2016-2019. Статьи и выступления
26.02.2019 Мы ж26.03.2019 Провинциальность зaпaдной культуры
Об идеологии славянофильства и об идее аспектов абсолюта Алексея Хомякова. Без чего невозможно истинное понимание многополярного мира, и как, становясь русскими, можно понять все народы и культуры мира.ивём в последней стадии материальной цивилизации
О концепции социокультурнуй динамики Питирима Сорокина. Как происходят изменения в общественных системах, что неизбежно придёт на смену чувственной цивилизации.
19.02.2019 После Путина всё будет жёсткo и очень серьёзно
Почему на Путина надежды больше нет. Какие две альтернативы нас ждут после его ухода, почему готовиться к этому надо уже сейчас.
02.01.2019 Совокупная власть мирового капитала
О совокупной власти мирового капитала. Какой должна быть альтернатива глобализации по западном образцу. Почему нам необходимо понять код западноевропейской цивилизации.
17.12.2018 Что будет после Путина
Что предстоит нашему обществу в последний период правления Владимира Путина. Почему правление Путина становится тёмной вечностью. Почему при нём так и не произошло и уже не произойдёт шага в будущее. В чём была была историческая миссия Путина. Какой выбор мы должны будем сделать после его ухода.
21.11.2018 Ключ к пониманию того, как мыслит западный человек
Почему Жак Лакан и его топология - ключ к пониманию постмодерна. Как через кольца Борромео связаны сознание и реальность западного человека, как это обосновывает искусственный интеллект и виртуальные миры.
13.11.2018 Либо русские проснутся, либо исчезнут
Почему последние несколько столетий русский субъект практически отсутствовал. Почему время на принятие решения: быть русским в истории или не быть - истекает.
07.08.2018 Упущенный шанс России
Почему ни у одной из альтернатив проекту либералов-западников конца 80-х не было продолжения в 90-е. Почему у российского телевидения нет ни совести, ни души, ни мысли. Почему мы до сих пор живём в параличе 90-х.
26.06.2018 Советский коммунизм и русская мечта
О русском прочтении советского коммунизма. Почему либеральный взгляд на историю России 20-го века неприемлем, а монархический несостоятелен. День ТВ
(Схожим образом сегодня исследователи Китайской цивилизации предлагают прочтение маоизма. Админ)
13.06.2017 Современность как пародия на подлинность
Писатель Александр Проханов и русский философ, социолог Александр Дугин рассказывают о том, как либеральная идеология ведёт мир к краху. "Что такое Постмодерн? По Генону, это «открытие яйца мира снизу» или эпоха «великой пародии». Переход от материализма к псевдо-спиритуализму. Нью-эйдж. Десекуляризация. World religion в ООН (Шри Чинмой). Это эпоха симулякров. Симулякр – копия без оригинала (Бодрийяр). В Постмодерне упраздняются общество, человек, содержательное событийное время, пространство, идеологии, религии, власть, политика и гендеры."
24.05.2017 Четвертая политическая теория - от популизма к идеологии
Лекция в Финансовом университете
19.05.2017 В программе «Какие люди!» радио КП.
Ведущий: Александр Яковлев
25.01.2017 Современный ислам
Любая религия нуждается в том, чтобы ее представляли. Не только в сфере межконфессиональных отношений, но и более глобально — для мира, для общества, для человечества. Индустрия лжи об Исламе. Кто может представить подлинный суннизм сегодня?
16.01.2017 Политическая философия в иудаизме
Религиозная философия политики. Креационизм. Манифестационизм. Сакральное. Профанное
18.07.2016 Однополярный мир рушится
Интервью tsargrad.tv Царьград: В Америке стрельба по полицейским. Пока президент и госсекретарь США активно строят внешнеполитические отношения, внутренняя политика буквально трещит по швам. В Далласе во время протеста против убийства афроамериканцев прошли беспорядки. Убито пятеро полицейских. Еще шестеро - в тяжелом состоянии
16.02.2016 Конец экономики
Лишая человека культуры и истории, апологеты рынка и технократии подходили к той черте, за которой «homo economicus» должен был совершить фундаментальный прыжок в новое качество. Должна была произойти настоящая антропологическая революция: в мире чистой экономики требовались совершенно новые видовые качества, связанные с максимальной рационализацией основных функций, с быстротой брокерских реакций, с высокими скоростями принятия экономических решений, с отточенными и не обремененными ничем иным рыночными и спекулятивными инстинктами. Человек должен был развиваться так же стремительно, как возрастала степень порядка деривативов в мировых финансовых институтах — на биржах и торговых площадках. В конечном счете ускоряющийся рост финансового рынка требовал выпуска «дериватива человека», который соответствовал бы высокому и постоянно ускоряющемуся ритму финансового роста и технического развития.
22.12.2007 Советский период русской истории
10.08.2007 Утопия
21.06.2007 Национальная философия
26.03.2019 Провинциальность зaпaдной культуры
|
|
Об идеологии славянофильства и об идее аспектов абсолюта Алексея Хомякова. Без чего невозможно истинное понимание многополярного мира, и как, становясь русскими, можно понять все народы и культуры мира.
26.02.2019 Мы живём в последней стадии материальной цивилизации
|
|
О концепции социокультурнуй динамики Питирима Сорокина. Как происходят изменения в общественных системах, что неизбежно придёт на смену чувственной цивилизации.
19.02.2019 После Путина всё будет жёсткo и очень серьёзно
|
|
Почему на Путина надежды больше нет. Какие две альтернативы нас ждут после его ухода, почему готовиться к этому надо уже сейчас.
05.02.2019 Для государства народ - это мёртвые души
|
|
О двух полюсах русской идентичности, которые составляют полноту нашей культуры и истории.
02.01.2019 Совокупная власть мирового капитала
|
|
О совокупной власти мирового капитала. Какой должна быть альтернатива глобализации по западном образцу. Почему нам необходимо понять код западноевропейской цивилизации.
Необходима разработка теории контргегемонии (Грамши)
17.12.2018 Что будет после Путина
|
|
Что предстоит нашему обществу в последний период правления Владимира Путина. Почему правление Путина становится тёмной вечностью. Почему при нём так и не произошло и уже не произойдёт шага в будущее. В чём была была историческая миссия Путина. Какой выбор мы должны будем сделать после его ухода.
21.11.2018 Ключ к пониманию того, как мыслит западный человек
|
|
Почему Жак Лакан и его топология - ключ к пониманию постмодерна. Как через кольца Борромео связаны сознание и реальность западного человека, как это обосновывает искусственный интеллект и виртуальные миры.
13.11.2018 Либо русские проснутся, либо исчезнут
|
|
Почему последние несколько столетий русский субъект практически отсутствовал. Почему время на принятие решения: быть русским в истории или не быть - истекает.
07.08.2018 Упущенный шанс России
|
|
Почему ни у одной из альтернатив проекту либералов-западников конца 80-х не было продолжения в 90-е. Почему у российского телевидения нет ни совести, ни души, ни мысли. Почему мы до сих пор живём в параличе 90-х.
26.06.2018 Советский коммунизм и русская мечта
|
|
О русском прочтении советского коммунизма. Почему либеральный взгляд на историю России 20-го века неприемлем, а монархический несостоятелен.
(Схожим образом сегодня исследователи Китайской цивилизации предлагают прочтение маоизма. Админ)
13.06.2017 Современность как пародия на подлинность
|
|
Писатель Александр Проханов и русский философ, социолог Александр Дугин рассказывают о том, как либеральная идеология ведёт мир к краху. "Что такое Постмодерн? По Генону, это «открытие яйца мира снизу» или эпоха «великой пародии». Переход от материализма к псевдо-спиритуализму. Нью-эйдж. Десекуляризация. World religion в ООН (Шри Чинмой). Это эпоха симулякров. Симулякр – копия без оригинала (Бодрийяр). В Постмодерне упраздняются общество, человек, содержательное событийное время, пространство, идеологии, религии, власть, политика и гендеры."
24.05.2017 Четвертая политическая теория - от популизма к идеологии
|
|
Лекция в Финансовом университете
19.05.2017 В программе «Какие люди!» радио КП
|
|
Ведущий: Александр Яковлев
25.01.2017 Современный ислам
|
|
Любая религия нуждается в том, чтобы ее представляли. Не только в сфере межконфессиональных отношений, но и более глобально — для мира, для общества, для человечества. Индустрия лжи об Исламе.
16.01.2017 Политическая философия в иудаизме
Религиозная философия политики. Креационизм. Манифестационизм. Сакральное. Профанное
Прежде всего, нам нужно понять, что такое религия. Есть два основных ее определения.
Религия — это традиционное и архаическое общество, которое ставит во главе своей ценностной системы причину, потустороннее, духовное начало, то есть нечто сакральное, божественное, иногда оформленное в строгую теологическую систему, иногда — представленное в виде мифов, обрядов и ритуалов, иногда — существующее в качестве совсем архаических верований (что свойственно наиболее простым типам обществ).
Это общее понятие религии, включающее в себя традиционное общество, архаическое общество, религию, институционализированную в качестве церквей, догматов, текстов, законов, а также те формы религиозного, которые существуют на уровне мифологии, полицентричной системы верований в духов, богов, героев, души мертвых и т.д.
Сакральное: темная и светлая стороны
То есть это представление включает в себя все типы обществ, во главе угла которых стоит Бог, божественное, духовное. Можно назвать этот тип обществ сакральными обществами.
Сакральное[1] — это очень сложная категория. Обычно сакральное отделяется от понятия «святое»,хотя формально очень сложно найти в русском языке точное соответствие понятию «сакральное». Это и святое, и священное одновременно.
Тем не менее понятие «сакральное» является важнейшей социологической категорией и представляет собой некое высшее начало, не поддающееся рациональному осмыслению, предшествующее всем типам мифов, теологий и религиозных теорий. Это понятие проживается в конкретном опыте, — в том опыте, который психология глубин К. Г. Юнга называет нуминозным опытом[2].
Речь идет о столкновении человека с чем-то принципиально более высоким, нежели он сам. Настолько высоким, что это столкновение порождает двойное чувство: чувство восторга и чувство ужаса. Очень важно, что сакральное — это не только переживание блага; это опыт, еще не расчлененный на восторг и ужас, на ощущение собственной абсолютной ничтожности и величия того, что открывается[3].
В сакральном есть жуткая, темная сторона и есть светлая сторона. Темная сторона — то, что повергает человека в ужас, а поэтому снимает его персональность (в этом отношении сакральное нередко выступает в форме смерти), иными словами, индивидуум при опыте сакрального заканчивается.
Другая, светлая сторона сакрального есть то, что приводит человека в восторг, в бесконечную радость, в блаженство; здесь снова происходит снятие индивидуального.
Сакральное отличается тем, что ужасающее и восхищающее в нем пребывают неразделенными. Это общий корень двух самых сильных форм переживания. Таким образом, сакральным является то общество, которое во главе угла ставит эту инстанцию. Она может называться Богом, духом и др., и всякий раз мы имеем дело с чем-то сакральным. В некоторых обществах сакральными фигурами становились вожди (сакрализация власти), которые внушали людям ужас и любовь.
Сакральный правитель — центральная фигура религиозного общества. Основным элементом философии политики религиозного общества (если мы понимаем под религией широкий спектр) является сакральное, и мы имеем дело либо с сакральным обществом (и тогда оно религиозно), либо с профанным, то есть ставящим во главе угла не сакральное, а что-то иное.
У Мирчи Элиаде есть замечательная книга «Сакральное и профанное». В социологии Дюркгейма мы находим ту же пару терминов «сакральное — профанное». Сакральную социологию в конце 1930-х основали Роже Кайуа и Жорж Батай[4].
Религия по Генону
Есть более узкое понимание термина «религия», в частности, используемое протестанскими теологами, а также французским традиционалистом Рене Геноном.
Генон рассматривает религию не как все сакральное общество, не как все типы сакрального, а лишь как часть этого сакрального. Религией в полном смысле слова можно назвать только те институты сакрального, которые полагают священное начало трансцендентным[5].
Религия, согласно Генону, отличается от других сакральных систем тем, что высшее сакральное начало называется в ней трансцендентным Богом. Этот Бог — Творец, creator (отсюда понятие «креационизм»); он творит мир из ничто, а не из себя (в креационизме существует онтологический зазор между Богом и сотворенным им миром). Бог — есть, а мир создан из ничто (идея творения из nihil). Понятие креации, творения определяет только то, что называется религией в узком смысле, и то, что основано и тесно связано с базовой идеей творения.
Креация и манифестация
Мы неоднократно говорили, что каждый термин должен определенным образом быть пояснен через отрицательную пару. Как мы сказали: сакральное, а не профанное. Какая семантическая пара, какой антонимический дублет есть у понятия «креация», «творение»? Это термин «манифестация», «проявление». Здесь и находится различие между широким пониманием религиозного (которое включает в сферу религии как теории, основанные на манифестации, так и теории, основанные на креации) и узким пониманием (включающим в себя только те теории происхождения мира, которые основаны на принципе креации).
Креация означает творение Бога из ничто, а не из себя. И поэтому еще одна пара терминов к паре «креация — манифестация» — это «Creatio ex nihilo — Creatio Ex Deo» («творение из ничто — творение из Бога»). Creatio Ex Deo = манифестация. Если Бог творит из себя, значит, он проявляет самого себя в мире. Между ним и миром нет жесткой трансцендентной модели.
Бог-креатор
Бог-креатор есть Бог личностный. Он являет собой, если угодно, индивидуума, который находится в «договорных» отношениях с другими индивидуумами. Отсюда возникает идея заветакак соглашения, контракта, юридической сделки, оформленной между одним индивидуумом (трансцендентным, всемогущим, абсолютным, вечным, бессмертным и творящим) и другими индивидуумами, являющимися его антитезой; то есть это люди, которые смертны, ограничены, временны, двусмысленны.
Это представление об индивидуализации сакрального начала является второй чертой, определяющей узкое понимание религии. Бог религии в узком смысле — это всегда личностный, творящий, трансцендентный Бог.
Общества религиозные и профанные
Таким образом, мы разделили понятие религиозного на широкое понимание и узкое понимание. Именно для второго понимания религии характерно такое явление, как теология.
Сам термин «теология» был введен для описания построения философии религии в рамках этой базовой модели: когда Бог является Творцом и когда Бог является личностью. К узкому пониманию религиозных обществ относятся три монотеистические религии: иудаизм, христианство и ислам. Если мы возьмем более широкое понятие религии, то к ним, конечно, относятся и все остальные виды обществ, кроме общества профанного.
Профанные общества стали возникать в Европе Нового времени, то есть с XVI века. Все остальные — не европейские общества, а также европейские общества до XVI века — были и остаются в широком смысле религиозными.
Религиозным является и сегодняшнее общество. Например, исламское общество Саудовской Аравии, Ирана. Индусская цивилизация является, естественно, сакральной и религиозной в широком смысле (но не в узком смысле!); кроме редких направлений вишнуизма, основной массив религиозных представлений индусов соответствует манифестационизму.
То есть Бог там безличный, он творит мир из себя (Creatio Ex Deo). Сакральной цивилизацией является китайская цивилизация (может быть, до советского периода); на протяжении всей своей истории она была религиозной в широком смысле и совсем не монотеистической и не креационистской в узком смысле, потому что китайская традиция дальше, чем все остальные традиции отстоит от идеи индивидуального божества.
Если в индуизме, в некоторых формах кришнаизма и вишнуизма бывают случаи индивидуального Бога, воспринимаемого как личность, то в китайской традиции ничего подобного обнаружить нельзя. Эта традиция не имеет даже отдаленного представления о творящей трансцендентной личности. В ней есть Дао, дух, воля небес, священный император. Это сакральная цивилизация в полном смысле слова, но в узком смысле «религия» там прививается очень плохо.
Если мы посмотрим на мир в целом, то окажется, что большинство политических систем, большинство обществ — и в древности, и в настоящее время — живет в сакральных обществах. Многих это способно удивить, потому что мы привыкли считать, что живем в Новое время (русские в нем живут наполовину), но это лишь маленькое пятно профанизма по сравнению с огромным морем сакральности. Это очень наглый, агрессивный, колониальный, империалистический островок профанности в море сакральности. Это море не иссякло.
Румынский интеллектуал Калин Джорджеску, который был спецпредставителем ООН, рассказывал, что Маршалловы острова до 1950-х годов представляли собой абсолютный рай, где все было сакрально. Затем туда пришли американцы, и всего за несколько десятилетий райские острова превратились в настоящий ад. Американцы создали там военно-морскую базу, распространили палатки с «Кока-Колой» и «Пепси», и постепенно народ начал вырождаться.
Естественные отношения между племенами стали превращаться в конкуренцию, продолжительность жизни значительно сократилась. Природа была уничтожена подводными взрывами ядерных бомб, все было заражено радиацией, огромное одичалое нищее население, сгруппированное в новых псевдозападных городах, было вынуждено питаться объедками.
Вот это пятно профанизма достигло священных Маршалловых островов. Приблизительно в таком же ключе можно посмотреть на историю западноевропейской цивилизации, которая вначале демонтировала сакральность на своей территории, а затем стала распространяться по миру, подобно ядовитому пятну, достигая все более далеких от Европы территорий.
Поэтому, когда мы говорим о том, что такое сакральное общество и что такое профанное общество, и соответственно, что такое сакральная (религиозная) политика и профанная политика, необходимо понимать, что, хотя сегодня наше образование строится на абсолютизации профанного, большинство человечества все еще живет в мире сакрального. Когда мы говорим о сакральной политической философии, мы не говорим исключительно о чем-то, что было когда-то, — сегодня это весь исламский мир (!), и если мы посмотрим на другие регионы, то, кроме Европы и Северной Америки, сакральные корни общества преобладают в современном человечестве.
Это парадоксальный момент: современное человечество более сакрально, нежели профанно, хотя официальной тоталитарной идеологией самоосмысления всех наших культур и цивилизаций является именно профанизм.
Из этой топики сразу же возникает представление о том, что где-то есть полюса «чисто профанного» (современная Европа и США). 500 лет Запад живет в условиях профанной философии, профанной политики. В течение этих 500 лет религия постепенно смещается все дальше и дальше — из центра общества на периферию, превращаясь из института публичного (и даже политического) в институт частный.
Опыт смерти индивидуального
Коллективное измерение религии является определяющим для сакрального общества, которое ставит по главу угла не индивидуальное, а то, что снимает индивидуальное. Когда мы переживаем опыт сакрального, мы переживаем опыт смерти индивидуального.
Когда мы переживаем опыт сакрального, мы переживаем опыт того, что больше, чем мы. Настолько больше, ярче, глобальнее, что мы растворяемся перед ним и радуемся этому растворению. Либо мы ужасаемся. Либо испытываем и то, и другое вместе.
Поэтому лучше всего сказать, что в основе сакральной философии политики лежит опыт смерти, опыт «грозного» начала, которое одновременно является началом «благим». И если мы попытаемся оторвать благое начало от грозного, например восторг от ужаса, мы просто уничтожим сакральное, так как его свойство — иметь обе эти стороны.
Сакральное не может быть только святым. Сакральное обязательно является чудовищным, то есть оно пугает, уничтожает, подавляет, заставляет трепетать. И если сакральное не заставляет трепетать, то это не сакральное, а всего лишь его суррогат, симулякр. Подлинное сакральное тем отличается, что оно предшествует разделению на благое и ужасающее.
Секуляризм
Профанная цивилизация изгоняет понятие сакрального и строит совершенно другую профанную политику. В этом случае религия из центрального института общества становится периферийным, из общеобязательной модели — делом частного выбора.
Соответственно, религия перестает быть религией, и даже если она сохраняется, то сохраняется она в этих профанных обществах в новом качестве. Есть ли религия на современном Западе? Конечно, есть. Но это профанное общество, потому что религия не находится ни в центре социальной жизни, ни обладает публичным измерением, ни является политическим институтом. Она есть, но, с точки зрения социально-политической, ее нет.
В этом и есть идея секуляризмаи секуляризации: отделения Церкви от государства, отделения религии от общества. В сакральном (религиозном) обществе это невозможно. Политика подчиняется религиозным принципам и берет свои истоки в религии. В обществе профанном политика представляется как нечто самостоятельное, тоже вытекающее из философии, но из философии профанной.
Таким образом, можно сказать, что существует религиозная философия политики, свойственная сакральным обществам, и профанная философия политики, свойственная обществам профаническим, то есть тем, которые провозгласили принцип секуляризма и сделали религию не политическим, не социальным, а личным и частным делом человека.
Когда религия становится частным делом человека, она перестает быть религией
Дело в том, что, если религия становится частным делом человека, она перестает быть религией. При переходе Церкви или другого института из сакрального мира в мир профанный меняется природа религии. Религия предполагает всеохватное понимание мира. Религиозный мир не может быть продуктом саморазвития материи или эволюции обезьян. Мир, с которым имеет дело религиозное мировоззрение, является либо выражением божества, либо продуктом Божьего творения. И в первом, и во втором случае этот мир безусловно обладает началом холизма, цельности.
Холизм противостоит понятию индивидуализма. Таким образом, мы имеем два подхода к пониманию (любой) вещи. Холистское понимание вещи дано Аристотелем: целое больше суммы своих частей. Индивидуалистское понимание подразумевает, что целое является произвольной комбинацией частей (то есть целое равно сумме своих частей, и если мы перегруппируем эти части, мы создадим иное целое). С точки зрения холизма, целое обладает таким качеством, которое превышает качества всех его совокупных фрагментов. С точки зрения индивидуализма, целое полностью равно своим частям. Основатель социологии Эмиль Дюркгейм аристотелиански понимал общество, полагая, что общество первично по отношению к индивидууму. Безусловно, это холистский подход.
Что касается религиозной философии политики, то в широком смысле мы можем рассмотреть ее как сочетание политического платонизма и политического аристотелизма. Все типы религиозной философии полностью укладываются в платонизм и в аристотелизм. На самом деле и исламская политическая философия, и христианская политическая философия, и иудейская политическая философия, и политическая философия Индии и Китая — все они так или иначе могут быть объяснены с помощью платоновского понимания мира и государства (полис), а также — при условии, что нечто не укладывается в рамки этого политического платонизма — можно применить принцип политического аристотелизма.
И философия политики Платона, и философия политики Аристотеля являются религиозными. Эти типы политической философии сакральны и соответствуют традиционному обществу (причем такому, которое имеет высокодифференцированную структуру). Архаические общества организованы не столь симметрично и вертикально, как картины, которые выстраивают Платон и Аристотель. Мы уже говорили, что есть три касты, три сословия:
- Жрецы/философы
- Воины
- Производители
Эта схема соответствует развитым традиционным обществам. У обществ охотников и собирателей мы не находим такой строгой триадической модели.
Важно понять, что когда мы говорим о религиозной политической философии, по сути мы рассматриваем некоторые формы «прикладного» платонизма и «прикладного» аристотелизма.
Иудаизм и политика. Израиль как идея
Политическая философия иудаизма основывается на религиозном принципе завета между единым личностным Богом (Творцом) и «избранным народом» (иудеи). Это и называется Ветхим Заветом. Иудеи заключили с Богом-креатором пакт о служении Ему, а не другим богам.
То есть из совокупности сакрального они выбрали одну фигуру. Здесь религия совпадает с народом, и принадлежность к народу определяется фактом религии. Тот, кто верит в единого ветхозаветного Бога, тот, кто наследует пакт с ним, тот является иудеем.
Поскольку иудейский народ долгое время жил, противопоставляя себя остальным народам, у иудеев сложилось недоверчивое отношение к народам, которые также претендовали на веру в этих богов. Поэтому происходило постепенное сближение между этническим и религиозным.
Интересно, что, с точки зрения философии политики иудаизма, оптимальной политической системой является райское состояние (до грехопадения). В этой политической системе нет ни господ, ни труда, и есть только Адам, верный Богу. Этот рай на земле, что будет восстановлен в последние времена, лежит в основе истории, и сама история мыслится иудеями как путь от Рая (который лежал в начале истории) к последним мессианским временам, когда придет Машиах[6]. Между ними находится цикл испытаний.
В основе иудаизма — договор с Творцом
Соответственно, разные этапы, находящиеся между грехопадением/изгнанием прародителей из Рая и восстановлением изначальной полноты райского мира, составляют цикл священной истории.
Иудейский народ, иудейская религия связаны с этой священной историей напрямую. Иудей есть тот, кто живет в этой истории и является ее частью. Иудей — это субъект истории. Все остальные — демоны. Отсюда возникает идея, что раз иудейский народ является субъектом истории, то на самом деле от начала до конца вся история мыслится и отмеряется этапами существования иудейского народа. Возникает радикальный религиозный этноцентризм.
Итак, в основании философии политики иудаизма лежит ось договора между евреями и Творцом мира, Богом Авраама, Исаака и Иакова. По сути дела, вся история — это проблема верности и предательства по отношению к своему Богу.
На разных этапах политическая организация евреев по-разному соотносится с этой вертикалью. Получив Ветхий Завет, евреи начинают его нести. Самой главной идеей становится организация общества вокруг вертикальной оси Завета: вокруг религиозных лидеров, вокруг пророков, вокруг святыни Ковчега Завета, вокруг тех скрижалей Завета, которые Моисей получил на горе Синай. Соответственно, еврейское общество, политика и история строятся вокруг этой сакральной модели, поэтому часто евреи называют себя народом-жрецом.
Иудаизм и платонизм
Если мы теперь вернемся к платоновской модели Пещеры и спросим, ктоесть царь, мы ответим, что это философ, который поднимается вверх и спускается вниз. Весь еврейский народ в целом мыслит себя жрецом среди других народов. Другие народы — либо воины, либо ремесленники, а жрец — это народ книги, народ мысли, народ, который делает служение высшему божеству своей принципиальной задачей (отсюда такое количество синагог и людей, изучающих Тору).
Этот подход формирует представление о месте евреев среди других народов. Это царско-философское место, которое было занято в тот период, когда в Земле обетованной Аврааму было уготовано место для будущего царства, после этого произошло египетское пленение, и только с Моисеем евреи смогли вернуться на Землю обетованную, чтобы опять стать царями, восстановить свое царское достоинство.
Итак, Земля обетованная была отдана Богом 12 Коленам Израилевым, и они возвращаются на свою землю, дабы стать царями народов Ханаана, живущих вокруг них. Возникает Ханаанский центр, где евреи контролируют огромную по тем временам территорию Израиля. Поначалу организация еврейского народа, связанного с разделением территории на 12 Колен, является неопределенной: существуют судьи (поэтому эта эпоха называется «период Судей»), представляющие жрецов и мудрецов, которые определяют, как нужно справедливо организовывать политическую и социальную модель древнего Израиля.
При этом при завоевании Ханаана отличаются как раз воины, в частности, полководец Иисус Навин, реализовавший религиозную задачу военными средствами. Поэтому израильтянин часто воюет с окружающими народами, но эта война является священной, сакральной.
То, что в результате войны иудеи захватывают у побежденных народов, является херем. Это очень интересный термин, с осмысления которого началась социология Дюркгейма. Почему, когда иудеи захватывают добычу у других народов, эта добыча называется херем? Херем, с одной стороны, может быть принесен в жертву Богу, а с другой — он есть то, что сами иудеи, будучи чистыми, не могут употребить в пищу или взять себе. Херем нужно либо принести в жертву Богу, либо уничтожить, потому что другие народы запачканы демонами, многобожеством, и то, что берется у них, является сакральным.
Отсюда мы уже видим, что возникает определенная политическая философия, которая прекрасно выстраивается в концепции политического платонизма, но вместо царя-философа здесь появляется избранный народ, «царь всех народов». Бог говорит евреям: «Вы будете править над всеми народами»[7]. И не потому, что они цари, и даже не потому, что они этого хотят. Они будут править другими народами потому, что вознеслись (ἄνοδος) к Богу, и Бог посылает их править, посылает на жертву (κάθοδος), чтобы они спасли свой народ. С точки зрения платоновской топики, можно понять и религиозную структуру иудаизма, и его политическую философию.
Философ Самуил и царь Саул
В эпоху правления Саула возникает идея Иудейского царства. Очень интересно, как в Библии описывается ее формирование: иудейский народ чувствует, что он не справляется с организацией, и просит пророка Самуила поставить над ним царя.
Пророк Самуил очень расстроен этой просьбой, потому что царем Израиля является Бог, и если народ просит поставить над ним царя, как у других народов, это означает, что он хочет для себя меньшего и худшего[8]. Пророк Самуил испытывает иудейский народ, указывая на то, что если он поставит над ними царя, то им придется подчиняться Богу не напрямую, а опосредованно. Самуил обещает помазать на царство Саула, одновременно предостерегая иудеев, что они лишатся лучшего царя (Бога) — утрачивая царя сакрального, они получат царя сакрализированного.
И дальше возникает очень интересный момент: пророк Самуил помазывает на царство Саула, то есть здесь возникает идея институирования новой политической системы, царства, которое получает благословение и ритуальное помазание; царь израильский становится первенцем Израиля. Мы вновь видим здесь фигуру царя-философа, однако теперь она разделяется: есть философ Самуил и царь Саул. И Саул, царь израильский, является не просто воином, не просто лучшим и сильнейшим. Он становится священной фигурой, которая относится к первой, а не ко второй касте. Под ним находится израильская знать, под знатью (как и в любой системе) — труженики.
Вавилонское пленение
В эпоху Царств меняется структура отношения избранного народа к Богу, но модель остается такой же — мы имеем дело с классической политической философией сакрального толка, но вместо общей фигуры философа-царя у Платона здесь ставятся вначале патриархи, вожди (такие, как Моисей), затем судии и далее цари.
Эпоха Царств также основывается на этой сакральной философии: царь — фигура сакральная, но постепенно предупреждение Самуила начинает сказываться, потому что цари начинают отклоняться от высоких идеалов.
Отклонение возникает уже с Саула, и даже у пророка Давида были серьезные прегрешения. Это царство начинает определенным образом опускаться, пока не происходит полная гибель, развал, вавилонское пленение. Израильское царство уже не достигает своего собственного горизонта. Оно наказывается Богом за отклонение от своей идеальной модели, от своего предназначения. Оно отступает от нормативной политической философии, от Небесного Израиля, от идеи Израиля.
Израиль и Аристотель
Смысл Израиля, когда он действует в истории, может быть сведен к аристотелевской политике. Вспомним, что такое «недвижимый двигатель» Аристотеля или имманентный Бог.
Так вот, эту функцию «недвижимого двигателя» в иудейской политической философии выполняет Ось мира — Иерусалим или Храм, построенный третьим царем Соломоном. Все, что связано с еврейской историей после этого, есть стремление сохранить и защитить Храм, а после того, как его разрушают — восстановить Храм (а также восстановить Второй Храм Зоровавеля, а в наше время — восстановить и Третий Храм).
Обратите внимание, что, если платоническая философия представляет идеальный и вечный Израиль, который есть всегда рядом с Богом, то есть и феноменальный Израиль, что отступает от Бога и должен своими усилиями вернуться к Нему. Это аристотелевское усилие. Не просто созерцание чистого образа политической философии, а волевое, активное, практическое стремление, связанное с политической метафизикой Храма. Отсюда идея возвращения в Иерусалим и идея восстановления Храма. Таким образом, в спектре политического аристотелизма иудейская философия политики связана с восстановлением Храма, с защитой Иерусалима и с воссозданием государства Израиль.
В политическом смысле рассеяние, которое началось с эпохи Веспасиана, с 70 года н. э., было последним Божьим наказанием евреев за неверность Ему, за отступление от божественных заповедей. И евреи отправлены в галут (ивр. גָּלוּת — «изгнание») для того, чтобы очиститься. В этот период их политика направлена в прошлое и в будущее, в настоящем у них нет политической философии. Эти 2000 лет евреи живут под влиянием других (гойских) политических систем, которые являются для них наказанием. Поэтому те политические философии, государства и социумы, в которых евреи присутствуют 2000 лет, по сути дела, предстают как антиеврейские, а даны евреям для того, чтобы они почувствовали, как плохо оставлять Бога. Это некоторая историческая пропедевтика.
Израиль как политический праксис. Сионизм. Царь Машиах
Как действовать политически Израилю в эпоху галута? Он стремится вернуться на Землю обетованную, то есть восстановить в будущем прошлое. Отсюда и мессианско-политическая идея вернуться любым образом на Землю обетованную, построить Израиль, воссоздать его там же, где он был. Это действенное стремление вернуться к тому, что Аристотель называет «естественным местом». А «естественное место» евреев, с религиозной точки зрения, — это Храм Иерусалимский. Данное стремление составляет основу политики галута в тот период.
Первым всплеском возврата к сионизму, к Сиону, к «естественному месту» евреев является псевдо-Машиах, Саббатай Цви, который объявляет, что конец времен наступил, что он сам есть Мессия и что нужно идти за ним в Землю обетованную. Начинается первая активная эмиграция евреев в Палестину. С точки зрения еврейской философии истории, конец света будет заключаться в приходе царя Машиаха. Обратите внимание: Мессия для евреев — царь, то есть это благой праведный царь, которым восстанавливается полнота политической философии иудаизма в обоих вариантах, в платоническом и в аристотелианском.
В платоническом аспекте этот эсхатологический Израиль становится идеальным Израилем, а с точки зрения волевой интенции, он воплощен в Мессии царе (очень важно, что Мессия для иудеев — не Бог, а царь, посланник Бога, и это их принципиальное отличие от христиан). Этот царь волевым образом — в аристотелевском пространстве — возвращает свой народ на Землю обетованную; и здесь действие мира феноменального входит в резонанс со структурами неизменного вечного мира, происходит замыкание имманентного полюса, которым является Иерусалимский Храм, и трансцендентного начала. Это конец истории и это политический проект современного еврейства.
Процесс реализации иудеями своей исторической многотысячелетней программы происходит не на пустом месте. Этот процесс идет в контексте распада традиционных цивилизаций Запада, дехристианизации Нового времени, где религиозные факторы не учитываются; сам сионизм приобретает вид национализма, скопированного с европейского буржуазного типа (но внутри сионистское движение, конечно же, оживляется религиозной политической философией).
Израиль сегодня существующий и созданный в 1947 году является признаком начала мессианской эпохи. Евреи уже живут в мессианской эпохе. Евреи возвращаются в Израиль, Землю обетованную из своего галута только в мессианское время (а не накануне его).
Таким образом, происходит замыкание этой горизонтали феноменальной философии политики — на вертикальную философию политики. И это происходит сейчас. Этим объясняется такая острота противостояния с мусульманами в Иерусалиме. Мусульмане контролируют ту территорию, где находился Храм, а Храм, как мы уже говорили, это «недвижимый двигатель» еврейской политики.
Сегодня есть два типа евреев: те, которые поняли, что пришли «те самые времена», и те, которые находятся в процессе этого понимания, то есть в процессе осуществления возврата на Землю обетованную.
Таким образом, политическая философия иудаизма, вписанная в священную историю, в ветхозаветную религию, в иудаизм как совокупность религиозных представлений, не является лишь данью какого-то далекого прошлого. Тексты постоянно читаются, молитвы постоянно возносятся — и это есть один непрерывный процесс политической философии иудаизма, который таким образом на сегодняшнем этапе, заключительном для евреев, осуществляет последнюю точку в Завете, заключенном евреями со своим Богом в древние времена.
Следовательно, философия политики применительно к религии есть нечто предельно актуальное. И это не прошлое — это то, что происходит сегодня и позволяет нам адекватно расшифровать те новости, которые, например, касаются израильско-палестинского конфликта. Таким образом, политическая философия религии является действующим фактором современной конкретной сегодняшней политики, объясняет прошлое и предопределяет будущее.
Примечания:
[1]От лат. sacer — «священное, святое». Сакральное амбивалентно и включает в себя не только «священное», но и «оскверненное». На это указывает и Мирча Элиаде: «Комментируя слова Вергилия «aurisacrafames» («молва, священная для уха»), Сервий справедливо замечает, что «sacer» может означать как «проклятый», так и «святой». Евстафий указывает на ту же двойственность значения в греческом «hagios»,которое может иметь значение одновременно и «чистоты», и «нечистоты». И с тою же амбивалентностью сакрального мы встречаемся у древних семитов и у египтян». Элиаде М. Очерки сравнительного религиоведения. М.: Ладомир, 1999. С. 30.
[2]Понятия «нуминозность», «нуминозный», «numinosum» (от лат. Numen — божество, воля богов) были введены немецким теологом Рудольфом Отто в труде «Священное» (Das Heilige). Нуминозное, согласно Отто, включает в себя четыре главных компонента: чувство тварности (Kreaturgefuhl), повергающую в трепет тайну (Mysterium tremendum), восхищение (Fancinans) и чувство нуминозной ценности священного (Sanctum als numinoser Wert). Основа всех религий, по мнению Отто, едина и укоренена в переживании нуминозного. Вслед за ним К. Г. Юнг считал, что «идея Бога произошла от опыта нуминозного. Это было физическое переживание, мгновения охваченности, обуянности им. Рудольф Отто в своей психологии религии определил это мгновение как нуминозность, возведя это слово к латинскому numen, означающему намек или знак». (Jung C. G. Nietzsches Zarathustra (1934-1939) // James L. Jarrett (Ed.). Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988. P. 1038).
[3]Можно вспомнить известные строки Г. Державина: «Я Царь, — я раб, — я червь, — я Бог!» (Сочинения Г. Р. Державина. Т. I. М., 1798. С. 1-6).
[4]Более подробно см. Дени О. Коллеж социологии. СПб: Наука, 2004.
[5]Строго говоря, в статье «Религия и Традиция» Рене Генон настаивает на том, что термин «религия» следует применять только в пределах группы религиозных традиций, образованных иудаизмом, христианством и исламом. Также Генон указывает на отличие чисто метафизического мышления от мышления теологического (или религиозного), а также философского. (Генон Р. Очерки о Традиции и метафизике. СПб: Азбука-классика, 2010).
[6]Машиах, или Мессия, — от ивр. מָשִׁיחַ — «помазанник».
[7] «И будешь господствовать над многими народами, а они над тобой господствовать не будут» (Второзаконие, 28:12).
[8] «И сказал Господь Самуилу: Послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но Меня, чтоб Я не царствовал над ними» (1 Цар. 8: 7).
Вторую лекцию об онтологии идеального государства читайте здесь
Третью лекцию об аристотелевском "государстве сына" читайте здесь
Первую лекцию о Das Politische читайте здесь Введение: Не существует политики, которая не основывалась бы на философии
Александр Дугин: Политическая философия в иудаизме http://tsargrad.tv/article/2017/01/04/aleksandr-dugin-politicheskaja-filosofija-v-iudaizme
18.07.2016 Однополярный мир рушится
Александр Дугин о конце американской гегемонии и будущем США
- В Америке стрельба по полицейским. Пока президент и госсекретарь США активно строят внешнеполитические отношения, внутренняя политика буквально трещит по швам. В Далласе во время протеста против убийства афроамериканцев прошли беспорядки. Убито пятеро полицейских. Еще шестеро - в тяжелом состоянии. По данным телеканала CNN, стрельба производилась из снайперской штурмовой винтовки. По словам очевидцев было произведено от 6 до 8 выстрелов. Власти США временно приостановили полеты в Даллас. Полицейские и ФБР активно ищут бомбу. Интересная версия, Александр Гельевич. Бомбы, снайперы, митинги, протесты, убийства. И это не ИГИЛ, это не та самая угроза, о которой говорят американцы. Это свои, получается?
- На самом деле, американское общество очень хрупкое, оно претендует на то, чтобы они создали наилучшее общество. Но это достаточно сомнительно. Америка построена на противоречиях. На противоречиях между этническими группами, между религиозными сектами. Внешняя политика есть стремление построить однополярный мир, и делается за счет простых американцев. Американцы слишком увлеклись построением мировой империи и забыли о том, что у них происходит. А у них ведь действительно чудовищная ситуация.
- Может быть, как раз внешний вектор отвлекал их от внутренних проблем. И сейчас, когда все начало расползаться…
- Частично это так. Потому что когда они достигали зримых побед на внешнем плане, особенно когда рухнул Советский Союз, на многие внутренние противоречия можно было закрыть глаза. А до этого, в эпоху холодной войны, наоборот, все внутренние противоречия оправдывались тем, что такой серьезный враг им противостоит. Действительно, внешняя политика и внутренняя политика тесно переплетены. Сегодня Америка терпит поражение в обоих направлениях. И внешнеполитическая их стратегия в Афганистане, Ираке, на Ближнем Востоке, в Европе, по отношению к нам, к России, - все рушится абсолютно. И внутри этот процесс начинает рушиться. И поэтому наша империя эпохи двухполярного мира исчезла, может быть, к сожалению, но она исчезла, а американская - осталась. Так вот, сегодня ее черед. Это последний звонок американского империализма, то, что мы переживаем сегодня.
- Барак Обама прокомментировал события в Далласе следующим образом: "Когда происходят подобные инциденты, большая часть наших соотечественников - граждан США думают, что их положение в обществе зависит от цвета кожи, и это их сильно ранит. Это должно беспокоить всех нас, это не просто проблема чернокожих, не только проблема латиносов, это проблема всей америки, которую мы должны решить. Все люди должны быть обеспокоены тем, что происходит".
Президентство Барака Обамы подходит к концу. Но ведь в начале его срока ему дали Нобелевскую премию мира именно за мир. А выходит, что мир этот в руках он держать не может. Ведь даже цветное население против него, чернокожего президента, тоже, получается, возмущается?
- Ну, во-первых, конечно, ему дали авансом эту Нобелевскую премию. И он совершенно никак не подтвердил этот аванс. Ему дали кредит доверия, но он не вернул. Ему сказали: ”Ты должен быть!” Ему пожелал мир. Ведь помните, как Обама начинал свою кампанию, свое президентство?
Его лозунгом был: "The change is possible". То есть "изменения возможны". Но он показал, что ничего невозможно. Он не прекратил ни одного конфликта. Он не вывел войска. При нем были новые и новые столкновения, новые и новые кровавые теракты. На самом деле Обама расписался в том, что в его случае, с ним, это точно не было возможно. И сейчас, как ни странно, весь мир ожидает изменения совершенно от другого человека, от Дональда Трампа. Может быть, с Трампом изменения возможны. А если и с Трампом изменения не возможны, то тогда Америку просто пора закрывать. Поскольку, если нет возможности вернуть ее ко внутренним проблемам, то на самом деле в таком положении раненого зверя, не справляющегося ни с одной из задач, ни с одним из поручений, не оправдывающего ни одной надежды человечества и не способного к изменениям - с таким существом иметь дело опасно.
- У нас есть уже на памяти один человек, который на волне своей предвыборной кампании обещал прекратить войну в Донбассе и улучшить отношения с Россией - это был Петр Порошенко. Но, тем не менее, когда в Америке творились беспорядки, в Москву приезжал советник Дональда Трампа, Картер Пейдж, человек с очень русской бизнес-биографией.Что советник кандидата в президенты по внешней политике делал в Москве? Не лекцию же он читает, правда?
- Да, его приезд - это очень важное событие. Наш канал транслировал полностью в прямом эфире это выступление Пейджа. Это важнейший визит. Трамп, вполне вероятно, станет президентом США. Мы должны знать о его планах на внешнюю политику. Это вообще вполне вероятный президент. И поэтому внимание к его советнику по международной политике приковано огромное.
Пейдж на самом деле высказал революционную программу. Вот здесь изменения возможны, change is possible. Почему? Потому что он в принципе заявил о том, что Америка откажется от однополярной стратегии. Что она сосредоточится на внутренних проблемах, и будет искать прагматического союза в рамках позиции политики реализма, в рамках реалистского отношения в международных отношениях. Будет искать прагматичных, спокойных, взвешенных, рациональных партнерских разных осей с другими державами, с великими державами, следуя национальным интересам США. Не какой-то глобалистской повестки дня, которую, скажем, фанатично исповедуют или та же Клинтон, или тот же Обама, кстати. И те, кто за ним стоит. Это просто прагматическая политика. Это будет революция. Если Трамп с таким советником выиграет выборы в США, то мы будем иметь многополярный мир, совсем другой.
- Но пока Трамп активно набирает очки в президентской гонке, лидеры Соединенных Штатов решили устроить своеобразное турне в Восточную Европу. Советник Дональда Трампа Картер Пейдж, как мы уже сказали, был в Москве. А вот госсекретарь США Джон Керри посетил Киев, а на днях и Москву, президент США Барак Обама - Варшаву. Вопрос остается один: кто же остался на хозяйстве в Америке? Как вы думаете, Александр Гельевич, кто сейчас там заправляет?
- Ну, на самом деле хочется сказать, что Трамп уже начинает привыкать к этому месту. Я думаю, что пока, конечно, об этом еще рано говорить. Американская система, конечно, связана с доминирующей в ней однополярной неоконсервативной стратегией. Трамп реально может изменить все, и он может спасти реально Америку. Но пока нынешняя администрация продолжает строить солидарный кордон вокруг России, продолжает натравливать НАТО на нашу страну. Отсюда и поддержка передачи объектов ПРО в Восточной Европе в Румынию и Польшу, которая обсуждается на саммите НАТО, под контроль НАТО. Отсюда опять поддержка антироссийских радикальных сил в Грузии. То есть change is impossible с этими людьми - изменений никаких мы не дождемся. Они действуют как машина. Поэтому пока и Обама, и Керри занимаются укреплением санитарного кордона, о котором они беспокоились после Brexit, который тоже они считают... Как Трампа они считают нашим агентом влияния, и Brexit - наших рук дело. Это геополитика. Просто в геополитике не бывает игры с ничейным счетом. Если что-то происходит в нашу пользу, объективно, значит, это у нас прибывает, у них - убывает. И наоборот. Конечно, винить во всем друг друга, что мы хотели этого, что мы приложили руку, это слишком, это действительно паранойя. Но факт, что Brexit - нам на руку, извинения Эрдогана - нам на руку.
- Может быть, нам просто везет?
- Не только. Я думаю, что это законы геополитики. Если защищать свои национальные интересы последовательно, логично и разумно, то любая открывшаяся возможность будет нашим везением. Тогда мы сможем ею воспользоваться. Если же мы просто ожидаем, что нам на голову все свалится, вот тогда, даже если откроется очень благоприятная ситуация, мы не сумеем ей воспользоваться.
- Вы сказали про Грузию. Госсекретарь США Джон Керри ведет переговоры в Грузии, на Украине - такое у него своеобразное дипломатическое турне по соседним с Россией странам. Так, в Тбилиси был подписан меморандум об углублении партнерства в сфере обороны и безопасности между странами. Суть документа - подтверждение сотрудничества между странами, но не только. А в Киеве Керри похвалил демократические преобразования, создание новой полиции, антикоррупционного бюро, реформу госслужбы и энергетики. Но "дорогой Джон", как его называл Порошенко, не сказал ни одного слова о помощи Украине летальным оружием. И финансовая помощь в полтора миллиарда долларов тоже осталась в планах. Хотя было заявлено несколько иное.
То есть по факту результата-то - ноль. И обещанного три года ждут. И Грузия, и Украина наконец дождутся чего?
- Нет, они ничего не могут дождаться. У этих двух стран не урегулированы территориальные проблемы, соответственно, они не могут быть по уставу НАТО членами НАТО, они не могут быть и никогда не вступят в Евросоюз, который уже на глазах рассыпается. Поэтому перспектив здесь никаких. Другое дело, что время уходит для положительного решения ситуации и в Грузии, и на Украине, для строительства какой-то внятной модели политической, экономической, на будущее. Просто сейчас мы дожидаемся закономерного конца и краха тех режимов, которые просто сделали не ту ставку. Это, конечно, очень грустно, потому что это наши братские народы, и грузины, и украинцы. Тот факт, что они летят в пропасть. Это не должно нас радовать. Но они летят именно туда.
- То есть они поставили не на того…
- Они поставили не на того, это как в казино, в конце концов взял, собрал все, вещи там, жену, детей, проставил на красное - выпало черное. И потом говоришь: "Ну, может быть, все равно как-то произойдет, какое-нибудь чудо, может, кто мне поможет?" Но это уже необратимо. На самом деле эти страны, и Грузия, и Украина, потеряли, но они еще даже не догадываются, как много они потеряли. И соответственно, американцы просто разводят руками, делают ободряющие жесты. Да, денег нет, но вы держитесь, спокойно все, ничего не получите. Но все будет хорошо, всего вам доброго, всего хорошего. Вот это результат разговора Керри и в Тбилиси, и в Киеве. Но то же самое может сказать Обама и полякам, или восточно-европейским членам партнерства НАТО. Там особенно ничего - мы уже все, что могли, сделали для вас, больше ничего не сделаем, потому что больше нечего. Да и потом, до свидания, всего вам хорошего, теперь с Трампом вы будете говорить на каком-нибудь другом языке.
|
|
Интервью tsargrad.tv
16.02.2016 Конец экономики
Экономика как судьба
Последние двести лет прошли под знаком экономического мышления. Когда отец-основатель экономической мысли Адам Смит (1723–1790) создавал свой классический труд «Исследование о природе и причинах богатства народов", он больше думал о применении философских и этических принципов своего философского кумира, Джона Локка (1632–1704), и старшего друга, философа Дэвида Юма (1711–1776), к области хозяйства.
Джон Локк (англ. John Locke; 29 августа 1632, Рингтон, Сомерсет, Англия — 28 октября 1704, Эссекс, Англия) — английский педагог и философ, представитель эмпиризма и либерализма. Способствовал распространению сенсуализма.
Внимание к сфере экономики было второстепенным по значимости и служило иллюстрацией к общему принципу свободы и построенным на нем философской, этической и правовой системам. Основатель экономики сам был не экономистом, но философом. Постепенно его идеи в области хозяйства стали абсолютизироваться и легли в основу самостоятельной науки — политической экономии, или просто «экономики», которая два столетия претендовала на то, чтобы освободиться от философского и этического содержания и стать «точной наукой», заменив собой философию и идеологию.
Марксизм
На другом полюсе в сфере критической мысли, в учении Маркса (1818–1883), также очевидны сугубо философские корни: свой метод Маркс почерпнул в философии Гегеля, который уделял проблемам хозяйства довольно мало места, сосредоточив основное внимание на Идее, к диалектическим трансформациям и метаморфозам которой сводил все содержание космогонического и исторического процессов. Маркс применил диалектический метод к экономике, обосновав тем самым примат экономического начала над всеми остальными в контексте анти-либеральной критики. Так, с двух сторон — либеральной и коммунистической — формировалось представление о центральном значении экономики в современной истории, о том, что «экономика — это судьба» . Это высказывание Ратенау стало аксиомой ХХ века, когда экономика не только стала движу- щей силой основных политических процессов, но спор двух альтернативных экономических моделей — капитализма и социализма — предопределил глобальную архитектуру мира во второй половине столетия. Окончание холодной войны также было проинтерпретировано в экономических терминах — как победа капитализма над социализмом, то есть закрепление превосходства рынка над планом. Рынок стал глобальным, мировым не только как хозяйственная инфраструктура, но как глобальная идеология. Деньги стали мерой всех вещей. В социологии это получило название «рыночного общества». Речь шла не просто об обществе, чье хозяйство основывалось на рыночном принципе, но об обществе, воспроизводящем структуру рынка (с его обменом, торговлей, ценообразованием, эгоизмом, поиском выгоды, спекуляцией, распределением труда и т. д.) на всех уровнях. Экономика, таким образом, подчинила себе политику, общество, идеологию, историю и все остальное.
Парадокс «конца истории»
В конце ХХ века Фрэнсис Фукуяма сформулировал свой знаменитый тезис о «конце истории» . Смысл его заключался в констатации исчерпанности идеологического и политического содержания исторического процесса и перехода к решению чисто логистических задач в сфере экономики. Мировые проблемы, по мысли Фукуямы, отныне должны были сводиться к регулированию становления глобального мирового рынка, а все исторические трения между народа- ми, нациями, политическими системами и идеологиями — безвозвратно отойти в прошлое. Многие подвергли идеи Фукуямы критике, утверждая, что он забежал вперед и что еще не все исторические противоречия и проблемы сняты в сфере политики, межнациональных и межконфессиональных отношений. Кроме того, не так уж гладко дела обстоят и с современным обществом, противоречия внутри которого видоизменились, но отнюдь не снялись окончательно. Характерно, что вера самого автора данного тезиса про- держалась недолго, и с середины 1990-х он стал его корректировать, пока полностью не отказался от него в 2000-е .
Причину пересмотра своей позиции Фукуяма объясняет эмпирическими наблюдениями — вопреки его прогностическому анализу конец холодной войны не привел автоматически к свертыванию исторического процесса и переходу к глобальному рынку. Нации и цивилизации сохранили конфликтный потенциал своих ценностных систем и практических интересов, и окончательного триумфа экономики на практике не произошло. Пока не произошло. Фукуяма считает, что надо переждать еще один цикл, в ходе которого будут урегулированы ряд основных проблем, осуществлена окончательная демократизация, более глубокое проникновение западных либеральных ценностей в глубь всех обществ планеты, и лишь после этого история завершится окончательно. Признавая, что он ошибся, он объясняет это тем, что «поспешил». Здесь с Фукуямой вполне можно не согласиться. На этот раз принципиально. С одной стороны, он прав в том, что вектор в направлении абсолютизации экономики, объем аксиомы «экономика — это судьба» действительно учитывает основное содержание истории Нового времени и является наиболее точным ее выражением. Перемещение экономики в центр внимания обнажает основной нерв Просвещения, начавшегося с освобождения индивидуума и завершившегося отождествлением этой свободы со свободой частного предпринимательства и триумфом «homo economicus» (по выражению М. Вебера).
Все это так. Возражение вызывает другое: Фукуяма, будучи прав в осмыслении логики Новейшей истории и ее неизбежного завершения в стихии глобального рынка, посчитал, что эмпирические опровержения этого в Realpolitik 1990-х и начала 2000-х годов — межнациональные конфликты, всплеск фундаментализма и терроризма, американские войны на Ближнем Востоке и в Афганистане — следует рассматривать как «промедление», «откладывание» «конца истории».
Нет, «конец истории», какой мы ее знали в Новое время, действительно наступил. И стал философским фактом. Заметьте: наступил, а не отложился. Но в чистом виде этот конец и триумф глобальной экономики продлился только одно мгновение, совпадающее хронологически с концом 80-х — началом 90-х годов ХХ века. А затем человечество очутилось после этого «конца» по ту сторону истории, в пост-истории (Ж. Бодрийяр), но все дело в том, что пост-история, или пребывание в «конце истории», оказалась не совсем такими, какими они представлялись Фукуяме. Сегодня мы живем после «конца истории». Как это бытие после конца, внутри наступившего конца, затрагивает экономику?
Дериватив человека
Торжество принципа «экономики как судьбы» и планетарное учреждение «homo economicus» как нормативного типа поставило человечество перед интересной проблемой. С одной стороны, история была эвакуирована, дискредитирована как нечто «спонтанное» и «динамическое», чреватое непредсказуемостью, появлением рудиментов и остатков (residui) прежних эпох, но в то же время немедленно стало понятно, что историческое содержание было единственной матрицей, порождающей цивилизационные и культурные смыслы. Без них же «экономический проект» жизни как «глобального рынка» утрачивал всякий смысл. Пока это было целью, это могло мобилизовывать и вдохновлять (это и было мотором либеральной динамики); как только это стало данностью, энергия иссякла. Двигаясь к абсолютизации «экономического», человек постепенно растерял свою человечность, человеческие смыслы. Когда этот процесс достиг кульминации и рынок стал основным содержанием мировой истории, это противоречие вскрылось. Человек — с его ограничениями, атавизмами, предрассудками, мифами, с его «жизненным миром» — стал восприниматься как пре- града на пути дальнейшей рационализации рынка. Рынок должен был расти по своей логике, все более и более набирая обороты в повышении своей виртуальности: все должно было расти — рынки ценных бумаг на будущие сделки, хедж-фонды, ценные бумаги на ценные бумаги и хеджирование хеджинговых операций и так до бесконечности.
Экономический человек, чье бытие повергалось тотальному «рыночному дисконту», по выражению теоретика «технического анализа» рынков Джона Мерфи , стано- вился переменной от спекулятивных движений, движущихся в соответствии с трендами цен. Он утрачивал свой «фундаментал», становясь «придатком» все более автономных технических и финансовых процессов. То, что составляло сущность человеческого — культура — по мнению теоретиков постиндустриального общества, переосмыслялось как «препятствие на пути технического прогресса», поскольку «содержание культуры составляла совокупность иррациональных моментов, связанных с пережитками предыдущих фаз развития цивилизации».
К этому сводились наиболее откровенные выводы либералов-технократов — таких, как Д. Белл. Лишая человека культуры и истории, апологеты рынка и технократии подходили к той черте, за которой «homo economicus» должен был совершить фундаментальный прыжок в новое качество. Должна была произойти настоящая антропологическая революция: в мире чистой экономики требовались совершенно новые видовые качества, связанные с максимальной рационализацией основных функций, с быстротой брокерских реакций, с высокими скоростями принятия экономических решений, с отточенными и не обремененными ничем иным рыночными и спекулятивными инстинктами. Человек должен был развиваться так же стремительно, как возрастала степень порядка деривативов в мировых финансовых институтах — на биржах и торговых площадках. В конечном счете ускоряющийся рост финансового рынка требовал выпуска «дериватива человека», который соответствовал бы высокому и постоянно ускоряющемуся ритму финансового роста и технического развития.
Кризис и антропологический сбой
На этом рубеже перехода от человека к «постчеловеку», к его технократическому деривативу, и произошла серия кризисов начала 2000-х годов. Первая волна, 2000 года, смягченная переносом центра внимания мировых рынков на недвижимость и энергоресурсы под прикрытием паники, связанной с терактами 11 сентября, и вторая волна, 2008 года, когда так просто отложить проблему не удалось.
Обе эти волны были связаны с антропологическим фактором. Социальная антропология держателей акций оказалась не в состоянии угнаться за ритмом роста финансовых пирамид. Рост цен на акции, который должен был бы быть бесконечным, если бы условия «конца истории» полностью соблюдались, натолкнулся на «атавизм» владельцев акций, не способных рационально подобрать нужную стратегию, чтобы справиться с развивающимися эвристическими закономерностями «новой экономики».
Люди повели себя «недоверчиво», «по старинке», отказав в доверии высшей математике виртуальных рыночных процессов. В первом случае (2001 год) упали доверие к индексу высокотехнологичного сектора и ожидания, связанные с геометрическим ростом в этой сфере, во втором случае рухнула американская ипотека, потянув за собой весь финансовый и кредитный сектор в мировом масштабе и ополовинив объемы хедж-фондов, что привело, кроме всего прочего, к замедлению роста экономики, падению цен на недвижимость и энергоресурсы.
Две половины формулы «homo economicus» вошли друг с другом в противоречие, надо было выбирать: либо «homo», либо «economicus». Расхождение между виртуальностью роста финансового сектора и реальностью производства и товарного покрытия (рыночного фундаментала), по сути, представляло собой проблему столкновения с антропологическим барьером. Если бы человек по-настоящему стал экономическим, вся реальность (производство) была бы для него дисконтирована виртуальностью рынка. Но для этого сам человек должен был бы полностью стать виртуальным. Эта виртуализация человека, теоретически произошедшая после глобальной победы либеральной рыночной парадигмы, несколько запоздала. Выведения человека искусственным путем — генная инженерия, клонирование, система виртуальных дублей и голограмм, генетическое моделирование — пока не состоялось, а старый человек, произведенный естественным путем, хранил в своей социо-культурной памяти слишком много архаических черт, привязывающих его к реальности (в ее старом, не до конца техническом понимании).
Человек не должен был заметить перехода очень важной черты — к постчеловеку. Это должно было произойти само собой. Но не произошло. С этим и связан настоящий экономический глобальный кризис. Чтобы его не было, его никто не должен был заметить. Чтобы его не заметить, человек должен был быть более управляемым, гибко адаптированным к динамике рыночных трендов, той дисконтности, которая выражается в динамике ценовых трендов по ту сторону всякой верификации (единственной верификацией должна была стать возможность перевода акций в ликвидность, что на фоне постоянного роста котировок было занятием подавляющего меньшинства). Но в какой-то момент «культурность» человека (его страхи, опасения, недоверие, стремление убедиться в грубом наличии вещи) превозмогла его техничность (рациональный расчет постоянно растущей прибыли).
Перед этим моментом человечество должно было быть заменено на постчеловечество, но этот процесс технически запоздал за идеологическим и политическим. Здесь мы имеем дело с явлением «культурного лага», исследованным американским социологом Уильямом Огборном в знаменитой книге «Социальное изменение» : одна сторона социальной системы (в нашем случае — экономика и либеральная идеология) перешла в новое состояние, а другая сторона (в нашем случае — антропология) не успела. Это и есть смысл современного кризиса: нормативно история заменена экономикой, а либерализм и буржуазная демократия победили в мировом масштабе; но на деле эта победа оказалась пирровой: прежнее кончилось, а ожидаемое не началось.
Кризис и горизонты войны
Означает ли такое положение дел возврат к прошлому, откат к предыдущей фазе экономического развития? Снимает ли это с повестки дня «новую экономику» и «конец истории»?
Так мыслят многие экономисты, критически настроенные к «новой экономике» и оспаривающие ее логику как вариант «новой мифологии" . На самом деле запазды- вание антропологического среза за экономическими, технологическими и идеологическими трансформациями, «культурный лаг», еще не означает поворота цивилизационных тенденций в обратном направлении. Экономика последовательно становилась судьбой человечества в последние 300– 400 лет, то есть в период роста и развития капитализма, не для того, чтобы отступить при первом столкновении с воз- никшими трудностями.
Поэтому в теории эта фундаментальная тенденция не снимается и не обращается вспять. С другой стороны, она не может продолжаться в том же виде, как до кризиса. Как правило, в таких ситуациях все решают мощные мировые войны, которые разряжают кризис, отвлекают внимание на брутальность кровавых событий, а на новом этапе социокультурное поле форматируется по-новому. Учитывая информационную управляемость современных обществ и уровень развития новых типов вооружений, можно допустить, что войны нового поколения, в отличие от старых войн, пройдут по иным сценариям. Нельзя исключить использование бактериологического, вирусологи- ческого, этнического и психологического оружия.
Катастрофа, ведущая значительную часть человечества к гибели, может быть неожиданной и «креативной». В любом случае историческая инерция капитализма, набранная за последние столетия, не такова, чтобы ее остановить из-за пусть и серьезных, но технических сбоев. С другой стороны, мало шансов, что стабилизация экономической ситуации произойдет само собой и кризис постепенно урегулируется, возвратив все процессы на свои места. Несоответствия между виртуальностью и реальностью, между техникой и культурой, между экономикой и антропологией, вскрывшиеся в этом кризисе, слишком серьезны, чтобы остаться вообще незамеченными. Нельзя заведомо отрицать возможности появления в ходе его раз- вертывания на земле очагов сознательного сопротивления экономике как судьбе в глобальном масштабе, как продолжение на новом этапе той битвы, которую вел с капитализмом марксизм и в которой в конце ХХ века он потерпел поражение, оставив огромный цивилизационный вакуум.
Но на сей раз речь пойдет не об альтернативной экономике (как в марксизме), но о мобилизации людей против экономического дисконта, в движении освобождения реальности от виртуальности, культуры от техники, истории от рынка. Это не просто возврат, это шаг в будущее, которое альтернативно тому, к которому логически ведет победивший либерализм. И в этой связи нельзя исключить, что в обозримом будущем линия фронта будет пролегать между людьми и постлюдьми, между «реалами» и «виртуалами», между «человеком человеческим» и «человеком экономическим».
Линия напряжения в таком анализе помещается не в идеологической, но в антропологической сфере. Время старых идеологий прошло. Либерализм выиграл битву и с фашизмом и с коммунизмом и сегодня столкнулся напрямую с человеческим фактором, не идеологизированным, сырым и спонтанным. Фашизм и коммунизм не от- рицали экономики, они предлагали другие, отличные от либерализма модели экономики и пытались доказать их эффективность и конкурентоспособность. Они проиграли, и если основывать все на экономических показателях и на соответствующей им политической истории, то у противников либерализма не осталось аргументов — либерализм эффективнее, и если признать, что «экономика — это судьба», то из этого напрямую вытекает: «либерализм — это судьба».
Лимит на экономические альтернативы закончился; любые соревнования в этой области и по имеющимся правилам снова приведут нас к убежденности в эффективности рынка, в превосходстве новой экономики над старой, в заведомой выигрышности постиндустриальных систем по сравнению с индустриальными, не говоря уже о прединдустриальных (что, вообще, очевидно). Но этот путь неминуемо ведет нас к постчеловеку, к необходимости замены человека культурного на постчеловека технического, что рано или поздно станет триумфом роботов, мутантов, клонов и големов.
Альтернатива новой виртуальной экономики, альтернатива либерализму не может лежать в сфере экономики — она должна лежать в сфере человека. Логика эффективности требует отказа от человеческого, расчеловечивания человека, смены его на «рационального монстра», чуждого страхам, предрассудкам, опасениям, недоверию, восприни- мающего виртуальность как свою естественную жизненную стихию. В пределе экономика и техника есть царство автономных машин, антропоидов. Поэтому иная судьба требует выдвижения тезиса об ориентации на конец экономики.
Если мы не хотим, чтобы кончился человек, должна кончиться экономика. Многим этот вывод покажется спорным, но мало-помалу его значение будет оценено по досто- инству. И если события, связанные с настоящим кризисом, будут развиваться достаточно динамично, и если все же серьезный планетарный конфликт мирового масштаба разразится (в той или иной форме), эта дилемма: либо человек, либо экономика, может стать важнейшим, центральным идеологическим моментом в самом ближайшем будущем. А после первых успешных экспериментов по созданию искусствен- ного человека это станет просто само собой разумеющейся вещью.
Привыкшие за последние столетия мыслить исключительно в экономических терминах, люди могут изумиться: как возможен отказ от экономики, чем ее можно заменить? Ответ не так уж парадоксален: история знала гигантские пе- риоды, в которых экономика играла второстепенную, под-чиненную роль, а судьбой были религия, культура, фило-софия, идеология, искусство. Из новейших тенденций ближе всего к тому, что может заменить собой экономику, стоит экология. Сочетание нового и одновременно древнего понимания природы и человека вне экономической парадигмы не несет в себе ничего несбыточного: если мы откажемся видеть в экономике судьбу, это не значит, что она исчезнет. Но она станет второстепенной, она закончится как абсолютная ценность, сохранившись как нечто прикладное, менее значимое, функционально зависящее от иных — не экономических — структур и приоритетов.
Но понятно, что никакой кризис не приведет сам по себе к концу экономики естественным путем. Этот конец зависит от глубинного волевого решения, которое должно созреть в самом человечестве, и чтобы реализовать его, потребуется высшее напряжение сил. Кризис, впрочем, создает для этого благоприятные условия. И даже вероятные потрясения, катастрофы и катаклизмы, напрямую с ним сопряженные, могут стать полезным антуражем, если страдания, ужас, боль и трепет вернут человечеству священное отношение к духовному началу, к религии, этике, природе, к самому человеческому существу в его высших проявлениях.
Примечания
1. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. — М.: Эксмо, 2007.
2. Впервые эту формулу произнес сразу после заключения Версальского договора один из создателей Веймарской Германии премьер-министр Вальтер Рате нау (1867—1922) Wirtschaft ist unser Schicksal.
3. Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек, М., «Издательство АСТ», 2004.
4. См. мою беседу с Фукуямой «Идеи имеют большое значение»/Профиль № 23(531) от 18.06.2007.
5. The market discounts everything — John J. Murphy, Technical Analysis of the Financial Markets, NY, New York Institute of Finance, 1999. См. также David M. Cutler, James M. Poterba, Lawrence H. Summers, What Moves Stock Prices?/NBER Working Paper #2538, March 1988.
6. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество: Опыт социального прогнозирования. М., 1999
7. William Fielding Ogburn Social Change. New York By. Published by H. W. Huebsch,, 1922.
8. Хазин М.. Постмодерн — реальность или фантазия? http://worldcrisis.ru/crisis/170860.
http://katehon.com/ru/article/konec-ekonomiki
___________________________________
22.12.2007 Советский период русской истории
|
|
10.08.2007 Утопия
|
|
21.06.2007 Национальная философия
|
|