздь, палец впился в мякоть под правой ключицей.
Гаврилов изогнулся от боли, кто-то стоявший за спиной широкой ладонью закрыл ему рот.
«Старшина» опасной бритвой вспорол рукав гавриловской куртки до самого локтя. Гаврилов вытаращил глаза, пытаясь разглядеть, что будет дальше. Тонко пискнул, когда лезвие, вспоров рубашку, холодом царапнуло по коже. Из-за спины свесилась рука со шприцем. Гаврилов что было сил уперся ногами в пол, выгнулся дугой. «Старшина» небрежно ткнул его кулаком в живот. Гаврилов сипло выдохнул и согнулся от боли, насколько позволили ремни.
Прямо перед глазами увидел шприц, уткнувшийся стальным жалом в вену. В стеклянном цилиндрике бурые водоворотики крови смешивались с прозрачной жидкостью. Укол «старшина» делал профессионально.
– С ума сошли, гады? – прошептал Гаврилов.
Руку со рта убрали, но кричать он не рискнул.
«Старшина» передал кому-то в темноту использованный шприц, достал из кармана часы на цепочке, щелкнул крышкой.
– У тебя есть две минуты подумать. – Голос у него был такой же невыразительный, как и глаза. – Потом начнет действовать препарат, и станет больно. Очень больно. Почувствуешь, как от жара плавятся нервы и мышцы отслаиваются от костей. Будешь врать или в молчанку играть, введу еще дозу.
– Что вам надо, сволочи?! – Гаврилов уже почувствовал первый удар жара, показалось, кровь превратилась в кипяток, и сердце теперь гонит по венам обжигающие струи.
– Все о Подседерцеве, Самвеле Сигуа, Максимове и Журавлеве, – как автомат произнес «старшина», уставившись своими стальными глазами в мокрое от пота лицо Гаврилова.
Ад оказался рядом слишком неожиданно, не было мучительного ожидания, бессонницы, требовательного звонка в дверь. Не было медленно распахивающихся створок ворот. Он еще не умер, еще отчетливо помнил жизнь, но уже необратимо проваливался в бездну. И геенна огненная, растекаясь по венам, уже жгла изнутри взмокшее от боли и страха тело.
«Конец! Это не проверка Подседерцева... Это чужие. Долго выжидали, а в оборот взяли в самом конце. И „жучок“ они в машину сунули, они, а не Подседерцев! Суки, вывернут же наизнанку, но своего добьются». – Гаврилов прислушался к себе и вдруг понял, что можно не играть в героя, ни сил, не желания сопротивляться не было, он уже сломался, его сделали.
По ожившим глазам «старшины», смотревшим теперь с нескрываемым интересом, понял, что сейчас его собственное лицо мертвеет, как у того скрипача перед воротами Лефортова.
Он знал, что по его заострившемуся лицу, уже ставшему безжизненной маской, крупными градинами текут слезы, смешиваясь с липким потом. Живот свело от спазма, Гаврилов машинально сдвинул колени, не удержался, да и не хотел сдерживаться, и тонко, по-бабьи завыл.
Неприкасаемые
С простыми людьми работать проще. С агентурой из дворников лучше всего встречаться в пивной. Интеллигента-технаря сам бог велел окучивать поближе к библиотеке. Собачника – на собачьей площадке. Если напряг с конспиративной квартирой, снятой в многоэтажке, можно посидеть в парке на лавочке, простой человек не обидится. А где тихо и неспешно побеседовать с людьми непростыми, обремененными связями в элитных кругах и привыкшими к тонкому обхождению? Не в кабак же его тащить, тем более что у него и там, наверняка, все знакомые – от бармена до последней шлюхи. «Коронные» агенты, поставляющие уникальную информацию из высших сфер, требуют, как диковинные оранжерейные цветы, особой атмосферы и микроклимата.
На контакте у Подседерцева были два таких агента. Кое-кто в службе имел и больше. Сам собой возник вопрос: где с ними работать. От идеи закрытого клуба отказались сразу, денег не напасешься. Как всегда, выручил случай.
На таможне погорел мало кому известный галерейщик. Ему бы, глупому, сначала стать купцом первой гильдии, как Третьяков, а потом уже открывать галерею. А он все сделал с точностью до наоборот. Пришлось крутиться, связываться с «черным налом», лебезить перед крупными клиентами, трястись от страха перед перекачанными «братками», из всей живописи больше всего ценившими портреты американских президентов на соответствующих купюрах, играть на самовлюбленности художников и при этом безбожно их обсчитывать. Немудрено, что в его багаже бдительная таможня обнаружила пять тысяч незадекларированных долларов и колье старинной работы – жить-то как-то надо.
Эту историю Подседерцев услышал на выставке, куда его затащила жена, питающая слабость к творческой среде.
Украшением выставки было печальное лицо галерейщика Никодимова. Он с достоинством принимал сочувственные рукопожатия, хмурил лоб и тяжело вздыхал.
Всклокоченная бородка и мировая скорбь в глубоко посаженных глазах делали его похожим на Солженицина во время нудных телепроповедей.
Подседерцев обратил внимание, что Никодимов все ближе и ближе смещается к столику, за которым блудливого вида девица из неистребимого племени «подруг художника» разливала сухое вино в пластиковые стаканчики. Что последует после того, как согбенная фигура Никодимова нарисуется на расстоянии вытянутой руки от столика, Подседерцев примерно представлял и решил не тратить времени зря.
Пока гости сосредоточенно разглядывали голых девиц, шлепающих босыми пятками по паркету в неком подобии вальса, и пытались найти сокровенные знаки в разноцветных разводах краски, заляпавших тела натурщиц (это действо назвали «боди-арт», хотя, если честно, кроме доступного нескромным взглядам женского «боди» присутствующих больше ничего не интересовало), Подседерцев взял под локоток Никодимова и увел в дальний угол зала. Там, под некой абстракцией из мутно-зеленых и. оранжевых пятен, и состоялась их приватная беседа. Через два дня мечта идиота обрела реальные контуры.
Прежде всего одним звонком в Таможенный комитет дело Никодимова из злостной контрабанды было переквалифицировано в нарушение таможенных правил.
Штраф заплатил кое-чем обязанный Подседерцеву предприниматель. Он же снял двухкомнатную квартиру в «сталинском» доме. После косметического ремонта на стенах развесили картины, оптом скупаемые Никодимовым у пока никому не известных художников. Теперь квартира на последнем этаже высотки получила звучное наименование «Салон Петра Никодимова», она же в секретных документах Службы фигурировала под кодовым обозначением «Прадо», в честь известного музея в Испании.
В квартире постоянно находилась дочка одного из сотрудников Подседерцева, получающая зарплату у Никодимова. В ее обязанности входило регулярно появляться на работе к десяти утра и закрывать двери в семь вечера. Категорически запрещалось трепаться по телефону больше получаса и приводить в салон знакомых обоего пола. Никодимова же предупредили, что при малейшей попытке подкатить к сотруднице и использовать служебное положение и свободное помещение в интимных целях его ждет кастрация без наркоза.
Но ему было не до этого. Никодимов воспрянул духом и затрепетал крылышками. Гаврилов, не откладывая в долгий ящик, прихватив с собой вооруженных автоматами охранников, встретился с прежней «крышей» Никодимова и вежливо объяснил, что в их услугах неизвестный меценат, прикормивший галерейщика, больше не нуждается. Осмелев и даже временно бросив пить, Никодимов развил такую бурную деятельность, что упитанные клиенты косяком пошли в салон, безропотно меняя классическую зелено-черную графику производства Казначейства США на модерновую живопись русских самородков. Даже предприниматель, добровольно-принудительно повесивший на шею ярмо мецената, повеселел. Усвоивший азы российской предпринимательской культуры, Никодимов регулярно приносил ему пухлый конверт с долларовым процентом от выручки.
О том, что салон нашпигован спецтехникой, никто не знал. Солидные дяди, выходящие из лифта, так примелькались, что вычислить, кто из них пришел по приглашению Никодимова, а кто – по вызову Подседерцева, было невозможно. Чтобы не запутаться, «своих» Служба приводила по нечетным дням. Если требовалось срочно встретиться с агентурой, не страдающие комплексами опера, играющие в сотрудников предпринимателя, посылали Никодимова «погулять на свежем воздухе», безбожно ломая ему график встреч с клиентурой.
Сегодня Подседерцев поступил именно так. Никодимов, узнав, что салон на вечер нужен «предпринимателю» для приватной беседы с партнером, только посопел в трубку. Дочка сотрудника, осоловевшая от безделья, радостно пискнула, узнав, что ее отпускают раньше положенного. Исчезла через минуту, оставив за собой шлейф французских духов, видно, и ей кое-что перепадало от богатеньких дяденек Никодимова.
Оставшись один, Подседерцев отключил всю прослушивающую и фотографирующую аппаратуру, проверил запасной выход, за дверью стоял опер, его он отослал в машину. Ни электронных, ни живых глаз и ушей в этот вечер быть не должно.
Было что-то странное в предстоящей встрече. Днем к нему в кабинет вошел сотрудник Управления делами, вежливый пожилой человек, доставшийся новым хозяевам Кремля в наследство от аппарата ЦК. Он никогда ничем не выделялся, в крупных подковерных сражениях, насколько знал Подседерцев, не участвовал, тихо и добросовестно «тянул свой участок работы», как выражались его прежние работодатели. На пенсию он давно уже наработал, может, поэтому им и решили сыграть. Он передал просьбу о срочной встрече от некого бывшего сотрудника ЦК, желающего проинформировать Службу о деле государственной важности. От себя лично, от имени просителя и серьезных людей, готовых подтвердить это письменно или устно, тихий сотрудник гарантировал полную серьезность просьбы и надежность неизвестного заявителя.
Подседерцев сделал было кислую мину, срочно выстраивая фразу вежливого посыла куда подальше: времени было в обрез, ко вторнику требовалось подготовить отчет об операции. Но услышав: «Вы его могли видеть на Ленинградском шоссе, дом 41», – понял, дело серьезное. Тренированная память тут же выдала справку – в этом доме посаженный «под колпак» Белов встречался с неустановленными личностями. Такие пересечения никогда не бывают случайны. Его мягко ставили в известность о степени осведомленности, позволяющей не просить, а требовать встречи.
Проводив ветерана аппаратной работы до дверей, – старик наверняка прямо от него пошлепал в кадры, подавать заявление об увольнении, свое дело сделал, можно и на покой, – Подседерцев запросил данные наружного наблюдения. «Наружка» снимала всех, входивших и выходивших из дома, пока в нем находился Белов. Он быстро нашел нужные фотографии: двое солидного вида мужчин шли к поджидающему их «вольво». В их фигурах не было затаенной неполноценности и суетливости «новых русских», по всему чувствовались солидность и неспешность, наработанные годами истинной власти.
Подседерцев от души выругался, влепив кулаком по холеным лицам на фотографии. Потом взял себя в руки, вызвал зама и четко и спокойно, как о давно решенном, отдал приказ:
– Подготовь «Прадо» для срочной встречи. Явка нужна мне лично. Если кто-то там крутится – гони в шею. Разбросай «наружку» вокруг дома. Второй бригадой «наружки» блокируй все подступы к Войковской. «Технарям» взять эфир на жесткий контроль. При малейшем признаке работы дистанционного слухового контроля – пеленговать и блокировать силами специальной группы. Хоть всех радиолюбителей с крыш посбрасывайте, мне все равно. Не дайте записать даже слова из «Прадо», ясно?
Зам вышел, и Подседерцев набрал номер телефона, оставленный ветераном ЦК.
– Приемная господина Салина, – раздался приятный женский голос.
– Здравствуйте, говорит Подседерцев из Службы Безопасности Президента.
– Минутку, соединяю!
«Господи! А ведь я даже не „прокачал“ этого Салина по оперативным учетам, вдруг с ужасом подумал Подседерцев. – Даже имени-отчества не знаю! Совсем голову потерял. – Он покосился на фотографии, все еще лежавшие на столе. – Интересно, кто из двоих он?»
– Назовите адрес и время, – раздалось в трубке.
В голосе за интеллигентной мягкостью сквозила жесткость привыкшего отдавать распоряжения.
– Космонавта Волкова, три, квартира сто семнадцать. «Салон Никодимова».
Через два часа.
– Хорошо, буду. И гудки отбоя.
//-- * * * --//
Подседерцев внес поднос с кофейным сервизов Девчонка перед уходом из салона, как учили, успела сварить кофе. Гость прибыл вовремя, минута в минуту.
Окинув взглядом посетителя, удобно расположившегося в кресле, Подседерцев сразу понял, v кем предстоит иметь дело. Наследственный партократ. Сейчас, как и на фотографиях, глаза гостя были спрятаны за дымчатыми стеклами. Очки были по старой цековской моде монументальные, в тяжелой роговой оправе.
– Слушаю вас. – Он поставил поднос на стол, сел, заглянул в лежащую на столе визитку.
– Салин Виктор Николаевич, – подсказал человек, сняв очки. – Ныне представляю фонд «Новая политика». – Он чуть улыбнулся. – Кстати, до сих пор так и не понял, что в политике может быть нового.
– Действительно, – усмехнулся в свою очередь Подседерцев, успев вскользь глянуть на настольные часы – ампир производства подмосковного кооператива, один из «щедевров» Никодимова.
– Да, не будем тратить время. – Салин успел перехватить его взгляд. – Рекомендатели у меня были надежные. Иначе я бы к вам не пришел, а вы бы меня не приняли. О моей прошлой работе информированы?
– Комитет партийногоконтроля. Последняядолжностьоперативно-ответственный по особо важным делам. – Подседерцев выложил на стол кулаки. – Надеюсь, не на работу пришли проситься?
– Упаси боже! – наигранно ужаснулся Салин. – С компрадорской-то властью, как изволят выражаться Зюганов и компания? Меня же ампиловские бабки подловят в темном углу и побьют. – Он согнал с лица улыбку. – Компроматом интересуетесь?
– Этого добра у меня – во! – Подседерцев взмахнул ладонью над головой.
– Зря. Компры много никогда не бывает. – Салин положил на стол папку.
Накрыл ее полной холеной ладонью. – Вот здесь материал на одного человечка.
Маленького, но жадного. Если помните скандал с АНТом, была такая аферка в девяностом году. Что это было, активный зондаж, тонкая провокация тогдашнего правительства, хамство почувствовавших свободу воришек, сейчас уже не важно.
Дело старое, быльем поросло.
– Пока не понял, в чем суть. – Подседерцев нахмурился. Он точно знал, что уж к пресловутому АНТу, первым в перестроечном бардаке наладившему оптовую торговлю бесхозными танками, он никакого отношения не имел и по тогдашнему рангу иметь не мог. Неумелая работа комитетских «коммерсантов» выжала скупую большевистскую слезу у тогдашнего премьера Рыжкова и вышибла из высоких Совминовских кресел пяток полковников КГБ. По сравнению с основными фигурантами разразившегося скандала, Подседерцев, руководивший тогда отделом в Аналитическом центре, был попросту никем.
– Все просто. Расследуя это дело, мы зацепили Гохран. Помните, попытка продать неограненные алмазики? Вот-вот. Вроде бы хищение или глупость, но под удар поставили договор с фирмой «Де Бирс». Ни одно правительство, будь то коммунисты или монархисты, не может себе позволить ссориться с людьми, контролирующими мировой рынок алмазов. За такое можно нарваться на неприятности в международном масштабе, Салин выждал, «считав» реакцию собеседника, удовлетворенно кивнул и продолжил:
– Пока стоял шум, некто, краешком повязанный в этом деле, получил в руки два мешочка с алмазами и небольшую шкатулку с побрякушками. Перед самым арестом этот некто Васильев успел спрятать присвоенное добро у своей любовницы. Бедняга умер в тюрьме и так и не узнал, что у него был помощник по интимной части.
Когда припекло, барышня быстренько сплавила камушки второму любовнику. Он, пользуясь служебным положением, вывез камушки в Швейцарию, где они, будем надеяться, и лежат до сих пор. Странно, но любовница, не дождавшись ареста, почему-то выпала из окна. Супостата мы вычислили, но с большим опозданием.
Маленькими людьми, как понимаете, не занимались и не занимаемся. А когда доселе незаметный человечек вдруг пошел в рост, сдуру же и не такое бывает, он сразу же попал в поле нашего зрения.
– И кто он? – не утерпел Подседерцев.
– Фамилия у него невыразительная. Плебейская, прямо скажу. Гаврилов. – Салин протер очки уголком галстука и водрузил их на нос. – Ныне директор сыскного агентства «Слово и Дело». Сразу же оговорюсь, что мы не успели к нему подойти вплотную. Беднягу окрутил некто Самвел Сигуа, вор в законе. Уточню – друг Гоги Осташвили.
– Ясно. Что еще есть? Выкладывайте. – Подседерцев по-бычьи наклонил голову.
– Давайте сразу поставим все точки над "i". – Салин погладил черную кожу папки. – Здесь убийственный компромат. На вас в том числе. И дело не в контакте с мелким воришкой Гавриловым. По сути дела, вас поимел, простите за резкость, плохо образованный уголовник Сигуа. Под угрозой операция государственного масштаба. Давайте смотреть с этой позиции, если вы не против. Именно – с государственной. То есть ничего личного и идеологического.
– Запись ведете? – быстро спросил Подседерцев.
– А вы? – парировал Салин.
– Нет.
– И я – нет. Есть шанс договориться, как считаете?
– Смотря о чем.
– О деньгах, о чем же еще! Остальное – детали.
– Давно знаете об операции?
– С самого начала. Засветились вы на интересе к Кротову. О Гаврилове, как я уже говорил, мы знали раньше. Можно было сразу щелкнуть вас по носу, но решили подождать. Оказалось, не зря. Выигрывает умеющий ждать, или вы не согласны?
– Вы всегда загребаете жар чужими руками? – усмехнулся Подседерцев.
Спрашивать, откуда такая информированность о секретных делах Службы, было просто глупо. Проиграл так проиграл.
– Обычно нет отбоя от желающих таскать для нас каштаны из огня, – в тон ему ответил Салин. – А вы мне нравитесь. Прекрасно просчитали ситуацию и не играете. Правильно, Борис Михайлович, у вас нет ни времени, ни единого шанса.
Придется договариваться.
– Условия?
– Для начала уточним, откуда идут деньги для режима Горца? – Салин задал вопрос тоном зануды-экзаменатора, уставшего от невнятной околесицы нерадивых студентов.
– Отовсюду понемногу. – Подседерцев пожал плечами. – Часть через банальный рэкет собирает диаспора. Кое-что вложил криминальный мир. Большую часть просто откачивают из финансовой системы страны через банки, подконтрольные чеченской группировке. Приторговывают нефтью и оружием...
– Создается впечатление, что я разговариваю не с высшим офицером СБП, два года сидевшим на этой проблеме, а с журналистом-недоучкой из «Московского комсомольца», – не скрывая раздражения, оборвал его Салин. – Вам разве не известно, что через три крупнейших банка в Чечню перекачали деньги боливийского наркокартеля? Вы разве не вычислили Осташвили, как ключевое звено в сети «отмыва» этих денег здесь, в Москве?
– Работа еще не закончена...
– Нет, Подседерцев! Ваша уже закончена. Дальше будет действовать наша Организация. Меня не интересуют воровские «общаки», рэкетирские и контрабандные копейки. Весь этот грязный ворох можете оставить себе. Организации нужен миллиард с небольшим, вложенный в «Чеченский проект» боливийскими наркобаронами. А за ними, да будет вам известно, стоит «Черный Орден СС», после падения рейха вложивший капиталы в наркобизнес. Вот откуда идут деньги.
Надеюсь, хоть теперь вы представляете, с кем решили померяться силами? – Салин понизил голос. – Итак, мы предоставляем канал для откачки денег Горца, номера счетов я вам дам. Прокрутим по счетам подконтрольных нам фирм так, что потом следов не найдешь. Себе оставляем две трети. Остальное тратьте, как хотите.
Будет чем отчитаться перед шефом. Не беспокойтесь, баланс сведем правильно, никто и не узнает, что вы принесли в клюве денег меньше, чем их было на самом деле. И не надо смотреть на меня волком. – Салин улыбнулся одними губами.Третья часть лучше, чем ничего, разве нет?
– А если я не согласен?
– Ваше право. – Салин пожал плечами. – Сейчас же демократия, каждый волен сходить с ума так, как ему хочется. Но вот незадача! – Салин скорбно вздохнул.Мы только что взяли Гаврилова. Носился по городу, как угорелый, еле поспевали.
А после его визита на известную вам дачу прищучили стервеца. Гаврилова вы знаете не хуже меня, и в то, что он уже раскололся, надеюсь, поверите без доказательств.
– Блефуете, Виктор Николаевич! – Подседерцев отвалился назад и скрестил руки на груди.
– Понимаю, понимаю. – Салин похлопал себя по карманам. – Вы же по воспитанию материалист. Верите только в осязаемое. Вот пощупайте. – Он наконец нашел, что искал. Небрежно бросил на стол красную книжечку удостоверения.
Подседерцев потянулся, раскрыл. С фотографии на него смотрело напряженно застывшее лицо Гаврилова.
– Удостоверение внештатного сотрудника Службы. Допустим, подлинное.
Допустим, Гаврилов его не терял. Что из этого следует?
– Уже забыли, что презумпция невиновности на служебные расследования не распространяется? – с нескрываемой иронией произнес Салин. – Это вам придется доказывать, что вы не верблюд. И не только своему шефу.
– Не понял, это намек или угроза?
– Понимайте, как хотите. – Салин налил себе кофе, сделал маленький глоток, покачал головой и отставил чашку. – От Гаврилова вам так просто не отмазаться.
Мне кажется, что сейчас он уже говорит под видеокамеру все, что знает. Само собой, не преминет упомянуть о снайпере.
– О каком еще снайпере?
– О том, что скоро выстрелит в Осташвили, поставив точку в этой обреченной на неудачу операции. Ведь Гога самой сутью операции обречен, я прав?
– Никакого снайпера я не подключал! – задохнулся от возмущения Подседерцев.
– Да? – Салин чуть дрогнул губами, обозначив улыбку. – Возможно, это инициатива Гаврилова. Или Самвела Сигуа.
– Или ваша, – вставил Подседерцев, уже успевший взять себя в руки.
– Возможно, моя, – с готовностью кивнул Салин. – Но Гаврилов скажет то, что ему велят. А мне хочется, чтобы снайпера наняли именно вы. Слишком уж логично получается. В такое легко поверят. Смерть Гоги Осташвили вызовет резонанс в определенных кругах. Версия о «руке спецслужб» возникнет первой. А люди имеют склонность верить в то, во что они хотят верить. Зачем же их разочаровывать? – теперь он уже не таясь широко улыбнулся.
– Чего вы добиваетесь?
– Только не служебного расследования и вашего увольнения «с волчьим билетом», упаси боже! В бюрократические игры давно не играю. Сейчас время дикое, требует новых подходов. – Салин согнал с губ улыбку. – Кассету с исповедью Гаврилова мы передадим скорбящим друзьям Осташвили. Что будет с Вами и вашей семьей, объяснять, надеюсь, не надо.
Подседерцев вцепился в подлокотник кресла так, что побелели ногти. Боль была дикой, казалось, в подушечки пальцев вогнали раскаленные иголки. Она, хлынувшая через руки в голову, застучавшая острыми молоточками в висках, помогла сдержаться, вытеснила успевшую закипеть красным водоворотом ярость. Еще мгновение, и он бы бросился на этого вежливого, обходительного человека, умеющего так тонко пытать словами.
Салин, внимательно следивший за его реакцией, кивнул и облегченно вздохнул:
– Очень хорошо. Физически вы намного сильнее меня, но какой от этого сейчас прок? Вас переиграли на интеллектуальном уровне, давайте на нем же и искать выход. Мне говорили, что вы неплохой аналитик.
– Чем же я вам так насолил? – Он с трудом разжал пальцы, потер горящие до боли виски.
– Вы, как все нынешние кремлевские хозяйчики, не ведаете, что творите. Вы, простите, подготовишки от политики. Сознаю, что поступаю жестоко, но тут уж не до сантиментов. Своей бестолковой операцией вы разбудили силы, о существовании которых даже не подозреваете. По собственной глупости вы вторглись в сферы, причастности к которым не имеете. Хуже – даже не можете иметь! И за вторжение придется платить по полному счету.
– "Я часть той силы, что вечно жаждет зла и вечно совершает благо", – через силу усмехнулся Подседерцев. – Так у Гете?
– Вот вы уже и превращаетесь в мистика. Если я скажу, что не вам решать, как поступить с деньгами, в нарушение всех договоренностей проникших на территорию, за которую мы до сих пор несем ответственность перед определенными кругами, вы потребуете доказательств или поверите на слово?
– А вы можете их предоставить?
Салин снял очки, долго, тщательно протирал стекла, потом посмотрел в глаза Подседерцеву и с расстановкой произнес:
– Тайны существуют только для чужих.
– Это предложение?
– Нет, Борис Михайлович. Это ультиматум. Или работаете на меня, или лучше застрелитесь после моего ухода.
Неприкасаемые
Уютно заурчал мотор «вольво», вспыхнувшие фары отогнали в темноту призрачные фигуры.
– Наши? – Салин кивнул на выхваченного снопом света одиноко стоящего у дерева мужчину.
– И наши, и Подседерцева, – усмехнулся Решетников. – Как он?
– Все нормально. – Салин устало откинул голову на уютный подголовник кресла.
Машина вырулила из двора и, мягко затормозив, замерла у выезда на проспект.
– Домой?
– Нет, поехали куда-нибудь поужинаем. Где можно спокойно посидеть. Знаешь такое место?
– А то! Такой обжора, как я, и чтобы не знал. – Он похлопал себя по тугому животу, перевалившемуся через ремень.
Салин отвернулся к окну. За подсиненными стеклами плескались огни ночного города. Решетников молчал, давая ему прийти в себя.
– За этот час что-то новое было? – наконец очнулся от своих мыслей Салин.
– Ребята передали, Гаврилов раскололся до соплей. Сейчас дали ему отдохнуть, потом опять начнут. Подседерцева надежно сломал? – не удержался Решетников.
– Таких до конца ломать нельзя. Слишком самолюбив. Пулю пустит себе в голову не задумываясь. – Салин снял очки и стал разминать переносицу. – Не о том я сейчас думал, Павел Степанович. Сядь ближе. – Он похлопал по мягкой коже сиденья. Решетников придвинулся. – Подседерцева сгубила узость мышления. Так бывает со всеми, случайно дорвавшимися до власти. Мир для них прост и предсказуем, а главное – полностью подчинен их воле. Они чувствуют себя великанами среди безропотных пигмеев.
– О чем ты?
– О нас, Степанович. Не впали ли мы с тобой в ту же ересь всемогущества?
Уж кто-кто, а мы с тобой знаем, что любая сила имеет свой антипод. Я сейчас поймал себя на мысли, что до сих пор мы действовали без оглядки на наших вечных противников. А это чревато, сам понимаешь. Понял, кого я имею ввиду?
– Орден, – одними губами прошептал Решетников, невольно отстранившись от Салина.
– Пока едем, давай-ка помолчим и прокачаем всю информацию. Где-то они должны были засветиться. Не верю, что они могли прозевать поступление этих денег в страну. – Салин удобнее устроился на сиденье и закрыл глаза. – Помолчим, Степанович, и подумаем. А за ужином поговорим. Как только мы с тобой умеем – неспешно, одними намеками, непонятными для посторонних ушей.
//-- * * * --//
Срочно т. Салину В.Н.
Бригадой наружного наблюдения зафиксирован контакт «Ассоль» с объектом «Принц», имевший место в холле метро Белорусская-кольцевая. После пятиминутного разговора объекты наблюдения вышли из метро и сели в автомобиль «Москвич» МОУ 50-32, принадлежащий «Принцу».
Примечание:
Объект «Принц»: Рожухин Д.А. – кадровый сотрудник ФСБ РФ, подчиненный объекту «Белый».
Случайности исключены
Дмитрий Рожухин осмотрел холл казино и поморщился. Роскошь обстановки была состряпана на скорую руку – в расчете на шалых от неожиданно свалившихся больших денег. Возможно, где-нибудь и успели открыть заведение, где тешили самолюбие те, кто уже хотел солидности, но казино «Азазелло» к таковым не относилось.
Если бы не просьба Насти, подкрепленная по-женски убийственным аргументом:
«Не идти же мне в такое место без сопровождающего», – ноги бы его здесь не было.
«Вот если по службеной необходимости и желательно с захватом – это с удовольствием», – подумал он и улыбнулся. Страх после первого в жизни захвата давно выветрился, осталась только гордость за выигранный бой. И непередаваемое чувство мужского братства тех, кто в этом бою уцелел.
– Ну как? – Настя подхватила его под локоть и потянула к лестнице.
– Катран он и есть катран, – шепнул ей на ухо Дмитрий.
Настя наморщила носик и вонзила ноготки ему в ладонь.
– Глупый! Катран – это подпольный игорный дом, это я от папочки знаю. Я не про эту забегаловку спрашиваю. Как я выгляжу?
– На пять баллов!
– А тоньше комплимента не придумал?
– Тогда – как принцесса в портовом кабаке.
– Уже лучше, – рассмеялась Настя.
Настя повела его по плохо освещенному коридору.
– Это этаж для второсортной публики. Выше гуляют авторитеты и прочие приличные люди.
– А ты откуда знаешь?
– Глупый! Лешка здесь шарик уже второй месяц мечет. Он мне все местные новости и сплетни сдает. Кстати, казино принадлежит Гоге Осташвили, слыхал о таком? То-то! – Она остановилась, поправила юбку. – Так, ты у меня, увы, не граф Монте-Кристо, в зал тебя тащить бестолку. Иди в бар закажи что-нибудь и жди меня.
– Может, лучше вдвоем? Дмитрий проводил взглядом двух заросших до синевы кавказцев, поднимающихся по лестнице.
– Димка! – Она привстала на носки и быстро поцеловала его в щеку.Расслабься. Я же ничего такого не просила, просто сопроводить в казино. А ты похож на Джеймса Бонда на боевом задании.
Дмитрий отметил, что сегодня глаза Насти горят каким-то странным лихорадочным огнем, покачал головой, но промолчал. Как-то само собой забылось, что Белов приставил его к Насте для охраны. С первой же ночи все пошло как у нормальных влюбленных.
В полупустом баре три ожесточенно жестикулирующих китайца пытались перекричать музыку, вырывающуюся из динамиков. Дети Поднебесной время от времени прихлебывали пиво из высоких бокалов, что не мешало им азартно спорить дальше.
Дмитрий заказал два коктейля и, забравшись на высокий табурет, принялся разглядывать батарею бутылок с яркими этикетками. На другом конце стойки весело напивалась компания молодых бизнесменов. Девицы, болтая ногами, успевали смеяться, сосать коктейль через трубочки и строить глазки всем подряд. Их было двое, а молодых Рокфеллеров пятеро. Дмитрий скользнул взглядом по длинным ногам, обтянутым искристыми колготками, и отвернулся.
– Вот и я! – Настя забралась на соседний табурет. – Спасибо! – Она сделала глоток из бокала. Наклонилась к Дмитрию, положив руку ему на плечо. – Димчик, а я тебя не разоряю? – прошептала она чуть слышно. – Не дуйся, скажи.
– Пока нет.
– Эх, – вздохнула Настя. – Как бы сделать так, чтоб и деньги были, и совестно за это не было? Ой, только не говори, что надо работать! Кто сейчас работает, тому зарплату не платят.
Дмитрий посмотрел на отражения в зеркале позади бутылок. Судя по лицам, сидящие в баре на шахтеров и нищих бюджетников не тянули.
– Знаешь, Настя, что я сейчас подумал?
– Что-то нехорошее, по глазам видно.
– Почти. Я читал, что за всю историю «золотой лихорадки» на Клондайке реально разбогатело всего двести старателей. Двести из десятков тысяч! Мораль: все деньги достались тем, кто держал кабаки и сбывал старателям всякую дребедень.
– Это ты о казино? – хитро прищурилась Настя.
– Угадала. Кто-то рэкетом занимается, кто-то квартиры чистит, наркотой приторговывает... И все несут доход сюда, потому что живут одним днем, от ходки в зону и обратно. А умный дядя меняет деньги на фишки, крутит рулетку и загребает все в карман. Надежно и никакого риска.
– Ты только Лешке это не ляпни. Он, дурак, считает, что здесь и есть настоящая жизнь. Вон он, кстати.
Леша оказался высоким парнем в форменных черных брюках и белой рубашке. Он подошел к стойке, протянул руку Дмитрию.
– Алексей. А вы Дмитрий, мне о вас Настя рассказывала.
– Очень приятно. – Дмитрий пожал ладонь, обратив внимание, что для его лет она слабовата, пора бы стать по-мужски жесткой. – Выпьешь с нами?
– Спиртное нельзя, я на работе. – Алексей кивнул бармену. Тот протер тряпкой стойку, поставил на нее стакан, до половины налил апельсиновый сок и отошел в дальний угол. – Привилегия сотрудников, – прокомментировал Леша.
– Язву еще на халяву не заработал? – поддела его Настя. – Ладно, это я так.
– Настя говорила, что ты на агентство «Рейтер» работаешь? – Леша отхлебнул сок и выжидательно посмотрел на Дмитрия. Тому ничего не оставалось как кивнуть: легенда, придуманная для него Настей, была полной неожиданностью. – Не знаю, что она тебе напела, но я считаю, что дело гиблое. Какой-то старый хрен. – Леша презрительно скривил губы. – То в ватнике, то в кофте бабьей по даче разгуливает...
– Ты фотографии напечатал? – оборвала его Настя.
– Из-за них чуть на работу не опоздал.
– С собой, я надеюсь?
– Не здесь же. – Леша похлопал себя по брюкам.
– Я и забыла, что у тебя штанишки без кармашков, – хихикнула Настя. – Это чтобы фишки хозяйские не тырил, да?
Леша кисло улыбнулся, поставил стакан на стойку.
– Мне пора в зал. Через десять-пятнадцать минут меня сменят. Подходите к служебному входу, передам пакет. Да, чуть не забыл! – Он облизнул губы.Фотографии денег стоят.
– Ты что, Лешка, сока перепил? – задохнулась от возмущения Настя.
– Не с тобой говорят. По старой дружбе, – он специально выделил фразу интонацией. – Мог бы и бесплатно. Но если в деле «Рейтер», то пусть платит.
– Сколько? – решил вступить в разговор Дмитрий, освобождая локоть от вцепившихся в него острых пальцев Насти.
– Сто баксов за кадр.
– Крыша поехала! – охнула Настя.
– Договорились. Я отберу лучшие кадры, за них и заплачу. – Дмитрий взял стакан, потянул через соломинку горький коктейль. Сам не зная зачем, решил играть роль до конца. Решил, что если эти снимки так важны для Насти, он, само собой разумеется, обязан их добыть.
– Негативы получите в обмен на деньги. – Леша протянул ладонь. – Приятно было познакомиться.
– Взаимно.
Настя повернулась к Леше спиной, сделала вид, что занята изучением содержимого бокала. Оглянулась через плечо, убедилась" что Леша ушел, и тихо, но отчетливо сказала:
– Козел.
– За что ты его так? – Дмитрий придвинулся ближе. – Просто мальчик вырос, но не повзрослел.
– Он оператор от бога, Дим! Ему бы... Эх! – Настя покачала головой. – Там на острове, ну, где мы первый раз Кротова снимали... Мой бывший муж нагадал, что Лешка меня предаст. Но то, что он еще и продавать начнет, до этого даже Валерка со всей своей психиатрией не додумался! – Настя смахнула челку со лба, пристально посмотрела на Дмитрия. – М-да, на деньги ты все-таки попал!
– Не все решают деньги. – Дмитрий был уверен, что когда Леше сунут под нос красные корочки удостоверения, негативы отдаст бесплатно и с превеликой радостью.
Он посмотрел на отражение в зеркале. Прямо у них за спиной стоял парень в горчичного цвета пиджаке. Лицо вытянувшееся и бессмысленное, как у лунатика.
Остекленевший взгляд был уставлен в спину Насти.
– Настя, у тебя здесь нет знакомых?
– Кроме Лешки – никого, – ответила Настя, думая о своем.
– Тогда что ему от тебя надо? Только не оглядывайся. Медленно подними голову и посмотри в зеркало.
Настя посмотрела на отражение и хмыкнула. Парень, встретившись с ней взглядом, отвернулся и исчез.
– Дим. Только без резких движений, – прошептала Настя. – Отклонись и посмотри мне за спину.
Дмитрий послушно выполнил и недоуменно посмотрел на Настю.
– Да не на пол, глупый! Делай еще раз. Отклонись и веди взгляд от плеча по спине. Медленно, медленнее... И все ниже...
– М-да. – Дмитрий рывком вернулся в исходное положение.
Вид Насти, сидящей на высоком табурете, действительно мог свести с ума.
– Вот и все, что этому лоху было нужно, – прошептала Настя, положив ладонь на плечо Дмитрия. В ее глазах играли веселые бесенята.
Цель оправдывает средства
Давид поднялся по витой лестнице, ведущей в VIP-зону казино. Охранник за стойкой его узнал, пришлось подмигнуть и улыбнуться. Тот еще не знал, что дорога в зону для особо важных персон для Давида заказана навсегда. После неудачного налета на Журавлева жизнь Давида скатилась вниз, словно по такой же витой лестнице. Слава богу, что не свернули шею. Гога Ос-ташвили разом охладел к проштрафившемуся Давиду и, само собой разумеется, запретил появляться в офисе без особой нужды. А такой в последнее время не было.
Давид вздохнул и повернул назад, в общий зал. Деньги и кое-какой авторитет еще сохранились, но пути наверх, туда – в зону небожителей, – уже не было. Надо было начинать все с нуля или, используя малейший шанс, вернуть былое доверие.
Он знал, что Гога в решениях крут и скор, но отходчив. Зла на искупившего вину таить не будет, потому что глупо и неперспективно.
Возвращаться за столик к друзьям не хотелось. Они еще не знали, что весь авторитет Давида сошел на нет. Но очень скоро узнают, слухи в преступной среде, как во всяком ограниченном мирке, распространяются быстро. Половина, сделав кислые рожи, сразу же отойдет. Останутся лишь те, кто зависим и кому Давид, даже в опале, еще нужен и полезен.
Он щелкнул пальцами, остановив девчонку, разносящую по залу сигареты. Та с готовностью улыбнулась и подставила ему поднос. Он не глядя выбрал черную пачку с золотым вензелем и отвернулся. Внимание «шестерок» он потеряет в последнюю очередь, такие будут виться, пока в кармане есть деньги.
Давид раскурил сигарету и встретился взглядом с долговязым парнем в горчичного цвета пиджаке. Наметанным взглядом определил, что костюм куплен на рынке, грош цена, одна претензия на крутизну. Лицо показалось знакомым.
Вообще-то здесь все были более-менее знакомы. Парень был из своих, со статьей.
Сразу же бросились в глаза потерянный вид и блуждающий взгляд.
«Ясно, проигрался вдрызг», – сделал вывод Давид. Такое приходилось наблюдать практически каждый вечер. До попыток повеситься на подтяжках в туалете дело пока не доходило, но многих приходилось под белы рученьки выводить на улицу, их ватные ноги отказывались идти. Странно, но через день-другой проигравший опять стоял за рулеткой с лихорадочно горящими глазами.
Парень нерешительно, как-то боком подошел к Давиду.
– Что надо? – выдохнул вместе с дымом Давид. Еще неделю назад эта шваль в дешевом пиджаке даже не посмела бы подумать приблизиться к нему.
– Давид, дело есть.
– А кто ты такой, чтобы лезть ко мне с делами? – надавил голосом Давид.
– Жига меня кличут. Учеником был у Казана.Взгляд парня стал осмысленным, он просто впился им в Давида.
– Дальше что? – Теперь он вспомнил долговязого. Верные люди говорили, что работает на бригаду долгопрудненских, пару раз для них ломал замки. О Казане Давид слышал, авторитетный медвежатник был.
– Ты тут в авторитете, Давид. Вроде как в охране у Гоги. Тебе интересно будет.
О последних новостях Жига не знал, и Давид как мог солидно пыхнул сигаретой:
– Колись, Жига. По делу или базар травишь?
– По делу, по делу. – Жига встал почти вплотную и быстро зашептал:
– Девка тут у вас крутится. Я ее знаю. Дочка Стольника, был такой «важняк» в Прокуратуре Союза. Они вдвоем к Казану приходили. Кололи его, фотку показывали.
Нужен им был какой-то Крот. Я потом у ребят поспрашивал. Выходит, Крот крутой был, из «деловых», только шлепнули его. А фотка новая была. Казан сам удивился.
Вот! А сейчас она с крупье вашим перетирала, тоже насчет фоток. И опер с ней, зуб даю, опер. Такие дела.
Давид отстранился, от Жиги шел нестерпимый концентрированный запах одеколона, наверно, перед походом в «приличное место» облился с ног до головы.
– Откуда знаешь?
– Так я же в подсобке сидел, пока Казан с ними травил. Делал вид, что сплю. Казан еще меня за ними следить посылал.
Давид схватил Жига за пуговицу, притянул к себе.
– Кто ты такой, плесень, чтобы на Казана лапку задирать, а? За такие слова на законного вора тебя на куски порежут!
– Так скурвился он, зуб даю! – задохнулся Жига. – Сдал он им Крота, сам слышал. А девка здесь круги нарезает. С опером своим.
Давид на секунду задумался. О Кротове он слышал от Самвела Сигуа. Тот как-то обмолвился, что не будет у Гоги хуже врага, чем оживший Крот.
Он достал бумажник, вытащил две сотенные бумажки, сунул доллары в нагрудный карман горчичного пиджака.
– Сиди в зале. Не вздумай слинять. – Он посмотрел в лицо Жиге, теперь глаза у того стали преданными, как у прикормленного пса. – Пойдем, покажешь девку.
//-- * * * --//
Начальник «секьюрити» казино об опале Давида тоже не знал. Стоило ему сказать: «В зале чужие», – сразу же смекнул, что дело касается Гоги Осташвили, час назад поднявшегося в VIP-зону с двумя боливийцами. Казино через подставных лиц принадлежало Гоге, и не было здесь персоны важнее, чем он. Любая угроза безопасности прежде всего рассматривалась как угороза непосредственно ему, Хозяину, его авторитету, здоровью и жизни.
Телекамеры, контролирующие зал, навели на того, кого Жига окрестил «опером». Девчонки рядом с ним уже не было.
– Что скажешь? – спросил Давид, кивнув на монитор.
– Черт его знает, – пожал плечами начальник «секьюрити». – По виду, конечно, мент. Но морда незнакомая.
Он переключил один монитор на служебные помещения. На экране по длинному коридору шел крупье, похлопывая себя по бедру большим конвертом.
– А вот и мальчик. К черному ходу идет. Остановить?
– Не надо. – Давид раздавил сигарету в пепельнице. – Дай ключи от подвала.
Я с ним там поговорю.
Начальник встал, ростом и мощной фигурой не уступал Давиду.
– Нет, Давид. Не обижайся, но за порядок здесь отвечаю я. – Заметив, как напряглось лицо Давида, усмехнулся и легко ткнул его в плечо тяжелым кулаком.Вдвоем поговорим. Мне же тоже интересно, что этот рахит из казино передает.
Крупье оказался поразительно легким, Давид не рассчитал сил, и первый пролет в подвал тот пролетел по воздуху.
– Полегче, он еще говорить должен, – усмехнулся начальник «секьюрити», пропуская Давида вперед и закрывая за собой дверь.
Крупье пытался встать, Давид ударом ноги опрокинул его на бетонный пол.
– Алеша Хорошев, – начальник подцепил крупье за шею ручкой резиновой дубинки, заставил поднять голову. – Мальчик ты у нас хороший. Что ты сейчас вынес из казино?
– Это личные вещи, – пролепетал разбитыми губами Леша.
– А разве я тебя не предупреждал, что здесь нет личных вещей? Все вещи в казино – хозяйские. Повторить вопрос?
Давид не стал дожидаться, пока взвизгнувшая дубинка опустится на острые лопатки крупье, и пнул под ребра.
– Допрыгался, жопник! – Он схватил задохнувшегося от двойного удара Лешу за волосы и притянул к себе. – Колись, падаль!
– Фотографии, – прошептал Леша. – Вчера снимал.
– Где, кого? – Давид замахнулся, но услышав, как зацокал языком начальник, опустил руку.
– Настя просила... Какой-то Кротов. Мы его на острове в Заволжске снимали.
А теперь она его на даче под Москвой нашла.
Начальник присел рядом, развернул Лешу к себе.
– Контрольные снимки остались?
– Да. – С готовностью затряс головой Леша. – Дома. В лаборатории. И бракованные там. В ведре.
– Вот и хорошо. – Начальник посмотрел на Давида. – И нет проблем. Шкафчик у него третий от входа. Ключи от квартиры возьми, пошли людей. Живет недалеко. За десять минут управятся.
– Я сам привезу, – прошептал Леша, пытаясь сесть.
– А нам с тобой еще кое о чем потолковать надо, – сказал ему начальник. – Мне же надо знать, кто из «шестерок» чем занимается.
В рации запищал тональный сигнал. Начальник встал, сунул в ухо цилиндрик наушника.
– Девка с «опером» сели в машину.
– Не страшно, мои следом поедут. – Давид тоже встал, заломил пальцы, хрустнул суставами.
– Проще надо работать, – укоризненно произнес начальник, ткнув дубинкой сидевшего у их ног Лешу. – Адрес девки? Как зовут?
– Зачем вам? – Леша поднял голову и тут же сложился пополам от удара дубинкой поперек живота.
Его перевернули на спину. Лицо крупье сделалось бледным, без единой кровинки.
– Настя... Планетная улица. Дом одиннадцать, – прошептал он разбитыми губами.
Давид удовлетворенно хмыкнул, легко ткнул в плечо начальника «секьюрити».
– Ты не особо горячись, – сказал он, указав глазами на Лешу, размазывающего кровь по лицу. – На мою долю оставь. Пошлю людей к нему на хату и вернусь. – Он подумал немного, потом наотмашь хлестнул крупье по лицу, тот рухнул на спину.
По белой рубашке расплылось красное пятно. – Слышь, жопник, я не прощаюсь!
//-- * * * --//
Через пятнадцать минут Давид поднялся по лестнице в VIP-зону. Едва кивнув, прошел мимо охранника. Осмотрел зал. Гоги не было. Когда Гога был в зале, не заметить этого было невозможно. Решительной походкой пошел к коридорчику, ведущему к отдельным кабинетам.
По глазам охранника, – не от казино, а из личных телохранителей Гоги, понял, что этот-то уже знает об опале. Дорогу ему преградил не сказать что нагло, но настойчиво. Давид даже не попытался настаивать, не стоило ронять авторитет ненужным скандалом.
– Позови Гогу. Дело срочное.
– У него гости. – Охранник смотрел прямо в лицо Давиду. В глазах было такое превосходство перед отверженным, что Давид невольно сжал челюсти.
Он оторвал клочок от конверта, в котором привезли фотографии, черкнул одно слово: «Кротов».
– У Гоги проблемы. Передай ему. – Давид посмотрел в глаза охраннику и добавил:
– Если не хочешь вылететь с работы.
Тот усмехнулся, взял бумажку, повертел в толстых пальцах.
– Отвечаешь? – спросил он.
– Если передашь, я отвечу.
Охранник повернулся и косолапя, как все бывшие борцы, пошел по коридору.
Давид поправил галстук и по-хозяйски медленно обвел взглядом зал. Все шло, как надо. Через минуту-другую он опять будет в фаворе. Единственная досадная мелочь – крупье, получив удар по голове, потерял сознание и никак не хотел приходить в себя, – Давида мало беспокоила. Не крупье, так девчонка, какая к чер-гу разница, кто сдаст адрес Крота. Главное, ухватить ниточку. А она, связывающая Кротова и Гогу, сейчас была в его, Давида, руках. И упускать ее, не получив причитающееся, он не собирался.
Цель оправдывает средства
Гога Осташвили вытер полные губы, недовольно смял салфетку и лишь после этого повернулся к склонившемуся над его плечом метрдотелю.
– Что еще за проблемы? – Он покрутил в пальцах переданную метрдотелем бумажку, покосился на Рованузо, вяло ковырявшего вилкой в тарелке. После приступа Рованузо еще не отошел, под глазами залегли бордовые круги.
– Господа! – Гога налил себе немного вина, поднял бокал. – Не мне вам рассказывать, что такое проблемы. Они есть у всех. У кого большие, у кого – маленькие. Но они есть. Так вот, хочу, чтобы у нас с вами было столько проблем, сколько останется вина в этом бокале.
Он дождался, пока переводчик прошепчет на ухо Карлосу, а тот одобрительно закивает, демонстрируя идеальный пробор, четкой линией разделяющий пряди иссиня-черных волос, и медленно, до капли выпил.
– Ха! – Он опрокинул бокал и шлепнул им, вытряхнув на ладонь красную капельку. – Одна осталась. – Он легко встал, метрдотель успел отодвинуть стул. – Пойду решу эту маленькую проблемку. Не скучайте. – Он шлепнул по плечу Рованузо. – Развлекай гостей.
Боливийцы прилетели рано утром. Гога счел за благо лично заняться гостями.
На одного Рованузо полагаться было нельзя. У него и без того в глазах вечно стояла скорбь всего еврейского народа, а когда выяснилось, что фуры с наркотой к приезду гостей найти не удается, на бледном лице Рованузо застыло покорное ожидание Судного дня. Самвел Сигуа рыл на три метра под землю, поставил на ноги всех своих людей, попросил протянуть хотя бы еще день. Если не сам товар, то хотя бы следы его Самвел найдет, Гога был уверен. Гнал из головы мысль, что против него сыграл кто-то более сильный. В это он просто отказывался верить.
Убеждал себя и других, что решиться на такое могли только в конец отмороженные беспред елыцики. Весь день он играл по-кавказски радушного хозяина и из-зо всех сил старался не подать виду, что на душе скребут кошки. Знал: если за сутки груз не будет найден, разборы предстоят страшные.
Он плотно закрыл дверь отдельного кабинета. Коридор, подсвеченный неярким светом бра, был пуст. Только на углу мелькнула фигура охранника.
– Позови Давида. – Осташвили махнул рукой, охранник кивнул и исчез.
Гога смотрел на медленно приближающегося Давида, ощущая, как внутри растет напряжение. Так бывало всякий раз перед выходом на ковер. Тогда было проще.
Один на один, сам за себя.
//-- * * * --//
Оставшиеся в кабинете Карлос с помощником, переводчик и Рованузо что-то бурно обсуждали. Толстяк Карлос темпераментно размахивал руками, переводчик едва поспевал за его пулеметной речью. Рованузо пытался что-то вставить на своем ломаном испанском, чем вызывал дружный хохот.
Осташвили сел за стол и сразу же почувствовал на своем лице острый взгляд помощника. Он улыбнулся в ответ. О функциях, которые исполнял этот человек в организации Карлоса, говорила жесткая складка губ.
«Наверно, скармливает людишек крокодилам, так у них, кажется, принято?подумал Гога. – Надо будет расспросить на досуге, вдруг расколется».
– Прошу прощения, дорогие гости. Проблема решена, отдыхаем дальше. – Гога взмахом руки выгнал суетившегося у стола официанта. Когда за тем закрылась дверь, сразу же почувствовал, какой напряженной, вязкой стала атмосфера в комнате.
– Господин Осташвили, – с трудом произнес его фамилию переводчик, чуть наклонив голову к бросившему несколько коротких фраз помощнику. – Сеньор Перальта просит простить его за бестактность. Но у него только что возникла некоторая проблема, которую сеньор Перальта хотел бы решить прямо здесь, не выходя из-за стола.
– О чем это он? – Гога вопросительно посмотрел на Рованузо. Тот пожал плечами.
Перальта снял с пояса пейджер, что-то сказал переводчику, тот кивнул.
– В ваше отсутствие сеньор Перальта получил сообщение, которое хотел бы немедленно проверить.
– Пусть проверяет.
Перальта щелкнул пальцами, переводчик шустро нырнул под стол и достал тонкий кейс. Гога потянулся к бутылке, налил себе вина. Играть роль хозяина застолья как-то сразу расхотелось.
– О чем вы тут без меня трепались? – спросил он вполголоса Рованузо.
– О бабах, – вздохнул Ашкенази и заковырял вилкой в тарелке.
– М-да. – Гога считал, что говорить с Рованузо о бабах – все равно что с безногим о футболе. Значит, треп был рассчитан на официантов и метрдотеля.
Перальта уже успел достать из кейса ноутбук. Компьютер тихо попискивал, выбрасывая на монитор цветные картинки. Перальта присоединил к нему сбоку радиотелефон, застучал по клавишам острыми пальцами.
– С кем-то связывается. Удобно, черт возьми. Сиди за столом и держи под контролем всю организацию. Нам бы так, – прокомментировал происходящее Рованузо.
– Фиг два у нас так получится, в России живем, – проворчал Гога, отхлебнул вино и добавил:
– А за столом надо отдыхать, а не дела делать.
Перальта обменялся короткими фразами на испанском с нервно запыхавшим толстой сигарой Карлосом, потом, сделав знак переводчику, обратился к Ос-ташвили.
– Сеньор Перальта напоминает, что мы до сих пор не получили подтверждения прохождения груза по маршруту, который, как вы заявляли, полностью вами контролируется. Хотите ли вы получить нашу информацию по этой проблеме?Переводчик посмотрел на Перальту..
Тот поднял острый подбородок и уперся взглядом в широкое переносье Гоги.
Ждал.
Осташвили, еще до конца не осознав, что делает, кивнул.
Боливиец развернул светившийся голубым монитор к притихшим Осташвили и Рованузо.
– Это файлы службы дона Перальты, – опять начал переводчик, старательно отводя глаза от монитора. – Сеньор Перальта выражает надежду, что его служба работает не хуже, чем аналогичная служба господина Осташвили.
Перальта щелкнул клавишей, и на монитор выбросило картинку.
Перальта хищно усмехнулся и что-то сказал переводчику. Парень был совсем молодой. Притащили своего, это было условием встречи. Того, что он наслушался в Москве, хватит ему, чтобы просыпаться в холодном поту еще много лет.
– Сеньор Перальта говорит... Он не успел распечатать документы, они были получены непосредственно перед нашей встречей. Как и вы, сеньор Перальта поддерживает постоянную связь с работниками службы безопасности. – Укол был тонкий, но для самолюбивого Гоги весьма болезненный. Перальта изобразил улыбку и продолжил:
– Сегодня утром в Амстердаме таможня задержала груз, пришедший в адрес одной из наших фирм. Небольшая проблема – груз не соответствовал накладным. К счастью, проблему удалось быстро решить. – Переводчик облизнул губы. – Только что сеньор Перальта получил последние данные. И хотел бы немедленно вас с ними ознакомить.
– В чем проблема, я не понял? – Гога отставил бокал. Весь день ублажал этих низкорослых смуглолицых людишек, как мог тянул время. Только к вечеру расслабился, не ожидал, что они решатся использовать застолье для разборов. А они в этот момент и ударили.
– Сеньор Перальта спрашивает, помните ли вы об условиях поставки партии нашего товара из Пакистана?
– Помню. И дальше что? – Осташвили умел держать удар.
Гашиш шел из Пакистана в Стамбул. Там его грузили в самолет и отправляли в Грозный. В Чечне был пресловутый «правовой вакуум», от чего в небе сама собой образовалась «черная дыра», в которой пропадали и из которой неожиданно вылетали самолеты с неизвестными грузами. Это даже не НЛО, это круче, а в денежном исчислении – сплошная астрономия. Из самолета контейнеры с изюмом перегружали на машины и под надежной охраной гнали до Краснодара. Там машины менялись, на груз оформлялись все необходимые документы, контейнеры пломбировали таможенными печатками. В тихом городке под Ярославлем брикеты гашиша должны были переложить в другие коробки. Гашиш пересыпался изюмом, закупленным в Узбекистане, о чем извещали надписи на коробках. Груз узбекского изюма шел через Россию транзитом, соответствующую пломбировку на контейнерах должны были поставить в этом городишке под Ярославлем. Три машины, каждая своим маршрутом, должны были проследовать в Ригу, откуда на пароходе – в Амстердам.
Должны были, если бы не пропали три дня назад где-то в Ярославских лесах вместе с сопровождающими. Людей не жалко, но полторы тонны гашиша! Гога знал, что в Амстердаме уже грузят контейнеры с водкой. Ее предстояло реализовать через безналоговый фонд, прокрутить прибыль через банк и раздать прибыль всем участникам операции. После этого принять от боливийцев новую партию наличных долларов, отмыть через систему казино, увести на счета фонда и вновь бросить в дело через кредиты, выдаваемые МИКБ.
– В Амстердам прибыл пакистанский изюм, что явствовало из надписей на коробках. Это сразу же заинтересовало таможню. Они досмотрели груз. – Пе-ральта обнажил в улыбке ровные хищные зубы. – К их разочарованию, среди пяти тонн изюма не нашлось ни грамма гашиша. Фирме пришлось заплатить разницу в цене за более высокосортный товар, после чего груз был пропущен.
Гога осторожно промокнул салфеткой губы. Нога сама собой нащупала твердый бугорок под ковром у ножки стола. На всякий случай. Нажать кнопку, и через десять секунд охрана уложит боливийцев на пол.
– Сеньор Перальта только что связался с отправителем груза в Пакистане.
Тот опознал на снимках свои упаковки. Он назвал проставленные им знаки, по которым можно было бы быстро отделить коробки с гашишем. Эта информация перепроверена и подтверждена. Коробки есть, а гашиша нет. – Перальта опять сверкнул своей хищной улыбкой.
С грохотом поползло кресло, отодвигаемое мощным задом дона Карлоса. Он пыхнул сигарой, краем губ что-то сказал переводчику, тот сразу вскочил. Белая салфетка осталась висеть на груди.
– Дон Карлос благодарит за ужин. Сегодня наш первый день в Москве, и вы, господин Осташвили, просили нас не говорить о делах. Мы идем вам навстречу.
Завтрак мы закажем в номер. Встретимся за обедом. Где нам, выражает надежду дон Карлос, будет дан подробный отчет.
//-- * * * --//
Закрыв за боливийцами дверь, Гога первым делом смел со стола всю посуду.
Рованузо едва успел подхватить блюдце с кусочком торта и стакан сока. Так и замер, зажмурив глаза.
Гога длинно выругался по-грузински, потом перешел на русский мат. Рованузо молчал, лишь хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег.
– Этот сучий потрох... Не дай бог он вылез из могилы! Я его на куски порежу и собакам скормлю, – заревел Гога, топча ногами мерзко хрустящую посуду.
– Кто? – Рованузо непроизвольно поджал ноги, чтобы разлетающиеся во все стороны белые осколки не попали в туфли.
– Крот! Я его маму...
– Так он же давно помер, Георгий!
– Хрен там! Жив, сука, хотя я не знаю, почему. Давид вышиб мозги из одного мальчишки. Крупье наш. Он Крота вчера сфотографировал.
– Серьезно?
– Шучу я так! Весело мне! – Гога неожиданно остановился. – Где Самвел? – не оборачиваясь спросил он.
– Уехал. Мне ничего не сказал. – Рованузо понял, – концерт окончен, – и поставил блюдце и стакан на осиротевший стол.
– Развели бардак, на три дня вас оставить нельзя! – Он одернул выбившуюся рубашку из брюк. – Нет Самвела, и хрен с ним. Много брать на себя стал. Давид займется этим делом. На тебе эти боливийские засранцы. – Он повернулся лицом к Рованузо. – Успокой как можешь. Пусть ждут. Товар мы найдем. Откопаем Крота, найдем и товар. Его это рук дело, сердцем чую!
– Понял. Где тебя искать?
– Сейчас в Останкине. Меня в студии уже ждут. Ты телевидению бабки отстегнул?
– Как сказал. Наличными, из рук в руки.
– Ладно, поеду, скажу пару слов народу. Пора свою партию регистрировать.
Сейчас кто в политике, тот в законе. – Гога сжал пальцы в кулак, громко хрустнув суставами. – Потом соберемся в клубе, там спокойнее. К этому времени Давид добудет девку.
– Какую девку?
– Не твое дело. Будешь нужен, позову.
Гога вышел, тяжело, с оттяжкой хлопнув дверью.
//-- * * * --//
Оперативному дежурному ГУВД
Нарядом 48 о/м обнаружен труп мужчины 20-25 лет со следами многочисленных побоев. По обнаруженным на теле убитого документам – служебной карточке потерпевший является сотрудником казино «Азазелло», Хорошевым Алексеем Геннадиевичем. На месте преступления работает следственная группа.
Неприкасаемые
Журавлев воткнул вилку в розетку, и электробритва в его руках мерно зажужжала. Кротов удивленно вскинул бровь.
– "Филипс", хорошая фирма.
Журавлев повернулся к стоящему в дверях Кротову.
– Нет надежнее способа блокировать аппаратуру подслушивания. Проходите!
Как там наш слухач?
– Инга? Забавляется с Костей. – Кротов закрыл за собой дверь.
– Не понял?
– Успокойтесь, Кирилл Алексеевич. На компьютере играют в какие-то догонялки-стрелялки. Дай бог, не на раздевание, – вздохнул Кротов и с трудом опустился в кресло.
Журавлев ужаснулся произошедшей в Кротове перемене. За час гона, пока тот мерил лужайку шагами, не обращая внимания на пронизывающий ветер и приставания вездесущего Конвоя, внутри у старика все выгорело.
«Да, теперь он действительно старик. Вон как лицо заострилось... Нет больше Крота, – подумал Журавлев, сев так, чтобы неяркий свет от настольной лампы падал на Кротова. – Споет лебединую песню – и тихо угаснет. Споет ли? По глазам видно, споет. Или, по крайней мере, попытается».
– Так, Кирилл Алексеевич, времени у нас нет. Или договариваемся сейчас, или – спасайся кто может. Что выбираете?
– Выбираю послушать. – Журавлев щелкнул портсигаром, достал сигарету, закурил.
– Разумно. Рвать волосы на себе не буду, и так ничего не осталось. Скажу коротко – нам хана.
– Это я уже слышал, – пыхнул сигаретой Журавлев. – Кроме эмоций у вас что-нибудь есть?
– Есть. – Кротов достал из кармана кофты, – в последние дни он отчаянно мерз и все время кутался в теплые вязаные вещи, – маленький блокнот. – Журавлев, я вам сейчас расскажу, чем мы все это время занимались.
– Охотились за деньгами Гоги, которые он в свое время у вас помыл.
– А вот и нет! – Глаза Кротова вспыхнули нехорошим огнем. – Нас подставили, Кирилл Алексеевич. Это не деньги Гоги, даю руку на отсечение.
– Хм. А вам-то какая разница?
– Знаете, всегда полезно знать, у кого воруешь. Можно ведь так нарваться... Вы в финансах, как я в японском театре кабуки. Красиво, но ни хрена не понятно. Так что слушайте, вопросы будете задавать после. – Кротов взял стакан сока, выпил до дна мелкими, птичьими глотками. – Так. Я проанализировал операции на счетах финансовой компании Гоги Осташ-вили. Костик – золотой мальчик, далеко пойдет, если не остановят. Вывод прост: Гога почти целиком сохранил созданную мной структуру. Но кто-то накачал в нее такие средства, что Гога уже еле их переваривает.
– Кротов, пока вы крючками торговали, народ оптом заводы скупал. Вы отстали от жизни...
– Не встревайте! – Кротов резко махнул сухой ладонью. – Деньги пришли из-за бугра. Частично в виде инвестиций сомнительного свойства. Частично, как я убежден, нелегальным налом и были отмыты через сеть казино. А то, что в захваченных машинах был гашиш, говорит о том, что Гога не гнушается торговлей наркотиками. Короче, гребет бабки совковой лопатой из всех помойных ям.
– Почему бы ему не найти инвесторов? Он сейчас солидный бизнесмен. Без пяти минут – лидер новой партии.
– Журавлев! – поморщился Кротов. – Вот только этого не надо... У любого солидного инвестора солидная служба разведки и контрразведки. С прямыми выходами на государственные спецслужбы. Только самоубийца пойдет на контакт с Гогой и ему подобными. Репутация в серьезном деле – половина капитала.
Поверьте, деньги еще никогда всего не решали.
– Задавлен авторитетом. Так откуда деньги?
– А страшно не станет? – Кротов выдержал паузу. – Это деньги наркокартеля Кали, Журавлев. Боливийского наркокартеля Кали!
– Так! – Журавлев ткнул недокуренную сигарету в пепельницу. Разом собрался. «Даже если это версия, слабенький допуск – нам действительно хана. А ты хорош! Проспал, как сурок, такую операцию!» – Фактуру! – выдохнул он.
– Вот таким вы мне нравитесь, – улыбнулся Кротов. – Фактура проста и логична. В начале девяностых в Боливии американские спецслужбы разгромили картель Кали. Свято место пусто не бывает, и на его месте разом поднялся Медельинский картель. Для примера скажу, что лидеры Медельинского картеля предложили выплатить национальный долг Боливии в обмен на невмешательство в их бизнес. Между прочим, готовы были выложить восемь миллиардов долларов. Одним платежом и без ущерба для бизнеса. Чувствуете, каков размах! – Кратов выдержал паузу, справляясь с возбуждением. – Но это их, боливийские проблемы. Нас должно волновать то, что капитал картеля Кали исчез. Так в свое время исчез капитал Третьего рейха. Нет – и все!
– Расфутболили по счетам.
– Журавлев, это же не проворовавшийся кооператив инвалидов города Урюпинска! Такие деньги не заныкаешь в кубышку, не тот масштаб. Это миллионы и миллионы долларов. Вложить их незаметно невозможно. Они просто разорвут мировые финансовые каналы, как напор воды ржавые трубы. Чпок! – Он развел ладони. – И мировой кризис вам обеспечен.
– Хорошо. – Журавлев прикурил новую сигарету. – Но где-то они их вложили?
– Давайте подумаем. Нужна маленькая страна, желательно, с диктаторским режимом. Она должна быть полностью вне международной юрисдикции и не подлежать контролю мировых финансовых институтов. По аналогии с Боливией, у нее должна практически отсутствовать индустрия, а традиционным занятием местного населения должны быть земледелие и бандитизм. Желательно иметь выход к морю. Очень хорошо, если есть нефть. Сей продукт очень легко поддается недоливу и прочим манипуляциям. И еще одно условие – поблизости должны расти мак, конопля или нечто подобное. Деньги-то разумнее вкладывать в освоенный бизнес, не так ли?
– Чечня. – Журавлев ужаснулся собственной догадке.
– Как вариант – Югославия. Но там вышла такая заваруха, что надежный контроль за капиталом организовать сложно. Хотя, если разобраться, война идет за контроль над Балканским маршрутом.
По нему испокон веку шла наркота с Ближнего Востока.
– Бог ты мой! – покачал головой Журавлев. – И каким боком сюда влез Гога?
– Восемьдесят процентов финансового капитала крутятся в Москве. Нужен надежный смотритель. Вот и все. Он надавил по своим каналам, и МЙКБ открыл в Грозном филиал с правом юридического лица. То, что он де-факто сидит где-то почти под боком, а не там, где ему полагается, знает лишь человек Гоги в банке.
Он же заботится о том, чтобы вовремя дать тревожный звонок.
– А что имеет с этого банк?
– Кредитные ресурсы. Вы не банкир, вам не понять. Если уж начистоту, то банкир – это самый бесчестный человек на свете. Он пользуется чужими деньгами, как своими, но риск делит с вами пополам. В крайнем случае, он может рассчитывать на поддержку братства банкиров. Они помогут брату, попавшему в беду. Если не помогать, то рухнет вся сеть, а этого допускать нельзя. А вам, лично вам, как лопухнувшемуся вкладчику, останется только пустить себе пулю в лоб.
– Занятно, но не по теме. У меня нет вкладов, из-за потери которых можно застрелиться. – Журавлев посмотрел в глаза Кротову. – Не блефуете?
– Как с финансистом с вами разговаривать бестолку. Попробую как с опером.
– Кротов сунул кисти рук в широкие рукава кофты. – Если бы вы были Гавриловым, как бы вы сумели выдернуть хвост из этого капкана?
– Дался вам Гаврилов!
– Он исполнитель. Такой же, как и мы. И его, как и нас, сбросят в канаву, когда игра подойдет к концу. Неужели вы думаете, что дав нам прикоснуться к таким делам, как охота за деньгами картеля, нас оставят в живых? Журавлев, да за такие деньги можно оправдать любую кровь! Они стоят рек крови. И будьте уверены, эти люди их прольют и не поморщатся. Итак, каков следующий ход Гаврилова?
Журавлев встал, прошелся по комнате. Сейчас он стал похож на затравленного медведя, до срока выкуренного из берлоги.
– Утечка информации. – Он встал над Кротовым. – Грамотно подстроенная и не бросающая тень на ее автора.
– Правильно. Теперь вам ясно, зачем Гаврилов послал Максима на этот банкет? Подставка чистой воды. Не было никакой нужды сопровождать «Казачка» на эту, как сейчас говорят, тусовку. «Казачок» свое отработал. Операция с векселями прошла успешно, пора рубить хвосты. Поверьте, в ближайшие часы его ликвидируют, или я ничего не понимаю в делах. Только не надо делать удивленное лицо!
– С ним же поехала жена! – Журавлев непроизвольно нащупал нательный крестик под рубашкой и крепко сжал помертвевшими пальцами.
– И черт с ней! Зажравшийся блатной мальчик и свихнувшаяся дочка казнокрада, в погонах. Когда я крутил его на операцию с векселями, у вас личико-то было, простите, будто лимон вам в зад засунули. Вы свои пролетарские чувства еле скрывали, я же видел. Так что сейчас страдаете? «Люди гибнут за металл», слышали такую песенку? – Кротов отстранил Журавлева, встал, тяжело оперевшись на подлокотник кресла. – Мне будет жаль, если Максим не вернется. Он бы мне очень пригодился.
– Зачем?
– Во-первых, вырваться отсюда. Вы же из пистолета с двух шагов в корову не попадете, а про меня и говорить нечего, – слабо улыбнулся Кротов.
– Максимова Гаврилов уберет в чистую. И спишет на него утечку информации.
Если постараться, то можно и убийство казачка навесить. – Журавлев усилием воли заставил себя не думать о жене и дочке, наверное, сейчас спокойно спящих и не подозревающих, что их мужчина уже не в силах их защитить.
Кротов спрятал кисти рук в рукава кофты, уткнул нос в высокий воротник и надолго замолчал. Журавлеву он сейчас напомнил старого клеста, уставшего сопротивляться холоду и ветру и покорно приготовившегося к смерти.
– Ваше несчастье, Кирилл Алексеевич, – тихо, словно сам себе произнес Кротов, – в том, что вы постоянно опаздываете. И на этот раз вы опоздали.
– К чему это вы, Савелий Игнатович? – насторожился Журавлев.
– А к тому, самый умный из известных мне опе-ров, что вас опять переиграл старый цеховик. – Кротов зло усмехнулся. – Вы, простите, человек внутренне зависимый. Именно таких и подбирают таскать каштаны из огня. Вы способны лишь исполнять приказы, соответственно, просто по определению не можете работать на перспективу. О которой так распинался Гаврилов, а вы аплодировали ему ушами! А я свободен, до смертельной пустоты под сердцем – свободен. Я вам еще на острове говорил, что такой человек, как я, может реализовать себя в любых условиях: на нарах или в Париже. А вы, глупец, не поверили!
– И что же вы наработали? – зло прищурился Журавлев.
– Да выключите вы эту громыхалку! Кому интересен предсмертный лепет двух стариков, – поморщился Кротов. Журавлев выключил жужжащую электробритву. – Я закрутил такую интригу, что ее последствия будут сказываться ближайшие пятьдесят лет!
Журавлев пыхнул сигаретой, с сомнением посмотрел на все еще стоящего у кресла Кротова.
– Нет, Кирилл Алексеевич, я не сошел с ума. – Глаза Кротова вспыхнули недобрым огнем, как у лиса, прижатого к обрыву ошалевшими от гона собаками. – Дай бог, мне удастся увидеть начало.
– Надеетесь выбраться отсюда? – Журавлев опять включил электробритву.
Кротов болезненно поморщился. – Учтите, Максима ждать бестолку.
– Вы его недооценили, как и Гаврилов, впрочем. – Кротов покрутил на пальце перстень. – Хотя он несколько раз демонстрировал вам, что способен на невозможное. Да и кто вам сказал, что ему незачем сюда возвращаться? – иронично усмехнулся Кротов.
Когти Орла
Говорят, кошка может спать рядом с работающим экскаватором и встрепенуться, услышав, как невдалеке скребется мышка. Такой степени отрешенности от раздражающей обстановки Максимов не достиг, но того, что дали долгие тренировки, вполне хватило, чтобы, находясь в празднично возбужденной толпе гостей, полностью отдаться собственным мыслям. При этом он старался перемещаться по залу так, чтобы постоянно держать в поле зрения «Казачка» с женой, – приходилось отрабатывать легенду «сотрудника, сопровождающего шефа на светском рауте», но находиться на достаточном удалении, чтобы в любой момент незаметно для окружающих войти в контакт с человеком, посланным тем, кого Гаврилов назвал «куратором».
Сейчас он был абсолютно уверен, что Орден уже объявил «угрозу вторжения».
Орел уже выпустил когти и вот-вот рухнет с небес на жертву. Как всегда, удар будет неожиданный и беспощадный.
"Может, так и задумывалось с самого начала: я бегаю, сношу башкой стены, стреляю во все, что движется, и отвлекаю все внимание на себя, пока самый незаметный тихо делает основную работу? Или по ходу дела твою разведку боем превратили в отвлекающий маневр, а возможности предупредить не было? Нет, правильно сделали, что работать пришлось без обратной связи. Я и так знаю чересчур много. Не голова, а информационный фугас... Почему они тянут время?
Стою тут, как девица на первом свидании, жду неизвестно чего и кого! Впрочем, почему неизвестно? – Он грустно усмехнулся. – Кандидатов в кураторы операции всего двое, ошибиться трудно. Одного видел своими глазами, о втором проговорился Гаврилов. А что он с тобой будет делать, от должности и воспитания не зависит. Эх, до чего же хочется всех тут перестрелять!"
– А у вас очень недобрый взгляд.
– Да? – Максимов быстро окинул взглядом подошедшую к нему девушку. Коротко стриженные черные волосы были присыпаны какой-то серебристой пудрой и отливали серебром. Максимову это не понравилось, почему-то считал, что седину подделывать нельзя. Седина – клеймо опыта. Знал, от чего можно поседеть. Не раз видел, как у двадцатилетних пацанов серебристые нити выступали чуть ли не за ночь. Но это было там – в другой жизни. А здесь, очевидно, были свои понятия о прекрасном. "Двадцать пять. Гуманитарное образование. Фигурка хорошая. Но не спорт...
Скорее всего, бальные танцы или что-то в этом роде. Мордашка ухоженная. Не папина дочка, сама по себе. Как говорят, «сэлф мэйд». Украшения не из дешевых, со вкусом. Не в пример этим кобылам с золотыми цепями. Ростом, конечно, не вышла, но это уже не исправить".
– Вам виднее. – Он поднес зажигалку к ее сигарете. "Классический вариант:
«Мужчина, угостите даму спичкой». За весь вечер единственный серьезный контакт.
Сердцем чувствую, начинается".
– Благодарю, – Она поиграла тонкой длинной сигаретой с золотым ободком. – Скучаете?
– А вы?
– Я на работе. Референт виновника торжества.
– Ну тогда хоть вы по долгу службы должны знать, по какому поводу сборище?
– Уже забыла, – она широко улыбнулась, продемонстрировав великолепные зубы. – Где-то записывала... Думаете, .это кому-нибудь интересно? У нас о поводе помнят до третьего стакана. Будь то свадьба или поминки. А это, – она небрежно качнула сигаретой, – тусовка, она и есть – тусовка. Думаете, во времена Пушкина было иначе?
Максимов наклонился к ней и заговорщически прошептал:
– Не дай бог иначе! Приятно верить, что у нас все, как у благородных людей.
– Хм! – Она отстранилась и пристально посмотрела ему в глаза. – А вы действительно злой. По-хорошему злой. Без гегемонской зависти. Просто злой, и все.
– Это плохо?
– Зависит от обстоятельств.
– Университет давно закончили?
– В прошлом году. – Она удивленно вскинула брови. – Вы не из тех, кто считает, что образование только портит женщину?
– Настоящую женщину, как и подлинную красоту, уже ничем не испортишь.
– Если это комплимент, то самый тонкий за последние полгода. Обычно дальше восхваления экстерьера дело не заходит. Принесите шампанского, злой человек.
Он вернулся, неся в руках два бокала, и застал ее в обществе двух крепышей в одинаковых бордовых пиджаках. Они смерили Максимова недобрыми взглядами.
– Спасибо. Познакомься. Григорий Терехов, крупный коммерсант. Игорь Ляшко, директор риэлтерской фирмы. – Она сделала паузу, заставляя Максимова представиться самому.
– Максим Родионов, консультант компании «Рус-Ин». – Документы, от паспорта до водительских прав, были выправлены Гавриловым на имя некоего Ро-дионова.
– Очень рад, – пробормотал один из бордовых близнецов. – И чего консультируешь?
– Господин Родионов – эксперт по вопросам безопасности, – неожиданно ответила за Максимова девушка.
– Серьезно? – Бордовый недоверчиво посмотрел на Максимова.
– Обычно – да. – Максимов улыбнулся, представив, что можно сделать с этими двумя, если отломить Хрупкий бок бокала и зажать в пальцах острый, как лезвие, осколок. В такой сутолоке никто даже не заметит удара.
– Захочешь серьезной работы, найди меня. – Первый, названный крупным коммерсантом, протянул визитку.
– Проблемы? – Максимов повертел в руках кусочек белого картона. Свою визитку, вопреки всем правилам хорошего тона, доставать не спешил. Этикет этикетом, а раздаривать отпечатки пальцев неизвестно кому не хотелось.
– У всех проблемы. Пойдем, Гриша. Время баиньки. – Он шлепнул по широкой спине бордового брата.
Они пошли, как два бульдозера, сквозь гомонящую толпу.
– Уф! – девушка вздохнула и сделала маленький глоток.
– Про меня вы, похоже, все знаете. Могу задать вопрос: как вас зовут?
– Ольга. Для тебя, злой человек, Ольга. А знаю только то, что было написано в списке гостей. Вот и весь секрет. А ты сразу напрягся, да? Ну не могла же я сказать дружкам своего босса, что всего минуту назад тебя заарканила. – Она хитро улыбнулась.
Максимов среагировал на «босса» и стал высматривать через головы собравшихся «Казачка».
– Своего ищешь? Если он серьезный человек, смотри в правый угол.
– Там. – Максимов разглядел голову «Казачка» и рядом с ней огненную гриву дочки полковника. – А почему в правом?
– Закон хаоса, – Она коснулась его щеки, поворачивая лицом к себе. – Хаос не может существовать вечно. Он имеет тенденцию к самоупорядочиванию. За внешним хаосом тусовки существует жесткий порядок. Серьезные и солидные группируются в правом верхнем углу зала. Мелкие тусовщики колобродят в центре. У всех на виду.
Случайные гости и закомплексованные неудачники жмутся по краям, ближе к выходу.
– Интересно. А мы?
– Мы – рабочие лошадки. Нам надо стоять так, чтобы видеть солидных, вдруг потребуемся. Следить за тусовщиками – от них одни неприятности. И не мешать потоку гостей, он, идет слева направо вдоль стен. Никуда не надо бежать. Стой и жди, нужный человек обязательно профланирует мимо тебя.
– Умница!
– Спасибо. – Она развернулась на каблучках, давая возможность Максимову полюбоваться открытой до самой поясницы спиной. – Так солидных уже нет. Сейчас пойдет загул. Солидные дольше получаса не тусуются. Это не камень в огород твоего шефа. Его кобыла дорвалась до бесплатного. Давно на людях не была, сразу видно. Глаза горят, хвост – пистолетом...
– А ты, Оля, тоже еще та злючка.
– Мои прелести – продолжение моих недостатков, – повернувшись к нему, она подставила на обозрение глубокое декольте. Перехватив спикировавший за вырез взгляд Максимова, чуть улыбнулась. – Так, с сексуальной ориентацией у тебя, слава богу, все нормально. А теперь скажи «раз».
– Раз. – Максимов недоуменно пожал плечами.
– Два!
Словно по ее команде, в зале медленно погас свет. Острый луч софита высветил круг маленькой эстрады. Из темноты на нее вспрыгнула девица в красном коротком платье. «Привет, друзья!» – прокричала она в микрофон прокуренно-пропитым голосом.
– Концерт по заявкам друзей, – прокомментировала Ольга, брезгливо наморщив носик. – А что делать? На один прием хозяин нанял скрипичный квартет. Так под него гости так назюзюкались, что прошли все стадии опьянения – от легкого головокружения до белой горячки – за полчаса. Ты бы видел! А утром привет с большого будуна достался мне. Почему, дура с высшим образованием, не догадалась вовремя подсказать шефу, что эта группа лиц с печальными еврейскими лицами и музыкальными инструментами... Ну и все в таком же роде. Даже мой университетский диплом припомнил, козел.
– Хороший фокус получился. – Максимов придвинулся к ней.
– А! Это не фокус. Я на часы все время поглядывала, ты не заметил. Шеф помешан на точности. Он этой козе с баяном сказал, чтобы начинала выть ровно в десять. Попробовала бы не запеть!
– Лучше бы не говорил. – Максимов поморщился. – С ее голосом только в привокзальном буфете пирожками торговать.
Она засмеялась и положила руку ему на плечо.
– Твой тебя искать не будет?
– Надеюсь, нет.
– И меня не будут. – Она покачала головой, ярко брызнули камешки в маленьких сережках. – И у меня работа закончилась. Теперь пусть хоть все в бассейне перетопятся, мне плевать. Пойдем пить шампанское, злой человек?
«Началось, – с невольным облегчением подумал Максимов. Еще раз скользнул взглядом по стоящей рядом Ольге. – Надо отдать должное, кусочек сыра в мышеловку они положили весьма аппетитный. Итак, кто из кандидатов оказался проворнее?»
Он остро почувствал, как в ее маленьком тренированном теле бьется нервная сила. Страх и возбуждение одновременно. В черных глазах, казавшихся еще глубже от темных теней на веках, мелькнул нехороший огонек. Словно случайный луч высветил в темноте глаза затаившегося зверя.
Она вывела его через боковую дверь, повела через оранжерею, освещенную призрачным сиреневым светом. Каблучки остро цокали по холодным плитам.
– Почему не спрашиваешь, во сколько эта красота встала?
– Мне неинтересно. Вот подведет прокурор твоего босса под конфискацию, тогда и узнаем, что здесь почем. – Максимов поймал ее за руку.
– Не здесь. – Она потянула его за собой. – В этом дворце у Золушки есть маленькая каморка.
Пальцы у нее оказались неожиданно сильными. И холодными.
//-- * * * --//
Ольга прижалась к нему грудью, скользнула вбок, заставив перевернуться на спину. Вышло так неожиданно и ловко, что Максимов так и не успел понять, что произошло.
Она помяла его плечи и довольно, по-кошачьи замурчала.
– М-р. Только не шевелись. – Она уперлась ладонями в его грудь. – Лежи и не шевелись. Дальше я сама. А ты молодец, долго держишься.
«Угу, – мысленно ухмыльнулся Максимов. – Попробуешь тут кончить, если ты, кошечка, двери закрыла, а ключ в замке не оставила. А за дверью сопят, аж здесь слышно. Интересно, будут терпеть до конца или у них свои ходики тикают? Малышка же может гарцевать до утра, ее дело маленькое. А им уже невтерпеж».
– Куда ты? – Он подхватил за талию наклонившуюся в сторону Ольгу.
– Сигареты в сумке, – прошептала она. – Устрою перекур на рабочем месте. – Она сильнее сжала бедра, чтобы удержаться на нем, откинулась назад, пошарила по ковру рукой. – Ага, вот она.
Щелкнул замок сумочки, и тут же в грудь Максимова уперлось что-то холодное.
– Лежать! – громко, чтобы услышали за дверью сказала Ольга.
Если человек хочет убить, он не пугает. От угрозы до выстрела всегда есть секунды, а это шанс. Максимов никогда не упускал шанса остаться в живых.
Дверь распахнулась, и в комнате вспыхнул свет. В этот же момент Ольга, получив короткий удар в подбородок, слетела с Максимова и без стона рухнула на ковер. Ворвавшихся в комнату он встретил, сидя по-турецки, с дамским браунингом в руке.
– К групповому сексу тяги не имею, – спокойно сказал Максимов, взяв на прицел двух парней, замерших на пороге. Такого варианта они не учли или их плохо проинструктировали. По лицам было видно – исполнители. – И не люблю, когда мне мешают.
Парни расступились, пропустив в комнату остролицего седого человека. Он цепким взглядом осмотрел Комнату, чуть задержавшись на обнаженном теле Ольги, распластавшемся на ковре. Оценив обстановку, он изобразил улыбку на жестком, изрезанном глубокими морщинами лице.
– Извини, дорогой, – сказал он с легким кавказским акцентом. – Почему на ковре сидишь? Мог бы ее и на столе разложить.
– Падать высоко, – усмехнулся Максимов. – А я двигаться люблю.
– Молодец! – улыбнулся Остролицый еще шире. – Только вот что я тебе скажу.
Ты только не обижайся. – Он сделал шаг вперед. – Секретаршу хозяина можно трахнуть, он не обидится. Ее уже брали и на столе, и под столом... С его разрешения. Но стрелять в доме уважаемого человека. – это нехорошо. Хозяин мой друг, зачем обижать друзей, да?
– Согласен, – кивнул Максимов, но ствол не опустил.
– Слушай, дорогой. Встань, оденься. Мы сядем, поговорим, хорошо?
– Могли бы постучать. Я сам бы вышел, – проворчал Максимов. Резко встал на ноги. – Только без фокусов!
– О чем речь. – Остролицый сделал шаг в сторону, освобождая проход своим бойцам.
«Бандит, а как интеллигентно работает! – Максимов покачал головой. – Я уж грешным делом подумал, что сейчас некто Подседерцев нарисуется. С „волкодавами“ из своей Службы. А тут – Сигуа собственной персоной! Или поторопился, или переиграл СБП... Черт их разберет!»
Максимов быстро натянул брюки, пистолет лежал на столе под правой рукой, напасть они не рискнули. Когда он потянулся за пиджаком, для этого пришлось сделать полшага от стола, люди Сигуа бросились вперед. Он был готов принять удар, но вдруг что-то тяжелое врезало по шее и искры брызнули из глаз. Он коротко охнул и рухнул на пол. Сознания не потерял, просто заставил все мышцы стать кисельными, как при глубоком нокауте. И не чувствовать боли. Это он умел.
Поэтому, получив контрольный удар носком ботинка под ребра, он не застонал.
Когти Орла
Земля была холодной, сырой ветер, забившись под рубашку, тысячей ледяных иголок колол тело.
Максимов стоял на коленях, закрыв глаза, чуть покачиваясь в такт не слышимой никем, кроме него, мелодии. Он ни на что не обращал внимания – ни на лопату, воткнутую перед ним, ни на наручники, стиснувшие запястья, ни на окруживших его плотным кольцом людей. Он не испытывал к ним ненависти, более того, он был им благодарен за эту минуту передышки. Лучшего подарка перед смертью они придумать не могли.
– Чего это он? – спросил один, прислушавшись к бормотанию Максимова.
– Не видишь, молится, – с сильным акцентом ответил другой.
– Гьятэй, гьятэй, хара гьятэй харасо гьятэй бо дзи со ва ка <Здесь и далее по тексту приведено окончание Сутры Ал-мазоподобной Мудрости (Хання-хамита синге (японск.)). В классическом ниндзюцу она используется как мощное средство самонастройки и активизации резервных возможностей человека.>, – с каждым словом все громче стал шептать Максимов.
– Он что – не русский, да? – неуверенно спросил человек с акцентом.
– Але, гараж! Хорош косить, копать давай, хари-кришна гребаная. – Кто-то вполсилы пнул его в спину.
– Хан ня син го! – гортанно выкрикнул Максимов и вскинул вверх руки.
Наручники сами собой соскользнули с расслабленных кистей, сверкнув, высоко взлетели к черным веткам деревьев. Окружавшие его невольно подняли головы. Он схватил лопату и описал ею «восьмерку», потом еще, еще...
Их было шестеро. Теперь все они лежали у его ног. Тот, с безбожным кавказским акцентом, бился в судороге, прижав к себе перебитую пополам руку. Он закинул голову, казалось, острый кадык вот-вот разорвет кожу. Еще секунда, и он бы зашелся на весь лес диким животным криком. Черный штык лопаты с хрустом вошел в горло...
//-- * * * --//
Самвел курил, развалившись на заднем сиденье «Чероки», стараясь попасть струйкой дыма в гладко выбритый затылок водителя. Когда удавалось, дым начинал клубиться над головой парня. Казалось, что от перенапряжения у того задымился мозг, как закипает радиатор у перегретого движка. Насколько Самвел знал, мозгов у водителя не больше, чем у запасного колеса джипа. Это и забавляло.
– Чего они телятся? – закрутил головой водитель. – Может, сходить, а? И двери в своей «девятке» не закрыли, лохи несчастные. – Он ткнул пальцем в серебрившуюся в темноте машину.
– Без тебя разберутся. Сиди и не егози. – Самвел набрал побольше дыма, прицеливаясь в мясистый затылок.
Вдруг на затылке образовалась темная точка, голову парня откинуло назад, а на лобовое стекло плеснуло серым месивом.
Только после этого Самвел услышал грохот выстрела. Близко, над самым ухом.
Максимов ткнул еще горячим стволом в лицо Самвела, тут же из рассеченных губ брызнула кровь.
– Сидеть, сука!
Самвел вытаращил глаза, из распахнутого окровавленного рта вырвался табачный дым.
– На лес не смотри, там все кончено. На меня смотри! – Максимов упер ствол в нос, заставил поднять голову. – Я задаю вопросы, Самвел, а ты быстро отвечаешь.
– Пошел ты! – Капельки вязкой кровавой слюны слетели с губ, заляпав белоснежный воротник рубашки.
– Понял. – Максимов рванул его за лацкан пальто, Самвел вылетел из кабины и распластался на земле. Максимов не дал ему подняться, надавив каблуком между лопаток. – Я задаю вопросы. Нет ответа – пуля в стопу. Молчишь – пуля в колено.
Не тужься, не выдержишь. Когда дойду до локтей, ты успеешь рассказать всю свою поганую биографию.
Самвел захрипел, попытался вырваться, за что сразу же получил каблуком по позвоночнику.
– Вопрос первый. Кто меня сдал?
Самвел ощерился, зашептал перемазанными землей губами ругательства.
Максимов вогнал пулю рядом с его головой.
– Пасть закрой, тварь! Отвечать только на вопросы. – Не дожидаясь реакции Самвела, он выстрелил, целясь в мысок лакированных туфель. Едва успел упасть на колени, вдавив скрюченное болью тело в землю. Заломил Самвелу голову вверх, не дав закричать.
– Га... Гаврилов, – прохрипел Самвел, закатывал глаза.
– Еще дырку сделать или будешь говорить?
– Буду. – Лицо Самвела сморщилось, как засохшая груша. Из-под плотно сжатых век выступили слезы.
– Гаврилов работает на тебя?
– Да.
– На чем взял?
– Старые дела. С камушками... Из Гохрана.
– Ты знал все с самого начала?
– Да. Он тут же заложил, что Служба решила найти Крота.
– Гога про нас знает?
– Нет.
– Почему?
– Он дурак. Заигрался. Его решили кончать.
– Раньше надо было. Зачем наезд на офис устроил?
– Не знал я про наезд. Гогина инициатива. Зачем мне вас мочить раньше срока?
– Логично. А сегодня зачем спектакль разыграл? Что узнать хотел?
– Деньги на тебе висят.
– И только из-за них меня сразу не убил?
– Да.
– Вот это напрасно. Выходит, и тебя, Самвел, жадность сгубила. Как последнего фраера. Решил, что Крот свалит Гогу, а ты уберешь Крота и все достанется тебе?
– Да! Дай подышать, больно!
– Потерпишь, – Максимов потерся лицом о плечо, стирая катящийся по щекам пот. – Что будет с людьми на даче, уже решил?
– Всех под нож. Сегодня ночью. – Самвел по-волчьи ощерился.
Недалеко над лесом в небе вспыхнули огни фейерверка. Ветер донес восторженные крики. Очевидно, в особняке день рождения входил в заключительную стадию.
– Вот козлы, даже лень было подальше отвезти, – беззлобно выругался Максимов.
Следующий залп фейерверка заглушил негромкий хлопок выстрела.
Цель оправдывает средства
В трудные минуты, когда нервы готовы лопнуть, как перетянутые струны, на Ашкенази нападал дикий жор. В этом состоянии он был готов есть все подряд, лишь бы от ритмичной работы челюстей и нарастающей тяжести в желудке по телу шла теплая волна умиротворения. Бороться с собой бесполезно, это он понял, пару раз просидев на диете; мучения плоти кончились нервным припадком. С тех пор он всегда носил с собой что-нибудь съестное. Раньше приходилось класть в карман бутерброд, закутанный в несколько слоев вощеной бумаги. С валом импортной снеди, хлынувшей в страну, проблема, чем бы заесть страх, отпала сама собой; теперь карманы всегда были забиты початыми яркими упаковками орешков, превратившихся в труху чипсов, надкусанных «Сникерсов» и жевательной резинкой.
Гогино интервью давали по Московскому каналу, на всероссийский пока решили не выходить, за деньги можно, конечно, все, но наживать себе врагов среди политиков первого эшелона, прописавшихся на первом и втором каналах ТВ, было еще рано.
Ведущий, патлатый и немытый, как все журналяги-неудачники, был заранее прикормлен, но вдруг решил поиграть в независимость, слишком уж елейной была обстановка в студии. Он невпопад стал задавать «острые вопросы». Гога, привыкший, что купленные вещи права слова не имеют, от удивления сбился и потерял нить разговора.
Ашкенази вздрогнул от спазма, скрутившего живот. «Началось!» – мелькнуло в голове. Уж он-то знал, что Гога с трудом говорит даже по писаному. А если ему дать волю, то забывается и начинает нести, что бог на душу положит. Черт бы с ним, но разыгравшееся самолюбие быстро срывало с таким трудом наведенный лоск «элитарности», и Гога представал тем, кем и был на самом деле, – «авторитетом» отверженных и изгоев. Такие в высшие сферы проникали лишь по недосмотру, дело с ними имели исключительно по необходимости, едва скрывая брезгливость, и, как только нужда в них отпадала, с облегчением сталкивали назад, в ту клоаку, из которой «авторитет» с таким трудом поднялся.
Ашкенази выхватил из кармана хрустящий цветной пакетик, вытряс содержимое на ладонь и не глядя, отправил в рот. Тут же сморщился от едкого вкуса прогорклых орехов и выплюнул желтую кашицу на ковер. Чертыхаясь и отплевываясь, но не спуская взгляда с экрана, протрусил к холодильнику, схватил упаковку салата и палку колбасы. Довольно заурчал, ловко, как с банана, сорвал с колбасы кожуру, обмакнул в салат, зачерпнув побольше, и отправил в рот.
Гога в это время пошел вразнос: перебив на полуслове ведущего, он ткнул пальцем в камеру и ляпнул: «Нам мешают. Нам суют палки в колеса. Но пусть эти люди подумают о детях. Они есть у всех, и ради них мы и живем. Или я не прав?»
Гога уперся бычьим взглядом в ведущего. Судя по выражению лица несчастного журналюги, тот посчитал бы за счастье провалиться под землю и больше никогда не выползать на свет.
Ашкенази охнул и уронил огрызок колбасы в пластиковую упаковку салата, облизнул перепачканные губы и прошептал:
– Это сумасшедший человек. Бог мой, с кем я связался! – Он покачал головой. – Таких слов ему не простят, клянусь памятью деда. – А он кое-что понимал в этой жизни.
Он отлично знал, что последует. Гога не сдержался, слишком уж многое произошло за эти дни, но кому до этого дело: лезешь в политику, забудь об эмоциях. Гога настойчиво лез в политику, не удосужившись ознакомиться даже с азами этого искусства. Что имеет ввиду политик, делающий заявления, мало кого интересует, главное – как его слова поймут те, кому они на самом деле адресованы. Сам того не желая, Гога провозгласил начало силовой борьбы с конкурентами за власть. Но забыл, что Власть пока еще одна, и завтра же она потребует головы посмевшего бросить ей открытый вызов. И ради всеобщего спокойствия Гогу сдадут. Сейчас никто не был заинтересован в нарушении баланса сил, а выходка Гоги была столь неожиданной и настолько шла вразрез с действующими договоренностями, что ни о какой показательной порке не могло быть и речи, к ней основные центры власти попросту не были готовы. Значит, следует ожидать реакции скорой и беспощадной.
Ашкенази выключил телевизор, дальше можно было не смотреть.
//-- * * * --//
Дверь ему открыл Перальта. Окинул взглядом с головы до ног и кивнул, шире распахнув дверь.
– Я был уверен, что вы вернетесь, господин Ашкенази, – сказал он по-русски с едва уловимым акцентом. – Не удивляйтесь. В роду Перальта все мужчины были купцами или корсарами. А две эти близкие профессии развивают способности к языкам. Не предлагаю сесть. Как понимаю, разговор будет кратким. – Он вскинул острый подбородок. – Слушаю вас.
Ашкенази засопел, вытер мятым платком лицо.
– А господин Карлос?
– Увы, он не может к нам присоединиться. У него важное совещание с Хуанито. Что-то по проблеме перевода.
Из-за дверей спальни донесся слабый мальчишеский стон. Ашкенази крякнул, догадавшись. Перальта даже бровью не повел, только чуть дрогнули уголки тонких губ.
– Я жду, господин Ашкенази.
– Да, да, конечно... Только между нами. У Гоги крупные неприятности.
– Это я понял, посмотрев его выступление. Они отразятся на контракте?
– Непременно. – Ашкенази закрыл глаза, как перед прыжком с вышки. – Я могу вывести на человека, который сейчас контролирует товар. Все три контейнера находятся у него.
– Его условия?
– Он возвращает товар и выплачивает неустойку за каждый день задержки.
Кроме этого, онвносит в дело свой капитал.
– Занятно. Что хотите вы?
– Это я решу с ним.
– Значит, и остальное мы решим с ним. Когда встреча? . – Организую за два дня.
– Завтра, господин Ашкенази. Время не ждет. Он протянул руку. Пальцы были точеные, как у музыканта. Но хватка оказалась железной.
Ашкенази поморщился и через силу улыбнулся.
//-- * * * --//
Ашкенази, сменив двух частников, добрался до Планерной. Племянник, слава богу, был дома.
Зорик был самым умным из молодой поросли рода Ашкенази. Раньше детей принудительно сажали за фортепьяно. Музыка – это кусок хлеба. Белого, а не серого, заводского. Только сейчас времена изменились, и детей усадили за компьютеры.
– Все, дядя Саша. – Мальчик закончил набирать столбики цифр и колонку слов. – Куда пересылаем?
– На обороте листка что-то написано. Я по-вашему не понимаю.
– А! Это адрес компьютерной почты. Сейчас. – Тонкие пальчики забегали по клавиатуре.
"Ох, какой бы вышел из мальчика пианист, – вздохнул Ашкенази. – Что за времена, боже ты мой! В музыке хоть есть душа, а где она в этом железном ящике?
Нет, или я что-то не понимаю, или этот мир окончательно сошел с ума".
– Все, дядя. – Мальчик развернул кресло на колесиках.
– Так быстро? Ты у меня светлая голова, Зорик. Ашкенази погладил мальчика по жестким кудряшкам. – Слушай, а можно найти тот адрес, откуда мы отправили этот, как его... Файл, да?
– Нет. Выключи компьютер или отключи модем – и тебя нет.
– Это они хорошо придумали, – сказал сам себе Ашкенази, порвав бумажку на мелкие клочки.
– Дядя, я тут видел одну штуковину. Но это дорого... – Мальчик потупил глаза.
– Никогда не говори мне о деньгах, золотко! – Ашкенази прижал голову мальчика к своему тугому животу. – Деньги, потраченные на детей – это деньги, пожертвованные богу.
Он смахнул с глаз слезы. "Знал бы ты, золотой мой, что мы сейчас наделали!
Не для твоей головки все это. Нет, что угодно, только не это... Для них, все только для них. Пусть детям будет хоть немножечко лучше, чем их отцам, а, Господи? Иначе, скажи мне, чего ради жить? Что же ты все молчишь... Смотришь на все это и молчишь!"
Он уткнулся лицом в жесткие кудри мальчика и зарыдал.
Когти Орла
Костик встрепенулся, услышав писк ожившего модема. Отбросил книжку и подбежал к столу. Красная лампочка на панели погасла.
Прочитав полученный файл, Костик закрыл на дверь ключ и запустил все три компьютера. Пока шла загрузка, он сложил ладони, как на молитве. Если бы кто-нибудь попытался разобрать слова, он бы ничего не понял.
– Хан ня син го! – резко выдохнул Костя, хлопнув острым костистым кулаком о раскрытую ладонь.
//-- * * * --//
Норду
Получил номера счетов. Срочно передайте данные дешифровки паролей.
Обстановка на объекте крайне опасная. Прошу организовать отход.
Бруно
Бруно
Все необходимое будет передано вам в ближайшие часы. При невозможности отхода приказываю уничтожить все материалы по данной операции.
Норд
Цель оправдывает средства
Снайпер прижал трубку телефона к уху, свободной рукой направил рыльце пульта на телевизор и убавил звук.
– Какой вариант? Хорошо. Когда? Понятно. – Он посмотрел на часы. – Успею.
Так, отработаю третий вариант. Мы договаривались, что третий дороже. Пятьдесят процентов, идет? Все, до встречи.
Он бросил трубку. Достал из книжного шкафа кассету, сунул в щель видеомагнитофона. Отмотал пленку почти до середины и нажал клавишу.
На экране пошел фильм, снятый скрытой камерой. Один и тот же эпизод повторялся раз за разом. Человек в окружении охраны шел от дверей клуба к машине. Менялось освещение, менялась марка машины и одежда людей. Неизменным оставалось одно – ошибка охраны. Группа, разворачиваясь на крыльце, на несколько мгновений оставляла неприкрытым хозяина.
Снайпер достал винтовку. Спортивный «Маннлихер». Заботливо протер тряпочкой прицел.
Снайпер поймал фигурки на экране в прицел, выждал, медленно выдыхая через свернутые трубочкой губы. Он успел дважды нажать на спуск, пока грудь человека в перекрестье прицела не перекрыла голова охранника. Резко цокнул боек, не найдя в патроннике патрона.
– Минимум два, – сказал он вслух.
Он работал на людей, боящихся смерти, как собственной, так и чужой. Смерть была частью жизни, неотъемлемым фактором игр, в которые они играли. Но они боялись ее. Как верующий старается не произносить имя бога своего всуе, эти люди говорили «устранить», «вывести из игры», «ликвидировать угрозу», «окончательно решить проблему». Но как ее ни называй, смерть остается смертью.
Снайпер любил свою работу и любил смерть. Себя он считал безликим посланником Всемогущей, верил, что ему дано право ставить последнюю точку в запутанном жизнеописании своих жертв. Это вносило в его работу привкус мистики и запредельного. Он знал, что рано или поздно Смерть призовет и его, он был готов к этому. Удачный отход с выстрела он расценивал как добрый знак, кровь жертвы умасливала злого бога, которому он верно служил и чьей непостижимой воле вверил свою жизнь. Он с радостью брался за самые трудные акции, в эти мгновения Смерть была особенно близко, он чувствовал ее за плечом, упершимся в приклад винтовки.
И пальцы сладострастно вздрагивали, лаская грациозно-хищный изгиб спускового крючка, оттягивая момент выстрела, позволяя Смерти еще раз выбрать: взять его или того – пойманного – в равнодушный зрачок прицела.
Снайпер зачехлил винтовку, аккуратно положил на дно большой спортивной сумки. Нажал кнопку на видеомагнитофоне, вытащил вылезшую из панели кассету.
Сломал крышку. Ролик с пленкой бросил в пепельницу, поджег комок бумаги, бросил сверху. Закурил и смотрел, как в огне корежится, извивается черная змея пленки.
Потом вышел на кухню. Вернулся с ведерком воды, над краем поднималась шапка пены. На руках были оранжевые резиновые перчатки.
В этой квартире он прожил три дня, за такой срок отпечатки остаются практически везде. Поэтому снайпер стал методично протирать тряпкой все подряд, двигаясь по комнате от левого угла.
Случайности исключены
«Москвич», выжимая последнее из движка, еле держался в крайнем левом ряду. Несмотря на поздний час, машины шли по Тверской плотным потоком, то и дело подхлестывая тихоходов резкими гудками. Какая-то сила гнала Дмитрия прочь от казино, нехорошее предчувствие заставляло все сильнее давить на педаль газа.
"Белов узнает, на уши встанет! – подумал Дмитрий. – Что же он, гад, не предупредил, что за Настей надо не присматривать, а связать и держать дома.
Девчонка вляпалась по уши. Это в наше беззаботное детство можно было играть в добровольных помощников милиции. А сейчас это прямая дорога на кладбище. И дался ей этот Крот! Белову-то что, он за провал захвата так отгреб, что до сих пор сидеть не может. Наверно, через Настю какую-то комбинацию разыгрывал. И меня, идиота, подписал. Вот вдвоем на пенсию и пойдем. Он – на полковничью, а я – на старлейскую".
– Дим, притормози у обочины.
– Зачем? – Дмитрий машинально глянул в зеркало заднего вида, машины шли плотным потоком. – Опасно.
– Притормози, пожалуйста.
Дмитрий послушно ушел вправо, за что удостоился рявкающего сигнала от пронесшегося мимо «фиата».
– Что-то случилось?
– Ничего. – Настя потянулась к нему, прижалась к шее теплыми губами. – Просто за весь вечер ни разу не поцеловались.
– Так работали же, – пробормотал Дмитрий, закрыв глаза.
– М-да, – улыбнулась Настя. – То, что ты не граф Монте-Кристо, я поняла сразу. Но и Джеймс Бонд из тебя не ахти какой. Тот-то все успевал. – Она погладила его по щеке и откинулась на сиденье.
– Поехали ко мне, – Дмитрий на ощупь нашел ее ладонь, сжал пальцы.
– Нет, Димка. Не обижайся, мне одной побыть хочется. – Настя освободила руку, достала сигарету, чиркнула зажигалкой. – Нашло что-то, ты извини. У меня такое бывает.
– Одиночество – естественная потребность человека. Так моя мама говорила, – вздохнул Дмитрий.
– Хорошая у тебя мама была. И с сыном ей повезло. – Настя глубоко затянулась, выпустила облачко дыма в запотевшее стекло. – А моя говорила, что чем меньше мужик знает, тем дольше любит. Философ она у меня! И практик еще тот. Но тебе я, Димка, скажу... Догадался, что мы с Лешей не просто друзьями были?
– Догадался. Жены ревнивые пилят нежнее.
– Это не ревность. Обида. Я, Димка, сегодня в нем добивала то, что когда-то, дура, любила. Слава богу, что крохи остались, не так больно вышло.
Пусть моя мамаша и трижды меня умнее, но я все равно скажу. Оставайся таким, какой есть. Чокнутым и прямолинейным, как оловянный солдатик. Таким я тебя люблю и любить буду. С деньгами или без, мне все равно.
Она мягко отстранила потянувшегося к ней Дмитрия.
– Поехали, Дим. Проживем эту ночь порознь. Утром встретимся и начнем жить.
– С тобой что-то не так, Настя.
– Знаю, – вздохнула она. – Как мой благоверный с утра появился, так все наперекосяк и пошло. Психиатр чертов! Я после его ухода весь день как на иголках была.
– Поскандалили по старой памяти? – Дмитрий постарался, чтобы в голосе не зазвучали ревнивые нотки.
– Нет, тут другое. – Настя потерла висок. – Как психованная стала. Что делала, хоть убей, не пойму. Только сейчас отпустило. Поехали, а?
Он завел мотор, разогнал машину и нырнул в свободное пространство в среднем ряду.
Настя разглядывала ярко освещенные рекламные плакаты и молчала. Когда машина свернула с шумного Ленинградского шоссе к Петровскому парку, выбросила недокуренную сигарету в окно.
– Дим, к дому подъезжать не надо.
– Почему?
– Там опять великая стройка. Осень, пора откапывать трубы и выключать горячую воду, – грустно усмехнулась Настя. – Я пешком пройду.
– Как скажешь. – Дмитрий пожал плечами. – Что с фотографиями делать будем?
– Папа во вторник возвращается. Без него ничего делать не буду. Он предупреждал, что дело опасное, за Кротовым стоят серьезные люди. Лешке я, естественно, ничего не сказала. Сыграла «в темную», как выражается любимый папочка.
– Пусть они пока побудут у меня.
– Не-а. – Настя покачала головой. – Мне с ними спокойнее.
– Не доверяешь? – Дмитрий затррмозил напротив ее дома.
– Глупый! – улыбнулась Настя. – Тебе-то зачем в это дело лезть? У тебя своих неразорвавшихся гранат хватает.
– Именно поэтому! – Дмитрий сжал ее руку. – Это моя работа. Не тебе с этой сволочью воевать!
– Ой, какое у тебя лицо злое стало. Дим, ну не принимай ты все близко к сердцу. Ну бесится баба, замуж давно пора, а она с фотоаппаратом бегает, интервью у старых хрычей берет. Успокойся, а?
– Давай поделим. Половину пачки тебе, половину – мне. Так будет надежнее, согласна?
Настя закусила губу, задумалась на секунду.
– Весь в моего папку. Не переубедить. Всегда нужный аргумент найдет. – Она открыла сумку, достала пачку фотографий. Половину протянула Дмитрию, вторую сунула обратно в конверт. – Пока, Джеймс Бонд! Целоваться на прощание не будем.
Утром позвони.
Дмитрий проводил взглядом ее фигурку в развевающемся на ветру белом плаще.
Поворачивая во двор, она оглянулась и помахала ему рукой. Он в ответ мигнул фарами.
Разложил на коленях фотографии. Какой-то седой старик, спрятав кисти рук в рукавах вязаной кофты, стоял на крыльце. Он же, ссутулясь, шел, навалившись грудью на ветер, рвущий полы кофты. Он же и человек с одутловатым лицом гипертоника. Идут вдвоем по дорожке.
Дмитрий собрал фотографии, сунул во внутренний карман куртки. Повозившись, достал записную книжку. Белов, очевидно, после очередного семейного скандала предупредил, что выходные проведет у друга. Дмитрий нашел нужный номер, судя по первым трем цифрам, Белов сейчас находился где-то в районе Красной Пресни.
«Доеду за десять минут. Пусть сам решает, что делать. Но Настю пора вытаскивать из этого дела за уши». – Он повернул ключ зажигания, под капотом «Москвича» чихнул и заглох мотор.
«Вот, черт, неладная! „Москвич“ – вечная машина, раз купишь, больше никогда не продашь», – проворчал Дмитрий.
Во дворе Настиного дома громко бабахнул выстрел. Потом еще раз. Через секунду ночную тишину разорвал грохот перестрелки.
Дмитрий нырнул вниз, стал нашаривать под ковриком пистолет – перед походом в казино пришлось спрятать. Мимо, оглушительно завывая сиреной, пронесся милицейский УАЗик, скрежеща тормозами, нырнул во двор.
Дмитрий поднял голову. По пустынной улице навстречу неслись сиреневые маячки еще одной милицейской машины.
Оперативному дежурному ГУВД
В результате вооруженного Нападения группы неизвестных тяжело ранена гр.
Столетова А. В. Пострадавшая направлена в Институт скорой помощи им.
Склифософского. На месте преступленная работает бригада МУРа.
Материалами компрометирующего характера на гр-нку Столетову А. В. органы МВД по месту жительства не располагают. Данных о причастности к организованной преступности нет.
Цель оправдывает средства
Снайпер ласково погладил грациозно изогнутый приклад «Маннлихера».
– Потерпи. Уже скоро.
Плоская крыша продувалась ветром со всех сторон. Он подышал на озябшие пальцы и изготовился к стрельбе.
В синеватый зрачок прицела был отлично виден вход в клуб. По движению черных фигур он понял, что вот-вот должна появиться цель. Охрана занимала места по хорошо известной ему схеме. Предстояло отработать самый рискованный вариант.
Но снайперу нравились подобные трюки.
В отличие от большинства стрелков, пришедших в этот бизнес из биатлона и тиров, он был профессионалом, прошедшим школу снайперской войны в условиях крупных городов. Он умел стрелять с крыш, из окошек подвалов, через узкую щель приоткрытой двери фургона, мог вынырнуть из канализационного люка. Он знал сотню способов выхода на выстрел и скрытого отхода. Сейчас предстояло отходить «с фейерверком». Риск был запредельный. Но в этом и была высшая магия ремесла.
Сегодня смерть подойдет особенно близко.
Подумав об этом, снайпер невольно оглянулся через плечо, в которое уперся приклад. Никого. Только ночной холодок, щекочущий затылок.
//-- * * * --//
Гога Осташвили сидел в кабинете один. Никто не пришел. Можно было не ждать, получаса достаточно, чтобы понять все.
«Суки, забились по углам! Я их с рук кормил, людьми сделал... Продали».
Он встал, зябко передернул плечами. Озноб не давал покоя. Казалось, холод сочится из стен.
"Это мандраж. Я помню, как Вадика трясло в Барселоне. Финальный бой, а будущий чемпион валяется в раздевалке, и его бьет такой колотун, что тихо поскрипывают высокие ножки топчана. Центнер мышц, а был беспомощным, как мальчишка в темной комнате... Они же на всю жизнь остаются пацанами, сколько бы наград ни заработали. Я тогда выпер всех из раздевалки, сел и гладил его по тяжелой, как у медведя, голове, пока не прошла дрожь. Потом шлепнул по загривку и сказал: "Все в порядке, Вадик. У любого мужчины бывают минуты слабости.
Теперь иди и покажи всем, каким сильным ты можешь быть. Иди, малыш, они ждут.
Этим маленьким и слабым, что набились на трибуны, нужен пример, для этого они сюда и пришли. Иди, и пусть они увидят, какими надо быть". Вадик пошел и размазал того негра по рингу. А я не подошел его поздравить. Не стоило портить парню радость. Он так счастливо улыбался, он опять был сильным".
Осташвили тяжело вздохнул и сцепил пальцы. "Трясет всего. Сейчас, сейчас, – уговаривал он себя, враскачку, как борец, по ковру меряя кабинет из угла в угол. – В сауну бы сейчас. – Здесь, в принадлежащем ему спортивном клубе, была оборудована персональная сауна. Эвкалиптовые доски. Он вдруг остро почувствовал этот запах прокаленного жаром дерева. – Нет, не сейчас. Надо собраться и действовать. Крот не мог возникнуть сам по себе. Меня разыграли «в дурака».
Решили подставить? Очередное ритуальное жертвоприношение на Красной площади?
Хрен вам!"
В дверь постучали.
– Да!
– Батоно Георгий. – Давид выглядел, как побитая собака.
– Нашли девчонку?
– Тут такое дело, батоно Георгий... Не дали ее взять.
– Не понял?
– Мы ее возле дома ждали. Она подходит. Только ее крутить начали, тут по нам как шмалять начали... Двоих положили сразу. Машины побили. Еле ушли.
– Девка где?! – Гога почувствовал, как горячая кровь хлынула к щекам.
– Я сам в нее три раза стрелял. Кранты телке, слово даю.
– Крупье замочил, козел... А теперь еще и девку?! – Гога почувствовал, что звереет. Но сил сдерживаться уже не было, в глазах полыхали красные круги. – Я тебе сказал, живой ее брать!!!
Давид круглыми от страха глазами смотрел на медленно приближающегося хозяина. Гога резко присел, сгреб парня медвежьей хваткой и, уже не соображая, что делает, кровь ударила в голову, бросил когда-то коронным приемом через себя. Рывок вышел таким мощным, что Давид вырвался из рук, перевернулся в воздухе и мешком, так падают набитые тряпьем манекены в борцовском зале, рухнул спиной на стол. Он заорал, лицо сжалось, стало морщинистым, как у захлебнувшегося криком младенца. Гога сбросил его на пол, бил ногами, пока тот не замолчал, обмякнув. Бил, выгоняя из себя страх, бил, вымещая унижение, бил за предательство. Пусть Давид был ни при чем, но он был первым, кто подвернулся под горячую руку.
«Нечего здесь делать. – Гога тяжело перевел дух, вытер платком горящее лицо. – Ашкенази... Беру еврея и едем спасать деньги. Пока не прижали всерьез, разбросаю, что можно. А там посмотрим, кто кого!»
Цель оправдывает средства
Снайпер по суете на крыльце понял – идет. Охрана сноровисто занимала привычные позиции. Тот, кто был целью, всегда пользовался запасным выходом. закрытым для обычных посетителей. Тяга к исключительности сыграла с ним злую шутку. Никто другой и ч двери сейчас показаться не мог.
Снайпер осторожно положил палец на спусковой крючок. Металл приятно холодил кожу.
//-- * * * --//
Гога распахнул дверь, охрана тут же взяла его в кольцо. Он на секунду задержался на последней ступеньке, ноги заскользили на мраморе, покрытом незаметной ледяной коркой. Ухватился рукой за перила. Что-то стукнуло в грудь, он охнул, показалось, что во дворике разом погасли все фонари, скольжение стало непоборимым, неудержимо тянуло вниз, засасывало в холодную пустоту. И вдруг с новым толчком темнота взорвалась миллиардами ярких огней...
//-- * * * --//
Снайпер положил одну пулю Гоге в грудь, вторую – в голову. Была возможность всадить и еще одну, но он удержался. Заказчик потребовал работать «под скорпиона» – парным выстрелом. Риск возрастал вдвое, но и вдвое была увеличена цена.
Через мгновение после выстрелов охранники сбились в кучу и как муравьи, облепившие личинку, боком двинулись к взревевшей движком машине.
Снайпер схватил коробочку пульта, до отказа нажал единственную кнопку. В дальнем углу двора раздался трескучий взрыв, эхо исказило звук, показалось, что кто-то неумело бьет из автомата. Охрана, как и рассчитывал снайпер, не выдержала, гулко ударили два выстрела, потом сразу же отрывисто загрохотали короткоствольные автоматы.
Снайпер вскочил, размахнулся и разбил в щепки приклад винтовки. У него было ровно пять секунд, чтобы добежать до вентиляционной трубы. Потом длинным рывком до края крыши – и вниз. Эти два простреливаемых и просматриваемых со всех точек участка он перекрыл, использовав шумовую гранату. Те, внизу, орущие на своем гортанном языке, невольно настроены на отражение налета вооруженной группы, им сейчас не до одиночки, петляющего по скользкой от мороси крыше.
Он тысячи раз, вытянувшись на полу квартиры и закрыв глаза, проигрывал всю акцию, от начала до конца, от выхода на выстрел до отхода. Сознание незаметно вплетало в расслабленные мышцы команды, мышцы чуть заметно вздрагивали, реагируя на образы, рисуемые воображением. Движение вошло в тело задолго до того, как стало реальностью. И теперь тело жило само по себе, нужно было только не мешать ему, не думать, действовать, не рассуждая.
//-- * * * --//
Гога открыл глаза. Тут же слабый свет закрыло что-то темное. Он напряг зрение и еле разглядел черты незнакомого лица. Хотел рукой отстранить человека, видеть свет, яркий дневной свет, а не эту белесую муть...
...Он был молодым и сильным. Шли последние отборочные соревнования перед первенством Союза, а дальше – Олимпиада, и если удастся выйти в финал, будущее он себе обеспечил, страна тогда еще не научилась забывать и предавать своих героев. Противник выпал неудачный, кряжистый и туповатый парень, явно из рода деревенских силачей: ни гибкости, ни техники, одна дурная сила. Гога мотал его по ковру, но тугая масса мышц не поддавалась на бросок. Гога стервенел, чувствуя, что упускает победу, его предупреждали: для включения в сборную она должна быть красивой, чистой. Наконец ему удалось прижать горячее потное тело к себе, завести руки противнику за спину. Гога гортанно выкрикнул, отрывая того от ковра и взваливая на грудь. До коронного броска прогибом осталось одно мгновение. В рывок Гога вложил все: злость, жажду победы и жажду того сытого и безоблачного будущего, что отнимала у него эта тупая деревенщина. Но нога скользнула по пятну пота на ковре, Гога потерял равновесие и рухнул спиной на ковер. Противник грохнулся всей массой ему на грудь, выбив из легких весь воздух. Показалось, что паровой молот размозжил ребра, от боли стало темно в глазах.
В себя он пришел только в раздевалке. Нос раздирала едкая вонь. Он поморщился и открыл глаза. Звуки нахлынули разом со всех сторон, говорили громко, не обращая внимание на очнувшегося Гогу. «Сломал ребро... Чуть-чуть не проткнуло сердце... Можно списывать... На ковер ему больше нельзя», – услышал он.
Он прислушался к себе. Эти, громогласные, были правы. Грудь заливало огнем. Но не ребро в нем сломалось – что-то другое. Там, под плавящимся в жаре сердцем, залегла холодная льдинка. Гога понял – это смерть. Отметина на всю жизнь. Жить с нею можно, забыть о ней-нельзя. Можно выходить на ковер, не позволяя себе думать о поражении, это очень просто. А как не дать себе думать о смерти, когда она здесь, под сердцем. Навсегда.
Гога попытался встать. Больше ему здесь делать нечего. Надо уметь ходить и говорить «нет», именно с этого начинается мужчина, учил его отец. Чья-то холодная ладонь легла ему на лоб, вжала голову в жесткое изголовье топчана.
«Лежи, Гога! Не вздумай встать. Пошевелишься – смерть!» – произнес незнакомый голос...
...Гога почувствовал, как чья-то ладонь легла ему на горячий лоб.
– Помоги встать, – прошептал он, пытаясь разглядеть наклонившееся над ним лицо.
– Лежи, Гога! Не вздумай встать. Пошевелишься – смерть! – произнес незнакомый голос...
Машину подбросило на ухабе, тело отозвалось жгучей болью, льдинка под сердцем хрустнула. И обрушилась темнота. Теперь уже навсегда.
//-- * * * --//
Снайпер знал – раньше чем через три минуты его искать не начнут. Личная, охрана надрессирована моментально покидать место нападения, увозя клиента, живого или мертвого. А боевиков, дежуривших в клубе, нужно еще выгнать на улицу, сориентировать и поставить на след. Но уйти тихо не получилось. Едва ноги коснулись земли, он услышал за спиной крик:
«Вон он!»
«Вляпался!» – Его предупреждали, что все без исключения ларьки вокруг клуба, как и везде, где регулярно бывал Гога, превращены в «посты наблюдения».
О любой подозрительной активности немедленно становилось известно службе безопасности. Но это была профилактика. Если ожидали прибытия Гоги, на улицу выгоняли парные наряды с рацией.
"Кто знал, что они так быстро сориентируются. И кто знал, что «топтуны» окажутся именно здесь, именно в этот момент. Спокойно, играем «мокрый вариант».
Только тихо!" – Он беззвучно опустил сумку на землю, достал пистолет, снял с предохранителя.
Они были уже совсем близко. Снайпер отчетливо видел их силуэты через щель между мусорными баками. Прижался спиной к стене и медленно поднял ствол пистолета. Затаил дыхание. Пистолет с глушителем – не винтовка, надо подпустить цель на минимальное расстояние.
– Померещилось, – сказал один.
– Бля буду, видел, – только успел ответить второй – и, взмахнув руками, опрокинулся на спину.
– Ты че? – удивился первый – и, как подкошенный, рухнул рядом.
Снайпер выбрался из-за баков, осмотрел пустой дворик. Никого.
Он быстро снял куртку, вывернул наизнанку. Теперь из пятнисто-серой она стала черной, с цветными шевронами на рукавах. Из кармана достал кепку, парик был пришит прямо к подкладке. Свои волосы всегда стриг коротко именно для таких приемов. Теперь на воротник куртки падали жесткие светлые локоны.
Через минуту, никем не замеченный, он вышел на оживленную улицу, ведущую к метро. В ярких пятнах света, бьющего из ларьков, топтались группки безликих горожан. Из ларьков на все лады неслись песни о тяжелой воровской доле.
Случайности исключены
Неизвестно, на какие рычаги надавил Куратор, но Белова ко всеобщему удивлению оставили в покое. Конечно, покой был временный и относительный.
Начальство затаилось, ожидая повода для теперь уже последнего разбирательства.
А чтобы служба не казалась медом, применили классическую экзекуцию – приказали подготовиться к проверке секретного делопроизводства. Третий день весь личный состав отдела, как школьники, оставленные после уроков, изощрялся в чистописании. Писанину ненавидили все, а составляла она больше половины трудозатрат опера.
Барышников, назначенный «классной дамой», со своего места обозревая тихо матерящихся оперов, склонившихся над грудами пухлых папок, время от времени изрекал максимы бывалого опера: «Сынки, это литератор не должен проживать дня без строчки. А опер живет так: сделал шаг – написал две справки, три докладные и одну аналитическую записку. Тем самым вы даете пищу для ума начальства и страхуетесь на все случаи жизни. Даже самый бестолковый шеф, увидев вашу писанину, поймет, что не может быть круглым дураком тот, кто накропал такой талмуд. И отношение к вам будет соответствующее. Короче, чем больше бумажек, тем чище задница. Так что пишите, сынки, не ленитесь». В ответ раздавался бурлацкий стон.
Белов, запершись в кабинете, перебирал содержимое сейфа. Знал – кого-кого, а его будут трясти в полный рост. «Набирать негатив», – как говорят кадровики.
Зазвонил телефон, Белов, чертыхнувшись, снял трубку.
Сразу же захотелось разбить ее о голову человека на другом конце провода.
Арсений Яровой, судя по дикции, был близок к полному алкогольному отравлению.
Белов уже набрал в легкие побольше воздуха, готовясь послать так и туда, чтобы у Ярового навек отбило охоту звонить по этому номеру. Потом вспомил, что так и не вербанул Арсения. С ненавистью посмотрел на пухлые папки. Или реальная работа – или имитация кипучей деятельности и бумагомарательство. Вывод напрашивался сам собой.
– Все ясно. Буду, – он посмотрел на часы. – Через пятнадцать минут.
//-- * * * --//
Белов брезгливо поморщился, когда Яровой, пролив полстакана на грудь, влил в широко распахнутый рот водку.
– Блин, банкир хренов, а жрешь водку, как сапожник – проворчал Белов.Тоска с тобой, Арсений. Как встреча, так ты в сиську пьяный!
– Ой, какие мы! – Яровой был на грани потери сознания. – А я и не банкир уже. Усе, лавочка сгорела.
– Это когда же вы успели? – насторожился Белов.
– Игорек, аккурат в пятницу накрылись медным тазом. Всплыло только сегодня. Начальство мылит веревку, кто поумнее – чемоданы пакует. Председатель уже сегодня получил первое китайское предупреждение. Кто-то лупанул жаканом в его распоследней модели «мерса». Горим, бля, синим пламенем!
– Как же вас так угораздило? – Белов поковырял вилкой в тарелке, обвел глазами ставшую привычной обстановку. Мысленно попрощался с явкой. Если Яровой слетит с должности, халяве конец.
– Элементарно. В пятницу заявились в конце дня пиджаки, сунули в нос мышонку из депозитария бумагу с печатью и выгребли векселей на пол-лимона.
Доверенность оказалась липой. Короче, банк просел на энное количество миллионов баксов.
– Почему? – удивился Белов.
– Да потому, блин, что фирма «Рус-Ин», чью доверенность слепили, опротестовала все! А банк теперь обязан покрыть издержки. Причем тихо. О таком на всех углах не базарят.
– А как же вы все за субботу вычислили, день же нерабочий? – В Белове против воли проснулось профессиональное чутье.
– А у нас главбух чокнутая. Днюет и ночует на работе. В пятницу у нее что-то не сошлось. Приперлась в субботу с утра. Запросила из компьютера данные по операциям за неделю. Ну и намылила выдачу векселей в депозитарии. А они, между прочим, были в доверительном пользовании банка. Позвонила домой начальнику депозитарного отдела, а тот – ни ухом, ни рылом.
– Что ты тут водку жрешь? Иди, рой землю, тебе за это бабки платят.
– Нашел дурака! Векселя в тот же день перепродали. Кто-то не кисло наварился.
– Потряси банковских мышей. Должны же быть концы?
– Без меня потрясли. – Яровой шмыгнул носом. – Мышонка из депозитария завтра хоронить будем. Это он, дурачина, выдачу завизировал. Щегол еще, третий курс института.
– Ясно. Рубят концы. – Белов не удержался и потянулся к бутылке. – Кого подозреваешь? – мимоходом спросил он. Яровой западни не почувствовал.
– Меньше всего этого мальчишку. – Яровой растер по красному лицу липкую испарину. – Может, и был в доле, да делиться даже грошами не захотели. Скорее всего, на него просто перевели стрелки. Тут работал эксперт, а прикрытие обеспечивал какой-то крупный чин. Наиболее вероятно, начальник депози-тарного отдела. Тот еще жук. По моим данным, имеет прямые выходы на армянскую группировку.
– А тебя никто не подозревает? – влепил заранее подготовленный вопрос Белов.
– Не понял? – Яровой заметно вздрогнул, краска в миг слетела с его лица.
– Что, разом взбледнулось, Арсений? – усмехнулся Белов. – Так уж сложно допереть, да? – Он пальцем, как крючком, зацепил воротник рубашки Ярового; рванул; когда тот ткнулся головой ему в плечо, Белов до хруста сжал липкую шею Ярового. – Тихо, мент! – прошептал он в самое ухо. – К тебе приходили от того питерского мужика?
– Да, – просипел Яровой.
– И ты им помог закадрить мальчика из депозитария?
– Нет! Без меня обошлось, клянусь, без меня!!
Белов оттолкнул его от себя, вытер о пиджак испачканные в испарине руки.
– Ты им, сучара, в Питере подписку о сотрудничестве дал. Я не спросил, а ты промолчал. Надеялся, что Белов лопухнется. Я с таких, как ты, при Андропыче, светлая ему память, погоны с мясом срывал.
– Вспомнил! – сплюнул Яровой. Белов прищурился, но промолчал. Достал из кармана листок, положил перед Яровым.
– Что это? – насторожился тот.
– Меня жаба задавила, Арсений. Кому ни попадя подписки даешь, а я тебя уже сколько терплю – и все даром. Ставь закорючку, не тяни.
– Про подписку уговора не было!
– Баран ты, Арсений! – Белов опять вытянул руку, но Яровой успел шарахнуться к стене. – Что, страшно? А жить тебе не страшно? Мальчишку замочили, а тебя в назидание потомкам жить оставят?
– Мне твоя подписка, как дохлому зайцу горчичник. Что, я ею от пули прикроюсь?
– Ошибаешься, – покачал головой Белов. – Сначала подписка, потом письменные показания. Мелким почерком, с мелкими подробностями. И я гарантирую тебе полную безопасность.
– И до конца дней держишь за оба яйца!
– Ну, если считаешь, что кто-то будет держать нежнее... – Белов потянулся к листку. – Но когда тебе агрегат с корнем вырвут, ко мне не беги. Я ниткой с иголкой не владею. Пальцы не те. Грубые очень.
– Стой! – Яровой перехватил его руку. – Условия?
– Да какие могут быть условия? – удивился Белов. – Берешь ручку и пишешь.
В комнате отчаянно затрезвонил телефон. Белов сорвался с места, сердцем почувствовав беду.
– Да! – едва переведя дыхание, сказал он в трубку.
В ответ раздался истерический крик, пробившийся сквозь треск помех.
– Кто это? Настю?! Я же тебя, дурака, предупреждал, ни на шаг от нее!
Понял. Уже еду.
Белов ворвался в кухню, на ходу натягивая куртку.
– Арсений, ключи!
– Какие ключи? – Яровой успел допить бутылку и теперь еле ворочал языком.
– От твоей «тойоты», баран! – не выдержал Белов.
– Щас нарисую. – Яровой сунул сразу обе руки в карманы заляпанных закуской брюк. – Не хе-хе устроился! Хату отобрал, машину отбирает... Щас еще сучку привезет... А меня на мороз выбросит.
Пока он копошился, Белов взял листок, убедился, что закорючка Ярового на месте, сложил пополам и спрятал в нагрудный карман. Лицо его закаменело, но Яровой этого не видел.
Как только связка ключей упала на ладонь Белова, он без замаха врезал правой в подбородок Яровому. Тот отлетел к стене, забился в угол и заскулил.
– Это тебе за сучку. – Белов потер онемевший кулак. – Если к моему приходу не настрочишь показаний, дам за светлую память товарища Андропова. Мало не покажется. И не вздумай, козел, броситься в бега! Сиди здесь и жди меня.
Через пятнадцать минут он влетел в палату. Дежурная сестра потянула его за рукав, но он резко вырвался.
Сидевший у койки милиционер повернулся на шум. Лицо у него было осунувшееся от недосыпания, с набрякшими под глазами мешками, усы свисали к уголкам губ. Можно служить в милиции, можно быть врачом, но находиться в этих схожих близостью к краю ипостасях одновременно – уже перебор. По всему было видно, мужик дошел до ручки, и жизнь, которая, как ни тужься, а все равно уткнется в больничную койку или тюремные нары, ему давно опостылела.
– Тихо! Вы Белов?
– Да.
– Она назвала ваше имя. Все просила позвонить. Пока не потеряла сознание...
– Что с ней? – Белов понял, что боится подойти ближе, боится услышать то, что сейчас скажет ему этот усач, выжатый ночными дежурствами в Склифосовско-го, давно превратившегося в общегородской военно-полевой госпиталь.
– Проникающее в легкое. И еще одна в бедро, но это легче.
– Ее надо готовить к операции, а вы.... – затянула медсестра.
– Выйди, Маша! – Милиционер сказал тихо, но таким тоном, что Маша пулей вылетела из палаты. – Кто такой Кротов? – Вопрос был задан резко, как на допросе.
Белов непослушными пальцами развернул удостоверение. Милиционер покрутил ус и вздохнул:
– Час от часу... Родственница или сотрудник?
– Неважно. – Белов уже успел взять себя в руки. – Что она сказала про Кротова?
– Говорила, что нашла. Фотографии в сумке. Все. Да, вы свяжитесь с оперативным по городу. Там уже должна работать бригада. А сюда опер только утром придет.
– Никто сюда не придет! Это дело ГБ, понял?
Он не сообразил, что сгоряча ляпнул давно отмененное название «конторы».
Но милиционер был тертый и жизнью хорошенько ученый, в отличие от любомудрых теоретиков был практиком и знал, что не в вывеске дело, а в сути. Туда, где замешана «безопасность государства», без лишней надобности лезть не хотел.
– Уже две минуты как понял. – Судя по голосу, был даже рад спихнуть это дело на неизвестно каким боком причастного к нему Белова. – Сумка ее у меня внизу. Пойдем?
Белов сделал над собой усилие, подошел к койке, заглянул в заострившееся лицо Насти, едва коснулся мокрого от испарины лба и отдернул руку.
– Ну, суки, кровью умоетесь!
//-- * * * --//
В погруженном в полумрак коридорчике приемного покоя пахло бедой: дезинфекцией, йодом и кровью.
Белов посторонился, пропуская к лифту каталку с тихо стонущим человеком, до самого носа укрытым простыней. Рядом шла медсестра, держа на полусогнутой руке банку капельницы. Прозрачная трубка уходила куда-то под простыню. За медбратом, толкавшим каталку, семенила растрепанная старушка и все время мелко крестилась: сначала себя, потом того, под простыней.
Дверь в одну из секций приемной распахнули, и в полосе света, вырвавшегося в коридор, Белов увидел Дмитрия. Тот сидел на жестком диванчике, свесив голову на скрещенные на коленях руки. Услышав приближающиеся шаги, медленно поднял голову. Разглядел Белова и тут же вскочил.
– Игорь Иванович! – Он с трудом вздохнул. – Убить меня мало. Не сберег. В двух шагах был...
– Как вас угораздило? – Белов отвел взгляд – щеки Дмитрия были мокрыми.
– В казино были. Там ей фотографии передали. Она... Кротова нашла. Ну, того, что в Заволжске от инфаркта умер. Я еще в эту клинику на острове в свой выходной мотался... Вы еще просили никому не говорить.
– Тихо! – Белов что есть силы сжал локоть Дмитрия, оттащил в темноту. – Где фотографии?
– Часть у нее, часть у меня. – Дмитрий достал из кармана пачку.
Белов повернулся к неяркому свету, идущему из окна, быстро перебрал фотографии.
– И Кирюха Журавлев там, черт его дери, – пробормотал чуть слышно.
– Что вы сказали?
– Ничего. – Белов сунул пачку фотографий в карман. – Пойдем, молодой, сейчас покажу, как надо избавляться от комплексов!
Неприкасаемые
Ресторан был маленький, всего на десяток столиков, спрятавшихся в глубоких затемненных нишах. Хозяина сразу же предупредили – никакого стриптиза, патлатых лабухов и накрашенных девиц; публика будет собираться солидная, ценящая тишину и конфиденциальность. Уголовников, попытавшихся поставить ресторанчик под контроль, отшили сразу же, жестоко и без лишних разговоров: пригласили для переговоров за кольцевую автодорогу и изрешетили из автоматов.
Сюда заходили скоротать вечерок приехавшие в Москву серьезные люди из регионов. Здесь прямо за столиком решались кадровые и финансовые проблемы. Тихо и неспешно, под приглушенную музыку. Лиц, примелькавшихся на экранах телевизоров, здесь ни разу не замечали, но дела прекрасно делались и без них.
Салин отрезал кусочек парной говядины, положил в рот и стал медленно жевать, закрыв глаза. Отменное качество продуктов было еще одним условием благополучия хозяина ресторана. Шеф-повар из старых цековских кадров вкусы посетителей знал отлично. Готовил по-домашнему, без новомодных экзотических вывертов.
Решетников подлил себе чистой, как. слеза, водки, выпил, крякнув от удовольствия.
– Угодил я тебе, а?
Салин открыл глаза и удовлетворенно кивнул.
– Ничто так не успокаивает, как хорошая еда, ты не находишь?
– А что тут думать! – усмехнулся Решетников. – Все мы звери, кто в шкуре, кто в пиджаках. А сытый зверь всегда спокоен.
– Это к нам. – Салин кивнул на вошедшего в зал человека с непроницаемым лицом хорошо выдрессированного добермана. Промокнул губы салфеткой и помахал тому рукой.
– Слушаю тебя, Владислав.
Человек-доберман молча протянул листок. Салин развернул его, прищурившись, прочел написанное, положил рядом с тарелкой.
– Что еще?
Владислав достал из кармана тяжелые часы-луко-вицу, отщелкнул крышку.
– Ровно семь минут назад по каналам ИТАР-ТАСС прошло сообщение. – Он защелкнул крышку часов. – Смертельно ранен Осташвили.
– Спасибо, Владислав, – кивнул Салин. – Можешь идти.
Салин отодвинул тарелку. Достал пачку ментоловых сигарет. Медленно раскурил. Подбежавший официант поставил перед ним пепельницу и тут же скрылся.
– Прочти. – Салин протянул Решетникову бумагу. Тот быстро, наискосок, пробежал по строчкам взглядом и покачал головой.
– Снимаю шляпу!
Салин слабо улыбнулся, но по всему было видно, что похвала друга доставила ему удовольствие.
– За такое и выпить не грех. – Решетников потянулся к запотевшему лафитничку с водкой. – Или в офис поехали?
– Нет. – Салин затушил Сигарету д приподнял свою рюмку. – Пусть теперь Подседерцев работает. Ему, бедолаге, больше ничего не остается.
Весьма срочно
Т. Салину В. Н.
Старший группы прикрытия объекта «Ассоль» сообщает, что в 20.24 на «Ассоль» было совершено нападение группой неустановленных лиц. Исходя из поставленной задачи, старший группы принял решение оказать вооруженный отпор. В ходе огневого контакта ликвидировано двое нападавших, предположительно, имеются раненые. В группе потерь нет. Сопровождавший «Ассоль» объект «Принц» в перестрелке не участвовал.
Объект «Ассоль» – получила тяжелое ранение, доставлена в Институт скорой помощи им. Склифософского. Нами зафиксирован приезд объекта «Белый». После посещения палаты «Ассоль» он срочно выехал к месту работы.
Имеется аудиозапись разговора, состоявшегося между «Белым» и «Принцем», из которого можно заключить, что «Белый» намерен реализовать информацию, полученную им от «Ассоль». «Принцем» переданы фотографии, сделанные «Ассоль» в известном Вам адресе.
Неприкасаемые
О том, что Белов, задействовав показания Насти, снятые дежурным опером в Склифософского, и, приложив листки с корявым почерком Ярового, срочно, невзирая на невменяемое состояние доставленного в Управление, легко добился разрешения на захват, Подседерцев узнал спустя пять минут после того, как Белов объявил это своему отделу. Первым отстучал Семенов, других талантов, кроме стукачества, у «блатного» мальчика не было. Потом его звонок продублировал всегда медлительный Барышников.
«Слишком уж легко дали добро на операцию», – сразу же отметил для себя Подседерцев. Кто-то невидимый, но достаточно влиятельный дернул за ниточки, склонив чаши весов в пользу Белова. Подседерцев, не долго думая, набрал номер начальника Белова.
– Подседерцев говорит. Привет, Леонид Трофимович. Хочу спросить, кого это там решил травить твой Белов? Ой, не надо! Начальник отделения и не знает, чем занимается его основной кровопийца... Как узнал про травлю? Брось, Трофимович, всю жизнь в органах, а такие вопросы задаешь. Вот-вот. Тебе, надеюсь, трупы в отделении не нужны? А Белов их разом организует. Потому что я сейчас в том же месте, в тот же час буду брать человека... Да на нем ДОР с окраской терроризм висит! Он с пеленок воюет. И не дай бог они усилили охрану. От беловских орлов там только перья полетят! Короче, слушай меня. Сейчас к тебе подъедет мой человек... Да никто тебя за жабры не хватает! Слушай, Леонид Трофимович, шеф твоей управы за то, что вместо Родины начал банки охранять, пинком под зад получил, так? Что сейчас начнется? Правильно соображаешь, чистка кадров. А на пенсию тебе еще рановато. Намек понял? Согласуем... Захват проводят мои, за их спинами входят беловские опера. Нет, я возьму только своего... Да пусть подавится! Я еще посодействую, чтобы ему медальку на грудь повесили.
Он бросил трубку. Вытер платком влажную ладонь.
– "За спасение утопающих" медаль нужна, это точно, – прошептал Подседерцев.
Он достал из папки фотографии Кротова и Журавлева, положил на стол. Долго всматривался в их лица, потом снял трубку внутренней связи.
– Дежурный? Группу "А" – «в ружье». Старшего группы – ко мне в кабинет на инструктаж.
В группу захвата специально отбирались люди с цепкой памятью на лица. В любых условиях, как бы ни сложился бой, они были обязаны выполнить специальную задачу: обнаружить и взять под контроль тех, чьи фотографии им давали запомнить. «Взять под контроль» – следовало понимать двояко. В зависимости от приказа, это могла быть эвакуация любой ценой – живыми или мертвыми – или обязательная и безусловная ливидация на месте обнаружения.
Когти Орла
Олаф раздавил в пальцах последний цилиндрик экстренной связи, откинулся в кресле и закрыл глаза. Мотор мерно урчал на холостых оборотах, обогреватель гнал в салон теплый, воздух.
Он выбрал самое надежное место для экстренного контакта. Справа от него в перекрестье прожекторов высилась гранитная фигура Тельмана. На плечах и кепке вождя немецкого пролетариата лежала белая корочка нетающего снега. Запеленговав место выхода в эфир, в Ордене догадаются, кого именно он вызывает на встречу.
Здесь состоялась первая встреча с Посланником, сигнал именно с этой точки должны были понять однозначно – добытые Олафом сведения требуют экстренного доклада лично руководителю операции.
Через семнадцать минут рядом с машиной Олафа заскрипели тормоза. Из черного джипа вышел высокий поджарый мужчина, поднял воротник пальто, осмотрел пустынную площадь.
Олаф сунул пистолет в кобуру – все это время держал его на коленях – и дважды мигнул фарами.
//-- * * * --//
Посланник сел вполоборота, цепким взглядом осмотрел Максимова.
– Ты уже на грани, Олаф, – констатировал он.
У самого, отметил Максимов, со времени последней встречи седины не прибавилось, но под глазами залеги серые тени.
– Могло быть и хуже. – Максимов вспомнил Самвела и его людей. – «Угроза вторжения»?
– Да. – Посланник кивнул. – Объявлена почти месяц назад. А теперь докладывай, Олаф.
Максимов откинул голову на подголовник кресла, закрыл глаза: так было легче сосредоточиться. Предстояло четко и кратко рассказать то, во что обычный человек вряд ли поверит. Умение-отметать все наносное, не ударяться в самокопание или Ь бахвальство, не дать волю эмоциям – все это приходит с опытом.
Ничто так не говорит о качестве воина, как его доклад после битвы.
– Все ясно, – начал Посланник, как только замолчал Максимов. – Кстати, уложился всего за четыре минуты.
По тому, как Посланник посмотрел на часы, Максимов догадался, что ему дорога каждая секунда, а чего-то главного Посланник для себя еще не решил.
– Проблемы? – Максимов решил прийти ему на помощь.
– Правильно сделал, что вызвал меня. Чуть-чуть не лопухнулись. – Посланник суеверно сжал кулак. – Мы, естественно, получили информацию, что Гаврилов усилил охрану дачи. Там сейчас семь хорошо вооруженных боевиков. Но то, что они имеют приказ Сигуа ликвидировать всех, путает все карты. К тому же не исключаю, что в игру вот-вот вступит Подседерцев. Ему надо спасать себя и операцию, в средствах он стесняться не станет. Могу себе представить, что скоро будет твориться на даче! Брать ее с боем мы не можем. А тихо пропустят только тебя.
Надо возвращаться, Олаф. – Посланник скользнул взглядом по лицу Максимова. – Выдержишь?
Максимов прислушался к себе, сквозь боль и ус-талось откуда-то изнутри поднималась горячая волна, опять захотелось схватки. Вместо ответа он молча кивнул.
– Операция практически завершена. Мы только что вычислили филиал банка.
Его надо заблокировать, это я беру на себя. На даче остался наш человек, зовут Бруно. Техническую часть работы возьмет на себя он, твое дело – прикрытие.
Любой ценой.
– Вот с Бруно я чуть не лопухнулся, – усмехнулся Максимов. – Думал, что работает на Гаврилова. Мои поздравления, легенда и агент просто идеальные.
– Сам ему и передашь. Для него это первое серьезное задание. Кстати, когда вычислил, что он работает на Орден?
– Практически в последнюю минуту. Если бы он не прокололся на загадке о трех стаканах воды, я бы завалил всех на даче, плюс Гаврилова с группой обеспечения, и ушел. А так – пришлось вызвать огонь на себя. – Максимов пошевелил затекающими от усталости плечами.
– Все, Олаф, время! Первое, обеспечь завершение работы Бруно, любой ценой!
Второе, эвакуируй после выполнения задания.
– А Кротов? Либо я его, согласно контракту с «гномами», отправляю на тот свет, либо вывожу вместе с Бруно. Знает он много, может пригодиться, а?
– Старик тебе симпатичен, так? – Посланник положил ему руку на плечо. – Но договор с «гномами» важнее. А перстень нельзя носить одновременно на двух руках.
– Все ясно. – Максимов достал из кармана две карточки плотного картона. – Это контрамарки. Если не я, пусть на контакт с Администратором выходит наш человек. Паролем будет мое имя – Олаф.
– Хорошо. – Посланник взял контрамарки. – А это тебе. – Он положил на колени Максимову кожаную сумочку.
В ней был полный комплект для чрезвычайной ситуации: микропередатчики экстренной связи, взрыв-пакеты ослепляющего и парализующего действия, капсулы с летучей жидкостью: стоило разбить такую об пол, и через три секунды взрыв, разорвав стеклянную оболочку, наполнял помещение тысячей мелких осколков, покрытых цианистым калием. Отдельно хранились шприцы-тюбики с мощным обезболивающим, способным снять боль даже при отрыве конечности. И один – с красным колпачком: яд действовал моментально, мгновенно избавляя от страданий.
Он дождался, пока Максимов пристегнет сумку к ремню. Заглянул в глаза и тихо сказал:
– И да хранит тебя Господь.
Не дожидаясь ответа, вышел из машины, мягко закрыв за собой дверь.
Проводив взглядом машину Посланника, Максимов полез в задний карман брюк.
Достал маленький бархатный мешочек, в котором хранил, руны, потряс, тихо скрипнули трущиеся друг о друга плоские камешки. Он, не глядя, вытащил один, поднес к свету.
Выпала руна Огня. Впереди его ждали полное раскрытие тайны, свет, разметавший тьму, и огонь, который уничтожит все, чтобы из пепла прошлого можно было извлечь золотые крупинки опыта.
Бруно
В Ваш адрес направлен Олаф с заданием обеспечить прикрытие завершающего этапа. При осложнении обстановки разрешаю огневой контакт.
Удачи, Бруно!
Норд
Цель оправдывает средства
Ашкенази отправил в рот последнюю пригоршню арахиса, скомкал жалобно пискнувший пакетик и тяжко вздохнул. Припасы съестного кончились, а нервная дрожь не унималась.
Он обвел взглядом полуподвальное помещение. Даже ремонт не мог скрыть убогой первоосновы бывшего жэковского клуба. Честно говоря, особо и не старались. Ашкенази сам настоял, чтобы излишнего евроремонтного блеска не наводили. По документам, здесь размещалась аудиторская фирма с мизерным оборотом и малочисленным персоналом. Зачем же излишней роскошью привлекать нездоровое внимание?
Тот самый филиал, что по бумагам должен был находиться в шикарном офисе в центре Грозного, прекрасно разместился в полуподвале типовой многоэтажки на окраине Москвы. В трех комнатках обрабатывалась и велась вся банковская документация. Если судить по ней, то филиал МИКБ постоянно выдавал ссуды клиентам, инкассировал выручку, играл на курсе доллара, короче, занимался тем, чем и полагается заниматься банку. Вся эта бумажная активность служила прикрытием для средств, поступающих для Гоги от его боливийских патронов. По операциям с нарко-долларами велась иная отчетность, не менее четкая и тщательно контролируемая.
Всю работу в «филиале» взяло на себя семейство Кагановых, дальние родственники Ашкенази и старые партнеры по не совсем законным делам. А откуда могут быть, скажите мне, законные дела в стране, считавшей частный интерес отдельной личности, реализовавшийся в частную собственность, высшим криминалом!
Вот и пришлось уйти отпрыскам славной фамилии биржевых спекулянтов в подполье.
В переносном и буквальном смысле слова.
Работали «семейным подрядом», потому что дети и внуки Каганова, как и положено в приличной семье, пошли по стопам деда. Дед и следил за всем, ежедневно первым являясь на службу в полуподвал. Среднее поколение разрабатывало стратегию банковской деятельности, давая сто очков форы многим легальным банкам. А молодежь, шустро соображающая, но еще не имеющая должного опыта, работала простыми клерками. На них же висела ответственность за работу компьютеров, потому что среднее поколение обходилось калькуляторами, время от времени перепроверяя себя на обычных бухгалтерских счетах. А дед Каганов, несмотря на седую голову и склеротический румянец, прекрасно считал в уме и мог по памяти восстановить отчетность за любой квартал прошлого года.
Ашкенази перелистнул страничку балансовой ведомости и проворчал:
– Деньги, будь они неладны! Все хотят их иметь, даже те, кому это противопоказано. И зачем Гоге их было столько? – Он осекся, сообразив, что сказал о Гоге в прошедшем времени. Потом вспомнил, что приехал сюда, чтобы подготовить отчетность для передачи дел Кротову. На душе сразу же полегчало.Нет, Гога – это одно, а Савелий Кротов – это совсем другое!
Он защелкал клавишами калькулятора, потом вдруг остановился и беспокойно потянул носом.
В комнате он был один, но тем более странным показался нежный аромат овощного рагу, назойливо лезший в ноздри. Ашкенази сглотнул слюну, толстый живот заурчал, требуя новой порции успокоительного. Желательно не импортной сухомятки, а домашней пищи, приготовленной с любовью и по всем правилам.
Ашкенази принюхался, сейчас отчетливо запахло курицей в молоке.
– Просто бред какой-то! – Он вытер взмокший лоб. Больше о делах думать было невмочь.
За дверью, в дальнем конце коридора, тихо звякнула посуда.
Ашкенази вспомнил, что он не один. Охранник, молчаливый бородатый парень, должен был сейчас сидеть в каморке у входа. Из нее-то и тянуло головокружительным ароматом разогреваемого ужина.
"Попросить или сам догадается? – подумал Ашкенази. – Черта с два догадается!
Кто у нас думает о ближних? Мы о них вспоминаем, когда надо занять денег. Ох, эти мне деньги!" – Он оттолкнул от себя папки с отчетностью. Уже собрался встать и идти на запах, когда у входа послышался какой-то шум. Потом громко звякнула посуда.
Ашкенази судорожно икнул и застыл в кресле.
Дверь неожиданно распахнулась.
Человек в черном долгополом пальто бесшумно вошел в комнату и навел пистолет на Ашкенази. Последнее, что он увидел, перед тем, как потерять сознание, был цилиндр глушителя. Черная дырочка смотрела прямо ему в глаза.
Когти Орла
Первое, что увидел Ашкенази, открыв глаза, были пальцы. Точеные и чуткие пальцы музыканта. Сначала подумалось, что это бред, он с трудом отогнал от себя наваждение и приподнял голову.
Пальцы нежно поглаживали полированное тело пистолета, чуть вздрагивали, касаясь вороненой стали.
– Хватит страдать, Александр Исаакович, – услышал Ашкенази ровный грудной голос. – Очнулись же.
Ашкенази вздохнул, надо было приходить в себя, эти пальцы, как он понял, были достаточно сильны и жестки, чтобы сделать очень и очень больно.
– Что вам надо? – просипел Ашкенази, в горле так пересохло, что казалось, его ободрали наждаком.
– Во-первых, вас никто не собирается убивать. Ни здесь, ни потом.
Запомните это, чтобы больше не падать в обморок. Во-вторых, мне потребуется ваша помощь..
– Кто вы?
Ашкенази заставил себя внимательнее вглядеться в сидевшего напротив человека. Лет сорок-сорок пять. Густые волосы с проседью. Благородное, костистое лицо. Спокойный, немного равнодушный взгляд уверенного в своих силах человека. Никого из знакомых или случайно встреченных за последние годы он не напоминал. В окружении Гоги все больше крутились люди и людишки с несмываемым пятном криминального прошлого. В среде тех, с кем приходилось крутить дела, таких тоже не было: там, как отличительный признак касты, у всех в глазах горел огонек нездорового азарта, время от времени сменяющегося тоской перед неминуемым и всегда близким нехорошим концом.
– Лично я с вами не знаком. Но на днях вы оказали услугу моему знакомому, сопроводив его в театр. – Незнакомец мягко улыбнулся, но глаза остались холодными.
Ашкенази, как от удара, откинулся в кресле, сцепив руки на животе, в котором больно заворочался тяжелый комок. Он затравленно посмотрел по сторонам.
В комнатах бесшумно двигались люди в черных комбинезонах, лица закрывали черные вязаные маски. Одни собирали в пластиковые мешки все попадающиеся под руку бумаги, другие, наоборот, доставали из своих мешков ворохи бланков и бумаг и раскладывали на освободившихся местах. Двое, подсвечивая себе тонкими фонариками, копались во внутренностях компьютеров.
– Что они делают? – Ашкенази недоуменно уставился на человека в черном пальто.
– Сейчас мы соберем всю имеющуюся здесь информацию и перевезем в более спокойное место. Там вы поможете нам в ней разобраться.
– Это невозможно, – отчаянно закрутил головой Ашкенази.
– Почему?
– Один не могу, – выдавил Ашкенази.
– Кто работал с вами? – Бесстрастный взгляд человека вдруг стал всасывающим. Зрачки льдистых глаз, дрогнув, расширились. – Фамилии, адреса. Кто еще знает о них?
– Кагановы. Семья. Восемь человек. Живут в соседнем доме. Квартиры номер шесть и двадцать один. Не знает никто. Я сам договаривался. – Ашкенази понял, что выложил все, сам того не желая. Сглотнул вязкую слюну и добавил упавшим голосом:
– Только не убивайте, прошу.
Взгляд человека опять стал прежним, спокойным до равнодушия.
– Я же сказал, никого убивать не собираемся. Этим людям за работу будет заплачено. За работу и молчание.
– А я?
– С вами, Александр Исаакович, нам предстоит долгая и взаимовыгодная работа. – Человек убрал со стола пистолет, сунул его в карман пальто. – Пойдемте, здесь нам делать нечего.
Ашкенази попытался встать, но, охнув от боли, навалился грудью на стол.
Живот свело такой судорогой, что он всхлипнул.
– Вам плохо? – В голосе человека было ровно столько тревоги, сколько требовала ситуация.
– Мне... Я очень... Я очень хочу есть. – Ашкенази был готов расплакаться от стыда и беспомощности. – Поймите, просто не могу...
Человек с секунду разглядывал пошедшее красными пятнами лицо Ашкенази, потом щелкнул пальцами, подозвав к себе одного из людей в черном. Что-то прошептал на ухо. Тот кивнул, быстро вышел в коридор. Вернулся, неся на вытянутых руках кастрюльку. Из-под крышки шел одуряющий запах.
Ашкенази, тяжело дыша, смотрел на поставленную перед ним кастрюльку.
Потом, рванув душивший воротник, тихо пискнул, наклонился, зачерпнул полную ложку исходящего паром варева. На несколько долгих минут этот страшный мир, в котором бесшумно возникают из темноты люди в черных, одеждах, уверенно и бесстрастно делают свое дело и исчезают, растворившись в породившем их мраке, этот безумный и беспощадный мир перестал для него существовать.
//-- * * * --//
Норду
Финансовый центр обнаружен и взят под контроль. Группа СП-2 проводит изъятие документации и снятие информации с компьютеров. Помещение под-готовленно к пожару. Отход группы планирую через десять минут.
Объект «Пузырь» и его сотрудники будут доставлены нами на объект «Костел».
Согласие на добровольное сотрудничество от «Пузыря» получено.
Печора
Печоре
В составе группы СП-6 выдвинуться в район нахождения объекта «Нора».
Обеспечить прикрытие действий Олафа. Разрешаю любые действия.
Норд
Когти Орла
На даче светились все окна. Максимов распахнул калитку, успел заметить тень, скользнувшую к нему из кустов. Моментально присел, сделал полоборота на опорной ноге, далеко выбросив назад другую. Нападавший этого не ожидал – и, получив подсечку, нелепо взмахнул руками и шлепнулся задом на землю.
Максимов кувырком ушел в сторону, выхватил из-за пояса оба ствола. Один навел на все еще сидевшего в нелепой позе человека, из второго был готов выстрелить на любой звук.
– Есть кто еще? Или я ему башку продырявлю! – прошептал Максимов, но так, чтобы спрятавшиеся в темноте могли услышать.
– Назови себя, – раздался тихий голос слева. Пистолет Максимова сам собой взял цель.
– Максим. Живу здесь. – ответил Максимов, в любую секунду готовый сорваться с места.
– Порядок. Нас Гаврилов прислал. – Человек вышел на свет. На нем был серый пятнистый бушлат, черные штаны, заправленные в армейские бутсы. – Мы тебя позже ждали.
«Если вообще ждали», – подумал Максимов, рывком вскочив с земли.
Не сказав ни слова, он пошел к крыльцу через лужайку, ставшую пятнистой, как бушлат незнакомца, от нетающих проплешин снега.
Случайности исключены
Машины поставили у дальнего края поселка, почти у самого леса. Дальше такой кавалькадой ехать было нельзя – переполошишь всю округу.
Белов застегнул липучки на бронежилете, с трудом натянул сверху плащ.
– Мы готовы.
Как ни отбрыкивался Белов, а участие спецназа Службы Подседерцева в захвате поставили единственным и необсуждаемым условием. На все попытки Белова договориться со старшим группы тот упрямо отвечал, что будет делать так, как приказано. А когда приехали на место, вообще перестал обращать на Белова внимание, о чем-то тихо переговаривался со своими людьми, хлопал их по туго обтянутым камуфляжем спинам, и те беззвучно исчезали в темноте.
– Мы готовы, – чуть громче повторил Белов.
– Не ори, – прохрипел старший группы. – Вижу. Он, не скрывая презрения, окинул взглядом воинство Белова. Зрелище было не для слабонервных. Димке кто-то из боевиков, скорее всего в шутку, чем для пользы, сунул простую армейскую каску, выщербленную за время долгой службы. И теперь Димка сверкал от счастья глазами из-под ее гнутого края. Практичный Барышников успел переодеться в старый ватник и высокие сапоги. Если бы не недовольная мина, вполне бы напоминал дачника, прогуливающегося по лесу. Макаров и Семенов, оба в куцых куртках, жались к теплому радиатору машины.
– И куда ты с ними? – процедил старший. – Дело завалить хочешь?
– Не твое дело. Приказ помнишь? – Белов едва сдержался. – Ты берешь дачу, остальное – моя забота.
– Ее еще взять надо. – Старший отвернулся. Долго молчал, вглядываясь в притихший поселок. Ушедшие в темноту, наверное, подали какой-то сигнал, Белов не заметил, но старший с облегченным вздохом повернулся.
– Все, обложили! – Он подошел вплотную. – Как тебя, Белов, да?
– Кому подполковник Белов, кому – Игорь.
– Сиди здесь, Игорь. Возьмем дачу – позову.
– Я должен быть там, – отрезал Белов. – Мне не трупы, а задержанные нужны.
Без меня вы там накуролесите в полный рост.
– Меньше ушами надо было хлопать! Арестовал бы ты их раньше где-нибудь в Москве, без шума и пыли, как все нормальные люди делают, не было бы проблем. А то сидите в кабинетах, сопли жуете...
– Не понял?
– А что тут понимать! Там, по нашим данным, до шести человек охраны. Дай бог, перепились и спать завалились. А если нет? Устроят нам маленький Сталинград... А тут еще ты под ногами путаться будешь.
– Я вхожу в дом вместе с твоими людьми, – твердо сказал Белов.
– Давно похорон в отделе не было? – зло усмехнулся старший.
//-- * * * --//
Белов мысленно досчитал до десяти, немного помогло. Перед ним стоял огромный мужик, с грубо вырубленными чертами лица и тяжелым взглядом глубоко посаженных глаз. Широкая грудь, закованная в кевларовую броню, в широкой ладони легко лежит тяжелый шлем-капсула. Римский центурион. И мышление наверняка такое же. Во все века был и будет спрос на таких, готовых драться с кем и где угодно.
Может, с дикими зверями на арене, может, с галлами, лишь бы Цезарь отдал приказ. А желания, хуже – жажды крови – всегда в избытке. Белов понял, матом ничего не добьешься, а выходить на связь с начальством и требовать урезонить этого «волкодава» – унижать себя. Надо было срочно найти подход к Терминатору, как про себя прозвал его Белов.
– Слушай, – Белов встал ближе, почти касаясь богатырской груди старшего, – у меня уже один прокол был, второго не простят... Я это дело до конца довести должен. Должен! Считай, что это вопрос чести.
– Ладно тебе, Игорь. – Старший похлопал его по плечу тяжелой ладонью. – Не меньше твоего за дело болею. Меня же тоже инструктировали до потери сознания.
Не дай бог, лопухнемся, Подседерцев кастрирует без наркоза. Ну куда ты со своими лезешь, а? По пуле захотелось?
Белов понял – не то. Чужие проблемы никого не волнуют.
– Мне они живые нужны, пойми ты! – Он решил зайти с другой стороны. – И мокрые от страха. Я влетаю вместе с твоими и колю их до соплей в три секунды.
Пока там порохом воняет и кровь на стенах... Да я там немого расколю! – Белов с трудом вздохнул, от волнения сперло в горле. – По первым показаниям прямо сегодня ночью доарестую в городе недостающих клиентов. Всю ночь допросы, утромдоклад. Все, дело в шляпе!
– Складно излагаешь. – Старший взял под мышку каску. – Вот и приходи, как свистну. Коли там, кого хочешь.
Белов едва не влепил вслух: «Если будет кого».
– Хорошо, давай начистоту. – Белов не дал старшему повернуться, ухватив за руку. – Мне там нужны двое – седой старик и крупный, толстый такой мужчина моих лет. – Белов выдохнул, как перед прыжком в воду. – Та-ак... Короче, толстый – это мой бывший сослуживец. Десять лет в одном кабинете, представляешь?
Друзьями... были. Какого хрена он там оказался, я не знаю. И степень его вины не знаю. Если Кирюху Журавлева, даже шальной пулей... А потом выясню, что он невиновен... Я себе вовек не прощу. Короче, мне он живым нужен, понял ты или нет?!
– Понял, не дурак. – Старший освободил руку от цепких пальцев Белова. – М-да, ситуевина!
– Так как решим? – Белов почувстовал, что выиграл.
– Значит, один – сухопарый и седой, второй – толстяк твоего возраста.Старший как-то вскользь посмотрел на Белова и отвел глаза.
То ли это была игра света дальнего фонаря, то ли действительно он подумал о чем-то неприятном, но выражение лица «волкодава» заставило Белова насторожиться.
– Делаем так, – сказал старший таким тоном, что стало ясно: решение принято и обсуждению не подлежит. – Первая группа блокирует охрану, в это время вторая задами пробирается к даче, закрепляется на первом этаже. Третья – с разбега штурмует и берет под контроль дачу. За их спинами входишь ты. – Старший взял в руки шлем, поиграл на ладони его тяжелой литой мощью. – Мое дело – обеспечить твоим следокам фронт работы, и я свою работу сделаю. А когда ты там нарисовался, через минуту или через час – не моя забота. Во всяком случае, в рапорте я это указывать не собираюсь.
– Так и я не собираюсь, – с облегчением усмехнулся Белов.
– Не веселись, Игорек, рано еще. То, что я сказал – расклад для идеального варианта. Это если мы их чисто накроем и трепыхаться они особо не будут. А не дай боже всерьез сцепимся... Тут уж, извини, никаких гарантий. Мои «волкодавы» в таком случае натасканы решетить все, что видят.
– Я понимаю.
– И еще. Не вздумайте доставать стволы. Толку от вас, как от презерватива при атомном взрыве. Предупреждаю, если кто-нибудь из твоих шумнет, а еще хуже-выстрелит раньше времени... Я лично печень через задницу вырву, понял?
– Будем, как мышки, обещаю! – Белов азартно потер ладони. – Спасибо тебе.
– Кушай на здоровье. – Старший опять отвернулся к притихшему поселку.
Потянул носом студеный воздух, словно принюхивался. – Выводи людей, Игорек.
– Давно готовы.
– Эх-ма. – Старший покачал головой. – Ну хоть весь табор-то не бери!
– Ладно. Со мной пойдут двое. Толстый и молодой. – Белов кивнул на Барышникова с Димкой.
– Уже легче. – Старший улыбнулся. Снял пристегнутую к плечу рацию, нажал тангенту. – Я – «Ермак». «Витязь – один», «Витязь – два», «Витязь – три», жду доклада.
– Я – «Витязь – один», вышел на рубеж. «Витязь – два», нахожусь на исходном. «Витязь – три» – на месте. В адресе тихо, – раздалось из рации.
– Все группы на исходных рубежах, – сказал старший вставшему рядом Белову."Витязь – один", сейчас к тебе подойдут «пиджаки». Трое. Прими и посади рядом.
Как понял?
– Понял, «Ермак». Трое.
– Это мы – «пиджаки»? – улыбнулся Белов, – А кто вы еще? – Старший поморщился. – А теперь заткнись и не мешай. Мне настроиться надо.
Он встал, широко расставив ноги, закрыл глаза. Несколько раз сильно втянул перебитым носом воздух, будто принюхивался. И замер.
Белов с удивлением следил, как мертвеет лицо «волкодава». Отчетливее проступили жесткие складки. Из-за опущенных век в полутьме оно стало точной копией скульптуры римского воина, некогда виденной Беловым в музее.
– С богом! – прошептал старший и водрузил на голову тяжелый шлем. В узкой прорези мелькнули лихорадочно горящие глаза. Потом он опустил черное забрало из пуленепробиваемого стекла. И превратился в человека-робота. Машину смерти.
«Ну, ты действительно Терминатор», – хотел подколоть его напоследок Белов, но осекся.
Старший сбросил с плеча автомат, передернул затвор и, не оглядываясь, шагнул в темноту.
Когти Орла
Инга вышла на крыльцо и едва не столкнулась с поднимавшимся по ступенькам Максимовым.
– Ой, мамочки! – Она чисто женским жестом схватилась за сердце.
– Папочки! – буркнул Максимов. – Что за бардак тут у вас?
– Не догулял, вот и злой, – поставила диагноз Инга. Она поймала его за рукав, притянула к себе. – Ну и запах. Вы что там, перепились, а потом облевали все углы?
– Вроде того.
– Так, костюмчик вдрызг. Куртка чужая. – Инга подняла голову и заглянула ему в лицо. – Хорошо погулял?
– Потом расскажу. – Больше всего ему хотелось сейчас лечь, закрыть глаза и хоть немного отдохнуть.
– Потом не будет. – Она вздохнула. – А жаль.
– Так... Что здесь стряслось? – Максимов не удержался и крепче прижал ее к себе. Кожаный плащ успел промерзнуть, на секунду показалось, что обнимает мертвое тело. Он вдохнул запах ее волос, и наваждение исчезло.
– Измаялся. Вон какие скулы острые стали. – Она провела пальцем по его щеке, привстала на цыпочки и зашептала, жарко щекоча дыханием ухо:
– У нас гости. Гаврилов прислал семь урюков с автоматами. Сказал, до утра сидеть, как мыши. А у нас тут тихая паника. Полчаса назад что-то в городе произошло.
– Что? – прошептал Максимов.
– Какого-то казака с женой в машине взорвали.
– "Казачка". Директор «Рус-Ина», вроде бы как мой босс, – поправил ее Максимов.
– Может быть, я не расслышала. Журавлев репортаж по телевизору увидел.
Раскудахтался на весь дом. Потом с Кротовым закрылись в библиотеке, Сейчас, наверно, еще там.
– А ты куда?
– Мой контракт окончен. Успели попрощаться, и слава богу. – Она отстранилась. Опустила голову. – Береги себя, Максим.
«Вот и все. Сама говорила, что ее всегда убирали с объектов до начала крупных неприятностей. А если у нас не крупные неприятности, то я – Папа Римский», – подумал Максимов, проведя ладонью по теплой щеке Инги.
Он так и не привык к тому, что в ней уживались две противоположности: дневная и ночная. Сейчас, несмотря на сгущавшуюся темноту, перед ним была дневная Инга, спокойная и умиротворенная. Как сытая тигрица.
– Прощай, Инга.
– Нет, Максим. До свидания. – В его ладонь лег бумажный шарик. – Будет возможность, позвони.
Закрытая радиочастота Центра связи СБП РФ
«Витязь – два» вызывает «Ермака».
– На приеме. Что у тебя?
– Из адреса вышла женщина. Идет к станции.
– Пропустить. Как понял меня, «Витязь»?
– Принял. Пропустить. «Ермак», «Ермак»! За ней еще один. Мужчина.
– Вышел из адреса?
– Да, из адреса. Скрытно идет следом.
– "Витязь – два", не вмешиваться, что бы ни произошло. Понял?
– Принял, «Ермак». Не вмешиваюсь.
Неприкасаемые
Инга шла к станции хорошо знакомой дорогой. Человек, вышедший из ворот дачи следом за ней, в поселке был в первый раз, и на этом строился ее расчет.
Инга не меняя темпа сошла с дорожки и пошла по протоптанной вдоль нее тропинке. Летом местные дачники предпочитали идти к колодцу не по асфальту, а по траве. В чем разница между двумя параллельными путями, могли объяснить только измученные городским адом москвичи.
В ряду домов, тянувшихся с левой стороны дорожки, не горело ни одного окна. Справа был пустырь с подбирающимся прямо к тропинке прудом.
Инга встала у раздвоенной, березы, спрятавшись в тень.
Человек ускорил шаг. Он слишком далеко отпустил жертву. На покрывшейся белым налетом земле хорошо читались остроносые следы ее сапог.
Тропинка вильнула от колодца к раздвоенной березе. Последнее, что он успел увидеть, была вынырнувшая из темноты рука. Выстрела он не услышал.
Инга ухватила завалившегося назад человека за рукав, толкнула с низкого бережка в черную воду...
Дежурившая на станции бригада наружки имела указание за женщинами не следить. Беспрепятственный отход своего агента Салин сделал одним из пунктов соглашения. Подседерцев вынужден был согласиться.
Закрытая радиочастота Центра связи СБП РФ
Внимание всем, я – «Ермак». Десятиминутная готовность
//-- * * * --//
Проехав две станции, она вышла в Одинцове. Не оглядываясь, пошла к мерцавшим разноцветными огоньками высотным домам.
Позвонив из таксофона по местному номеру, она вошла в прокуренную кафешку, заказала чашку кофе и сто граммов коньяка.
Пока не увидела в дверях знакомого высокого брюнета в толстой кожаной куртке, разукрашенной нашивками всех армий мира, маленький браунинг с глушителем держала под небрежно брошенной на стол меховой шапочкой.
Весьма срочно т. Салину В. Н.
«Кукушка» успешно эвакуирована. Сообщает, что охрану адреса осуществляет группа высокопрофессиональных боевиков, вооруженных автоматическим оружием.
Один из боевиков, препятствовавший отходу «Кукушки», ею ликвидирован.
«Кукушка» имела контакт с вернувшимся в адрес «Дикарем». Согласно инструкции, передала «Дикарю» наш контактный телефон.
Согласно данным радиоперехвата, в поселке действует оперативная группа СБП РФ. Ведется активная подготовка к захвату адреса.
Владислав
Когти Орла
Не успел Максимов взяться за ручку двери, как за спиной заскрипели ступеньки под тяжелыми бутсами.
Человек был выше Максимова на голову и намного шире в плечах.
Человек сам приоткрыл дверь веранды. Острый луч света упал на их лица.
– Хорошо, что я тебя узнал, – сказал человек в пятнистом бушлате. – Могло быть плохо, очень плохо. Ты Сухуми не забыл?
– Нет, – ответил Максимов, вглядываясь в лицо, заросшее иссиня-черной бородой до самых глазниц.
– И я не забуду. Ты меня спас, а вспомнить не можешь. Смешно.
– Там много чего было, Исмаил. Все. запоминать – голова лопнет.
//-- * * * --//
...На горбатую улочку, ярко освещенную огнем пожарища, вырвался БМП.
Развернулся, скрежеща гусеницами по брусчатке, и дал длинную очередь из крупнокалиберного пулемета. Максимов бросился в канаву, очередь прошла высоко, но ударная волна, взбитая тяжелыми пулями, врезавшимися в горячий воздух, даже на таком расстоянии больно ударила в уши. Он зажал нос, выдохнул, барабанные перепонки, щелкнув, опять стали ощущать звуки. За ревом движка и треском очередей на перекрестке он расслышал стон. Совсем рядом, за спиной. Осторожно перекатился на бок.
Прямо посреди улочки лежали трое. Один был мертв. Второй, широко разбросав руки, растянулся на спине, ногами к БМП, третий приподнялся на коленях, потянулся за валявшимся рядом автоматом. Пунктирная линия трассеров, как ножом, разрезала его пополам поперек груди. Лежавший на спине, поймав срикошетившую пулю, дрогнул всем телом, откинул голову и гортанно завыл.
Максимов перевел взгляд на рванувший по улице БМП, сзади к нему уже успели пристроиться черные фигурки. Меньше чем через минуту гусеницы переломят всех троих, раненый даже не успеет застрелиться.
Он решил ждать. Шанс спастись самому сохранялся, стойло лишь, улучив момент, вскочить и перемахнуть через забор. Спасти раненого было намного сложнее. Единственный шанс – если пехота отстанет, не поспевая за БМП, развившим скорость на крутом спуске. Так и вышло. И еще он заметил, что люк водителя открыт. Это выровняло шансы, можно было рисковать.
Подпустив БМП на пять метров, Максимов выстрелил из подстволъника, послав гранату по пологой траектории прямо в группу отставшей пехоты. Краем глаза отметил, что взрыв разметал в стороны черные фигурки. Кувырком откатился. назад, из десантного отделения БМП сразу с двух бортов открыли беспорядочный огонь. Башня, завыв электроприводом, поползла влево, пулемет выдал длинную очередь, разлетевшуюся по широкой дуге.
Он опять оглох. Беззвучно, как в страшном сне, на него накатывались перемазанные кровью, с застрявшими между траками красными лохмотьями гусеницы БМП. Машина завалилась на один борт, перемалывая левой гусеницей придорожную канаву.
Максимов зубами сорвал чеку, бросил гранату. Она, клацнув по башне, отскочила прямо в раскрытый люк водителя.
За три секунды до взрыва он успел перескочить на середину дороги, вцепиться в воротник куртки раненого и рвануть его за собой...
Взрыва он не услышал, в ту секунду показалось, что БМП все-таки выровнялся и достал их острым стальным носом...
В сознание он пришел от дикой боли, показалось, что перемолоты все кости.
Боясь провалиться в забытье, стиснул зубы и попытался нашарить вокруг себя оружие. Сквозь тягучий звон в ушах расслышал голоса. Мужики матерились привычно и беззлобно. Главное, без акцента.
«Свои», – облегченно вздохнул Максимов и открыл глаза. И сразу же зажмурился. В ярких языках пламени чернел остов БМП. Башню снесло взрывом, и теперь из его нутра, как из жерла, валил удушливый черный дым.
Кто-то приподнял его голову, пальцем разжал губы и стал лить в рот жгучую жидкость. Максимов закашлялся и окончательно пришел в себя.
«Случай трудный, но жить будет, – весело произнес тот, кто поил его водкой. – А ты, братишка, хлебнешь?»
«Мне нельзя», – ответил хриплый шепот. Максимов скосил глаза, чтобы увидеть, кому это не хочется выпить после такой переделки.
Человек зарос щетиной до самых глаз, все лицо было перемазано липким месивом: пыль пополам с кровью. На лице остались живыми только глаза. И они цепко, словно пытаясь выжечь в памяти его лицо, смотрели на Максимова...
– Ты забыл, а Исмаил добро помнит. – Человек прижал к груди кулак. – Уходи.
Забирай свои вещи – и уходи.
– А Гаврилов что скажет?
– Что мне твой Гаврилов? У этого Гаврилова нутро совсем гнилое. Его потроха даже пес есть не станет.
– Но ты же на него сейчас работаешь, или нет?
– Плевать я на него хотел. Исмаил – воин Аллаха! А ты тоже воин, я в Сухуми видел. Что нам делить? Бери вещи – и уходи. Я так решил.
– Он тебя за это убьет, Исмаил.
– Э! – Он сверкнул белыми крепкими зубами. – Если я скажу, что убью тебя, что ты мне ответишь?
– Попробуй, – пожал плечами Максимов. – Может, и получится.
– Вот и я говорю – пусть попробует! – Исмаил хлопнул его по плечу тяжелой ладонью. – Иди, дорогой. Очень тебя прошу! Не было тебя здесь, я не видел, мои люди не видели. Уходи.
– Уговорил, – кивнул Максимов. – Ключи от подвала у тебя? Хочу взять оружие.
– Там открыто. – Исмаил скрипнул ступеньками и пошел к сторожке.
Закрытая радиочастота Центра связи СБП РФ
– «Витязь – пять» вызывает «Ермака». Я – девятка. Прием.
– На приеме.
– Со стороны Одинцова в поселок подъезжает машина.
– Задержи. Забери документы и держи до команды. Как понял, «Витязь-пять»?
– Понял, «Ермак». Организую.
– Конец связи.
//-- * * * --//
В тире делать было нечего. Максимов скрипнул приоткрытой дверью, но вниз спускаться не стал. Прислушался. Тяжелые шаги Исамила удалялись к сторожке.
Убогий садовый домик после исчезновения Стаса так и остался пустым. Как конура без собаки.
Закрытая радиочастота Центра связи СБП РФ
– «Ермак», я – «Витязь – три». Вышел на рубеж атаки.
– Принял. Сторожку – на прицел. Если что – гаси «Мухой».
//-- * * * --//
Максимов свернул за угол. Прислушался. В поселке, продрогшем от ноябрьской стужи, не было слышно ни звука. Где бы ни разбросал Исмаил своих людей, на этой стороне дома их не было.
Он потер озябшие пальцы, поднял голову, присматриваясь к отвесной стене.
Под самым козырьком крыши матово светилось окошко комнаты Костика.
Резко выдохнув, он вогнал пальцы между досками, подтянулся и пополз вверх, как паук, всем телом вжимаясь в стену.
Ухватившись за край крыши одной рукой – правая нога уперлась в угол подоконника, а другая свободно балансировала, не найдя опоры, – он осторожно постучал в окно.
У Кости хватило сообразительности сначала выключить свет и лишь потом поднять жалюзи.
– Быстро открывай, – прошептал Максимов, давясь от натуги словами.
Скрипнули распахнутые створки, еще повезло, что открывались вовнутрь, и Максимов, перевалясь через подоконник, сполз на пол.
– Все, парень, уходим, – выдохнул Максимов, закрыв глаза.
– А вдруг я не тот, за кем ты пришел? – Костик вернулся к столу, на котором работали все три компьютера.
– Иди ты на фиг, салага! – бессильно выругался Максимов. – Только малолетка, готовый за убеждения пойти на костер, мог взять такой псевдоним.
– За научные убеждения! – поправил его, не оглядываясь, Костик.
– Бля, он еще шутит! – Максимов попытался сесть, но ладонь попала на один из листков, разбросанных по всему полу, и он растянулся во весь рост.
– Полежи. Мне нужны две минуты. Через сорок секунд машина закончит просчет шифра. И за полторы минуты я все успею...
– Костя, тебе через минуту глотку перережут! – Максимов с трудом сел. – Когда же этот день кончится, мать его за ногу...
– Все! Есть шифр!!! – радостно хлопнул в ладоши Костик. – Сейчас начнем маленькую компьютерную войну.
– Как ты работаешь? Звонки же идут через гавриловский коммутатор. Они же все пишут!
– Ерунда, – отмахнулся Костик, одной рукой продолжая набивать что-то на клавиатуре. – Собрал блок спутниковой связи, подключился к нашей «тарелке».
Через американский спутник и работаю.
– Кулибин хренов, – проворчал Максимов.
– Нашел с кем сравнить! – тут же отозвался Костик, еще быстрее застучав по клавишам.
Максимов не успел ничегосказать.
Дверь распахнулась. Максимов откинулся назад, чтобы быстрее выхватить из-за пояса пистолет, и понял – проиграл. Исмаил уже взял его на прицел.
Что-то со свистом пронеслось в воздухе. Исмаил охнул и стал оседать. В широком лбу торчала толстая ручка отвертки.
Максимов рванулся вперед, подхватил выпавшую из рук Исмаила винтовку.
Толкнул Исмаила плечом – и тело безвольно рухнуло на узкий диван. Он быстро выглянул за дверь. На лестнице, круто уходящей вниз никого не было.
Максимов повернулся к Косте, открыл было рот, но тот опять полностью ушел в свой компьютерный мир.
Закрытая радиочастота Центра связи СПБ РФ
– Внимание всем! Я – «Ермак». Трехминутная готовность.
//-- * * * --//
– Все! – Костик оттолкнулся от стола, отъехал назад на стуле с колесиками. – Максим, поздравь меня, я – гений!
– Смотря в чем, – прошептал Максимов, покосившись на завалившегося боком на диван Исмаила. – Нобелевскую премию не обещаю, но два кишлака кровников гарантирую.
– Да я сейчас обчистил кое-кого почти на полтора миллиарда!
– Мне бы твои проблемы, дитя прогресса, – проворчал Максимов.
Ноги Исмаила конвульсивно задергались, тело скрючилось, потом размякло, кисть безвольно упала на пол. На мизинце блеснул перстень.
Максимов присел на корточки и взял его за кисть, крупные пальцы Исмаила с твердыми, как когти зверя, ногтями уже стали безвольными, мертвыми. Перстень был Кротова, с двумя ключами на печатке. Вряд ли Исмаил знал истинную ценность перстня, просто привык снимать с мертвых то, что им уже не понадобится.
Максимов перевернул Исмаила, на камуфляжных брюках у того расплывалось темное пятно, в нос ударил запах мочи.
«Как ни живи, а умираешь, как скотина», – подумал Максимов. Он давно уже уяснил, что смерть, настоящая, а не киношная, – смердящее и тошнотворное дело.
Грязь, кровь и гной, скрываемые при жизни, прут наружу, но мертвые, как известно, «сраму не имут», лежат себе тихо и разлагаются. И если не хочешь стать трупом, надо отбросить привитую мирной жизнью брезгливость. Он вытащил нож из ножен на поясе Исмаила. Клинок был красив особой, хищной красотой оружия, сработанного истинным мастером. Максимов провел пальцем по ложбинке на лезвии. Палец стал красным от еще не загустевшей крови.
«Вот и все. И не надо идти вниз. Жаль старика». – Максимов закусил губу.
С трудом снял перстень с пальца Исмаила, протер полой куртки обод перстня изнутри. На матово отсвечивающем металле отчетливо проступали буквы.
– Старые ключи открывают новые замки, – прошептал Максимов и спрятал перстень во внутренний карман куртки.
Он прислонился спиной к дверному косяку, взяв под прицел лестницу.
Винтовка у Исмаила была отличная – новая СВД с глушителем. Для ночного боя – самый удобный вариант.
Закрытая радиочастота Центра связи СПБ РФ
– Я – «Ермак»! Всем! Повторяю – вперед идут «карандаши».
«Пиджакам» до моей команды – не высовываться. Теперь внимание! Три, два, один.... ПОШЕЛ!
//-- * * * --//
Когти Орла
Стекла разлетелись вдребезги. Вместе с пронизывающим ветром в комнату ворвались пули. Максимов успел пригнуться и проорать:
– Свет! Гаси свет, идиот!!!
Костик сбил со стола лампу. В темноте Максимов не видел, что он еще сделал, но над столом заплясали голубые всполохи, потом повалил едкий дым.
В окно еще два раза выстрелили. С нижнего этажа во двор ударили длинные очереди.
– Костик, уходим!
– Эй, Исмаил! – Через перила перегнулся человек в черной вязаной шапочке, закинув голову, посмотрел вверх. – Исма... ах!
На лужайке ухнул взрыв, и даже Максимов не расслышал хлопка, лишь дрогнула от отдачи винтовка. Он краем глаза заметил, что голова пропала, а стену забрызгало красным месивом.
В комнате что-то тяжело упало на пол.
– Костя, ты цел?
Вместо ответа раздался надсадный кашель.
Максимов чертыхнулся сквозь стиснутые зубы и пополз в комнату.
//-- * * * --//
– «Ермак», я – «Витязь – два»!
– Все вижу; второй! Зацепись и держись. Сейчас подкатим «телегу», станет легче. На «телеге»! Мать твою... «Витязь – четыре»! Живо сюда!
//-- * * * --//
Максимов прижал ладонь к груди заходящегося кашлем Кости. Ладонь сразу стала липкой.
– Давай, парень! Соберись, ну! Сейчас газ дадут!!! – Он оглянулся через плечо на проем двери. На первом этаже отчаянно огрызались три автомата.
Отрывисто грохнул подствольный гранатомет, и через секунду у сторожки ухнул взрыв.
Костя слабо покачал головой, стер с губ красную-пену.
– Нет, Максим... Сам... – прошептал он. – Передай нашим. – Он вложил в липкую от крови ладонь Максимова трехдюймовую дискету.
– Не дури! – Максимов затряс его за плечи. Костя уткнулся лицом в его плечо.
– Огонь... Прошу, – чуть слышно шепнули губы. Костик задрожал всем телом, охнул и уронил голову. Максимов отщелкнул кнопку на сумке, пристегнутой к ремню. Достал шприц-тюбик с красной головкой, зубами сорвал колпачок и вонзил иглу в шею Костика. Яд действовал моментально, но Костик был уже мертв – ни конвульсий, ни последнего вскрика.
Максимов осторожно опустил его безвольно качающуюся голову на пол.
Достал из сумки серебристую палочку термитной спички. Чиркнул о пол, поджег от ее яркого огня еще три и разбросал по комнате. Термит заревел, вгрызаясь в дерево. Раскаленные добела стерженьки провалились под пол, и через мгновение сухо, как в камине, затрещали разом занявшиеся доски.
Закрытая радиочастота Центра связи СБП РФ
– «Ермак» – нас прижали!
– Вижу. Зацепись за сторожку. По команде – рывком к дому! На «телеге», козлы, что сопли жуете?! Огонь по воторому этажу. Из всех стволов! Огонь!!
– "Первый", горит на втором этаже!
– Там есть кто?
– Вроде нет.
– Ну и хрен с ним... «Витязь – пять»! Не спи, сука!!!
– На приеме!
– Рысью – на станцию! Там должна быть «по-жарка».
– Принял!
– "Витязь – два"! Хватит морды баловать. А ну дай им прикринчику понюхать!!!
– Понял, «Ермак», понял. Осторожно, ребята, даем газ!
//-- * * * --//
Максимов хлопнул об колено и выбросил в окно плоскую круглую коробочку.
Темноту за окном разорвала яркая магниевая вспышка. Если снайпер продолжал выцеливать окно, то способность видеть вернется к опаленным вспышкой глазам не раньше чем через десять минут.
Максимов сорвал чеку, бросил гранату на пол, а сам, мягко оттолкнувшись, как прыгун с вышки, головой вперед вылетел в окно. Он прокатился по земле, гася удар. Замер, когда из окна вырвался сноп огня и оглушительно грохнул взрыв.
В ушах так зазвенело, что он не слышал, как вокруг градом ударили по земле куски битого кирпича. И лишь вздрогнул, когда что-то больно, как злая птица клювом, ткнуло под лопатку...
//-- * * * --//
... Его тащили по земле. Но не правильно, непрофессионально, ухватив за воротник куртки. Как убитого. А он был еще жив.
Максимов забросил руку за голову, пытаясь перехватить вцепившуюся в воротник руку противника, но пальцы увязли в густой собачьей шерсти...
Цель оправдывает средства
Поезд набирал полный ход, вагон покачивало, все чаще и чаще стучали на стыках колеса.
Снайпер улыбнулся свои мыслям: "Спальный вагон. Сел – и спи. Призрачный покой в шаге от смерти. Слетим с рельс, большинство умрет так и не проснувшись.
А это хорошо. Смерть должна приходить неожиданно. О последнем мгновении перехода в никуда знает только она и тот, кого она выбирает своим посланником".
В дверь постучали.
– Да. – Снайпер нехотя повернул голову.
– Простите. Чай будете? – Проводница была симпатичная..
«Если бы не усталые складки в уголках губ, – про себя отметил снайпер. – Уже положила глаз. Еще бы! СВ, отдельное купе, одинокий пассажир, не из плебеев, билет до Вены... Маленькие радости за счет родного МПС».
– Чуть позже, – ответил он, сознательно задержав взгляд на ее груди.
– Ой, смотрите, как горит! – проводница округлила подведенные черным карандашом глаза. Снайпер посмотрел в окно.
В черном, как битум, небе плясали языки пожара.
– Дача горит. У знакомых в прошлом году сгорела. Бомжи ночевали. Костер из мебели развели, представляете? Спьяну сами и сгорели.
– Бывает. – Снайпер проводил взглядом яркое свечение. «Интересно, а можно кого-то снять?.. Прямо отсюда, в движении? – Он мысленно прикинул расстояние, скорость, поправку на ветер. И улыбнулся. – Нет, нельзя. Нельзя работать больше одной цели на одном месте».
– А что вы улыбаетесь?
– Да так. – Он повернулся к ней. Оглядел с головы до ног. – Люблю поезда.
Гораздо удобнее самолетов. Человечнее как-то... Разве нет?
– Наверное, часто ездите. – В ее глазах теперь было неприкрытое ожидание.
– Напои людей чаем и приходи.
– Сразу видно, часто ездите, – улыбнулась проводница.
Оперативному дежурному ГУВД г. Москвы
Раненный в результате покушения Георгий Осташвили умер не приходя в сознание в приемном отделении Института им. Склифософского.
В приемном отделении из-за действий сопровождавших его лиц и приехавших родственников сложилась крайне опасная ситуация.
Прошу дополнительного усиления нарядом СОБРа.
Случайности исключены
Белов ворвался в притихший дом следом за второй волной боевиков Подседерцева.
Ребята в бронежилетах и цилиндрических шлемах были похожи на шведских пехотинцев из фильма «Александр Невский». Но двигались проворно, с мягкой кошачьей агрессивностью. Они цепочкой, страхуя друг друга, пробежали по комнатам первого этажа. Лишь раз хлопнул одиночный выстрел – добили одного из оборонявшихся.
На верхнем этаже еще потрескивали доски, но пламя уже сбили, взорвав два мощных пиропатрона.
Белов лишь заглянул на второй этаж, встав на нижние ступеньки короткой лестницы. Там, в залитом сизым дымом коридорчике второго этажа, бродили, опустив тяжелые стальные головы, две фигуры. Хода на второй этаж не было.
Лестница полностью выгорела. Лишь груда обуглившихся досок в углу.
– Пойдем, старшой. – Кто-то из «волкодавов» дернул его за рукав. – Нашли твоих. Почти целые.
Белов прошел за ним через просторное помещение, судя по всему, служившее гостиной. Всю дальнюю стену занимали стеллажи с книгами. Побитая пулями, большая часть книг теперь валялась на полу, белея всклокоченными страницами, как стая белокрылых птиц, разбившихся о землю.
Крайний стеллаж был дверью, ведущей в кабинет.
Белов вошел и замер на пороге.
На столе еще горела лампа. Комнатка была потайная, без окон. Стены с картинами и книги на полках уцелели. Казалось, пронесшийся по дому смертельный ураган обошел стороной этот уголок. Они сидели в креслах напротив друг друга.
Кротов свесил голову на грудь. Седые пряди закрывали лицо. Можно было подумать, что он спит, убаюканный теплом и неспешной беседой. Если бы не огромное красное пятно, расползающееся по белой вязаной кофте.
Журавлев высоко, неестественно высоко закинул голову. Рот был широко раскрыт, будто он беззвучно кричал в закопченный потолок.
Белов едва совладал с нахлынувшей дурнотой. Ему показалось, что на шее Журавлева есть еще один рот. Он тоже широко, до отказа распахнут...
– Не мы, ты на нас не греши... Им горло перерезали, – сказал человек за спиной. – Звери. – Он сплюнул на перепачканный гарью ковер.
«Суки! Какие же вы все суки! – Белов бессильно осел на пол. – Концы режете вместе с горлом... Суки!»
Когти Орла
Норду Экстренная связь
Олаф и Бруно в условленное место не вышли. В районе объекта «Нора» идет интенсивный бой. Под угрозой обнаружения принял решение отвести вверенную мне группу на рубеж ожидания.
Печора
Норду Экстренная связь
Мероприятия, осуществленные Бруно, подтверждаю. Поток финансовых средств, поступивший со счетов известной вам финансовой группы, направляю в комбинацию счетов «Лабиринт – 3».
Валдай
//-- * * * --//
Сначала был ужас. Вокруг только темнота и холод. Холод был мертвящий, пронизывающий насквозь. Он с трудом подавил волну паники, захлестнувшую сознание. А оно уже рисовало тысячи видений похороненных заживо, замурованных в стенах, брошенных – в темные колодцы. Он застонал и попробовал спиной отжать невыносимую тяжесть холодной земли. Бесполезно. Только ладони пронзили ледяные кристаллики боли.
«Конец», – спокойно, словно не о себе подумал он, уткнувшись лицом в что-то теплое. Это тепло было живым, он отчетливо слышал тугие удары сердца. В нос ударил острый запах собачьей шерсти.
«Конвой! Господи, Конвой!! – Словно услышав его немой крик, теплый комок заворочался, подставляя горячий бок. – Мы в подкопе...»
Он с трудом протиснул под себя руку, нащупал кожаный бок сумки. Пальцы не слушались, он с трудом заставил их отстегнуть застежку и намертво вцепиться в плоскую металлическую таблетку.
Это движение отняло последние силы. Он охнул, вздрогнув всем телом, и вырвавшееся из-под контроля сознание рухнуло в ледяную бездну...
//-- * * * --//
«Воздух» <Код максимальной срочности, сообщение передается вне очереди и подлежит немедленному докладу адресату.>.
Норду
Принят радиосигнал экстренной связи от Олафа. Место выхода в эфир – объект «Нора».
Печора
«Воздух» Печоре
Немедленно задействовать вариант прикрытия «Смерч». Для эвакуации Олафа приказываю использовать любые средства. Вверенную вам группу вывести на рубеж атаки, разрешаю огневой контакт.
Норд
//-- * * * --//
Словно смерч обрушился на разбуженный среди ночи поселок. Через десять минут после приказа Норда жизнь в нем превратилась в дурной сон.
По просеке из соседнего леса, светя прожекторами и надсадно ревя моторами, вырвались пять БТРов. Сидевший на броне десант дружно рассыпался по поселку, оглашая окрестности резкими командами и витиеватым армейским матом. Через две минуты первые солдаты вышли к горящей даче.
Спецназ, натасканный на любую неожиданность, без команды залег в круговую оборону. Услышав клацанье затворов, солдаты дали пару коротких очередей по дому. БТРы, выплевывая гарь, рванули на звук выстрелов.
Военному, как настоящему мужчине, главное только дать намек, потом удержу не будет. Позвонивший дежурному по части высокий чин из Генштаба намекнул, что особо стесняться с разгулявшимися в поселке бандитами не стоит: только что отстроенные генеральские дачи стоят дороже, чем жизни этих ублюдков.
Командир комендантской роты, поднятой по тревоге, и не собирался ни с кем церемониться. А его еще не проснувшиеся бойцы вообще мало что соображали: разрешили так разрешили. Пулеметчик, до этого стрелявший только один раз, радостно до отказа вжал гашетку, и громыхающий, как отбойный молоток, крупнокалиберный пулемет передового БТРа вогнал тяжелые пули в верхний этаж дачи. Только чудом никого не зацепило срикошетившими пулями и брызнувшими в разные стороны осколками кирпичей.
Пули, выпущенные спецназовцами, зацокали по броне БТРов, – по людям прицельно и на поражение пока решили не бить. Комендантская рота ответила беспорядочными очередями.
Старший группы заорал на весь поселок, стараясь перекричать набирающий обороты бой:
– Прекратить огонь!!! Здесь работает Служба Безопасности Президента.
Командир – ко мне! Остальным – прекратить огонь!!! – Добавив семиэтажный мат, он кувырком ушел в сторону, интуиция не подвела: кто-то положил очередь как раз в только что оставленное им место. Но после двух-трех разрозненных выстрелов пальба стихла.
Объяснение старшего группы спецназа с комроты произошло на нейтральной территории – у протараненных БТРом ворот. Слов, кроме матерных, было мало, но шума вышло достаточно. Объясниться толком не давали рвущиеся в рукопашную подчиненные, их то и дело приходилось отгонять пинками от пролома. Комроты с армейской тупостью требовал сдать оружие и выходить по одному, старший угрожал вырезать всю часть боевитого старлея. Переговоры прервала группа солдат, по собственной инициативе подобравшаяся к даче с тыла. Надежно укрывшись за деревьями, они стали поливать дачу длинными очередями. Унимать их пришлось в два голоса – старлею и старшему спецназа.
В этой неразберихе на связь вышел «Витязь – пять» – командир группы, блокировавшей въезд в поселок со стороны Одинцова. И там пришлось стрелять.
Неизвестные личности бандитского вида на пяти иномарках, оказалось, имели свои интересы в поселке. Но их помповые ружья ничего не стоили против автоматов и СВД спецназа. Уцелевших быстро уложили носом в землю. Оказалось, некий подмосковный авторитет получил звонок, что конкурирующая братва вот-вот до конца дожжет его дачу.
С одинцовского поста ГАИ, где на всякий случай оставили наблюдателя, сообщили, что по Можайскому шоссе в поселок следуют сразу две съемочные группы телевизионщиков. Остальные, надо понимать, подтянутся позднее.
Старший спецназа обвел помутневшим взором орущий на разные голоса поселок, чадящую дачу, где опять занялся огонь, БТРы, блокировавшие дорогу, снующих людей с автоматами – и сдернул с ремня рацию.
Дежурному по Центру ничего объяснять не пришлось, волна скандала уже докатилась до него, высокопоставленные персоны, населявшие дачи, уже успели поставить на ноги пол-Москвы. До подъема по тревоге дивизии Дзержинского не хватило лишь пары звонков.
Старший с облегчением выслушал приказ: «Рви когти! Бросай все на „пиджаков“, пусть сами расхлебывают!» – и, сорвав маску, вытер вспотевшее лицо.
С Беловым, засевшим где-то в доме, он даже не попрощался. Зато успел отыскать боевитого старлея, отвести за БТР и нокаутировать резким ударом в печень.
Случайности исключены
Белов машинально перелистнул несколько страниц в пластиковой прозрачной папке. Взял первое, что попалось в руки; Понял: если не заставит себя хоть что-нибудь делать, свалится в обморок от подступившей дурноты, как студентик-практикант на первом выезде на «мокруху».
Веки жгло от выступивших слез, едкий газ еще не успел выветриться. Строчки плясали в глазах, в голове была вязкая пустота. Азарт прошел, не хотелось ничего. Абсолютно ничего. Хоть ложись – и умирай. Белов зябко поежился. В доме не осталось ли одного целого окна, и промозглый ветер свободно гулял по комнатам.
Тошнота подкатила к самому горлу. Он рванул воротник рубашки и тяжело, надсадно закашлялся.
В библиотеку протиснулся Барышников. Крякнул, увидев Кротова и Журавлева в креслах. У обоих уже всю грудь залила липкая красная жижа.
– Не хе-хе себе. – Барышников покачал головой.
– Что надо? – поднял мутный взгляд Белов. – Только сострадателей мне тут не хватало! Не видишь, опоздали!
– Ну, бумажки кое-какие соберем, «пальчики»... Может, и накопаем что-нибудь. – Барышников по-хозяйски осмотрел комнатку, примериваясь к предстоящему обыску.
– А их?! – Белов кивнул на два тела в креслах.
– И трупы к делу приобщим. Труп, как говорят американцы, – свидетель номер один!
– Это Кирилл Журавлев.
– Тот самый? Белов кивнул.
Барышников пожевал нижнюю губу, чуть наклонил голову, вглядываясь в лицо Журавлева.
– Ты соберись, Игорь, – сказал он тихо. – Начальство на связь тебя высвистало.
– Уже доложили, суки! – Белов шлепнул папкой о стол.
– Как положено. Свет не без добрых людей. Только не наше это начальство.
Велели переключиться на закрытый канал СБП и немедленно выйти на связь. Такие дела. – Он со значением посмотрел на Белова. – Не тяни, Игорь. Чему быть, сам знаешь...
– Где рация?
– На крыльце. На перилах оставил. Там связь лучше. – Барышников быстро оглянулся, в гостинной под ногами оперов скрипели разбитые доски. Уже начиналась адова работа, именуемая сухим термином «неотложные следственные действия». – Связь лучше. И ушей меньше.
Закрытая радиочастота Центра связи СБП РФ
– Белов на связи!
– Почему до сих пор нет доклада?
– С кем я говорю?
– С тем, кто дал тебе «волкодавов». Догадался?
– Да. К докладу пока не готов, еще не разобрался в обстановке.
– Основное я уже знаю. Позволь первым поздравить тебя с успехом.
– Не понял?
– Тобой ликвидирована особо опасная группа. Пресечено преступление в финансовой сфере. Это главное.
– Я ничего не понял!
– Еще раз повторяю – поздравляю с успехом. Победителей у нас не судят. А будут желающие, я в обиду не дам. Заканчивай там побыстрее. Через два часа жду у себя с полным отчетом по операции.
– У Вас?! Повторите, я не понял.
– Да, у меня. Вопрос согласован. Все, конец связи.
//-- * * * --//
Белов сидел на крыльце, привалившись плечом к перилам, и невидящими глазами смотрел на царящий вокруг дурдом.
Отчаянно завывала пожарная машина, пытаясь пробиться между БТРами, заблокировавшими подъезд к даче. Между их остромордыми телами мелькали перепуганные дачники, а возбужденные телевизионщики ослепляли всех прожекторами на телекамерах. Разноголосицу возмущенных голосов пробивали истошные крики очнувшегося старлея. Он по собственной инициативе решил «взять объект под охрану» и теперь скликал разбредшихся по поселку бойцов.
"Вот, значит, как! Куратор, Салин... Ловко они меня «в темную» разыграли.
Все учли, все заранее рассчитали. Даже нашу дружбу с Кирюхой и то, что я его заложили все! А Подседерцев зря хорохорится, гусь лапчатый. «Победителей не судят»! Если не с самого начала с ними в одной команде был, то теперь ему обратной дороги нет. После сегодняшней бойни он у них на крючке, хорошо и надолго. Уж кто-кто, а Куратор и его очкастый дружок умеют на крючок наживку пожирнее насаживать, а потом дураков за губу подвешивать. Уж я-то знаю... Суки, какие же они все суки! Всю жизнь твоей задницей чужих ежей давят, Белов, всю жизнь... Господи, за что мне такое! Настя, Кирюха... Не отмолюсь же! – Белов прижался щекой к холодному дереву перил. Закрыл глаза, и из-под век тут же потоком хлынули слезы. Вытирать не стал. Темно, стесняться некого. – Умереть бы.
Взять и померть. Потому что как дальше жить – не знаю".
Когти Орла
Кто-то сунул Белову под нос удостоверение. Он, не вставая со ступенек, машинально махнул рукой на дом. Там хозяйничал первым пришедший в себя Димка Рожухин.
Никто из запрудивших улицу и сновавших по двору дачи не обратил внимание на двух человек, предъявивших удостоверение Белову и прошедших за дом к покосившемуся сарайчику. Оттуда раздался собачий рык, мгновенно оборвавшийся.
Из темноты, разлившейся между стволами сосен, вынырнули черные тени и беззвучно перемахнули через колючую проволоку...
«Воздух» Норду
Олаф обнаружен и эвакуирован. Состояние крайне тяжелое, требуется срочная медицинская помощь. Бруно погиб, труп опознан.
Печора
В этом маленьком городке все уже привыкли к человеку с осунувшимся костлявым лицом, каждое утро подолгу гуляющему с огромным лохматым кавказцем.
Человек слегка прихрамывал, двигался осторожно и неторопливо, как ходят едва пришедшие в себя после тяжелой болезни.
Дойдя до набережной, он садился всегда на одну и ту же скамейку, курил одну сигарету за другой, глядя на замерзшее на несколько километров море. Пес терпеливо ждал, устроившись у его ног. Лежал, положив морду на лапы, лишь время от времени приподнимался и скалил желтые клыки, когда редкие прохожие слишком близко приближались к скамейке.
Им было хорошо вдвоем. Они были всегда рядом, но каждый жил собственной жизнью, не мешая другому бередить себя воспоминаниями, глупыми мыслями, невесть откуда лезущими в голову, и строить не менее глупые планы на будущее.
В этот день, когда наконец-то разорвало серые тучи и впервые после Нового года выглянуло солнце, человек достал из кармана теплой летной куртки свалявшийся бумажный шарик, разгладил на колене. Цифры наполовину стерлись, но он все равно разобрал номер.
– Конвой, а Конвой? Ты Ингу помнишь? – спросил человек пса. Тот только вздохнул и прищурил умные янтарные глаза. – Не притворяйся, псина. Такое не забывают. Это, брат, как по канату ходить над минным полем, если ты понимаешь, что это такое.
Человек потрепал пса по кудлатой голове, а тот подумал, что впервые за это время пальцы человека опять стали жесткими. Хозяин опять стал воином и вожаком.
Пес встрепенулся, сел, нетерпеливо перебрал лапами.
– Пойдем, зверюга! Звякнем в Москву.
Сегодня они пошли в другую сторону. С набережной свернули налево, туда, где стояла стекляшка междугородной телефонной станции.
//-- * * * --//
Норду
Начинаю «свободный поиск».
Олаф