Из материалов обмена мнениями
А.С. ПАНАРИН. (...) И еще: надо нам все-таки еще определить само понятие "цивилизация". Здесь ощущается какой-то синкретизм у Вадима Леонидовича. Под цивилизацией можно понимать то, что идет от немецких романтиков (настоящих в данном случае романтиков, без метафор),— я имею в виду знаменитые оппозиции: культура — цивилизация, органика культуры — мертвящий техницизм цивилизации. Это будет одна парадигма цивилизационного видения. Вторая, скажем, — формационного видения единого цивилизационного процесса. То, о нем говорил М.С. Горбачев: от расколотого мира к единому. И третья парадигма — это плюрализм цивилизаций и их драматическая некоммуникабельность... В этой парадигме подвергается ревизии пришедшее с христианством видение общечеловеческой перспективы. Различие существенное, и в этом надо отдавать себе отчет... Часто в тексте Вадима Леонидовича накладываются друг на друга эти парадигмы, эти три смысла...
В.Л. ЦЫМБУРСКИЙ. (...) Цивилизация в горбачевском, так сказать, или вообще в любом стадиальном смысле никак в тексте не просвечивает. Что касается цивилизации в шпенглеровском понимании и цивилизации в смысле геополитическом, я отнюдь не считаю, что эти категории, вообще говоря, противопоставлены (...) Шпенглера всегда критиковали за то, что он выделил слишком мало цивилизаций — у него их семь или восемь — в "большом и многообразном мире". Но (...) традиционная школа европейской геополитики — в том ли виде, как она идет от Маккиндера, или же, как она выглядит теперь, с появлением Хантингтона, тоже выделяет очень мало цивилизаций в т.н. "большом и многообразном мире".
Фактически под цивилизацией в данном случае понимается примерно следующее: это культурная общность людей, обладающих некоторым общим социальным генотипом, социальным стереотипом, при этом освоившая большое, достаточно автономное, достаточно замкнутое мировое пространство и в силу этого получившая прочное, что называется, место в мировом раскладе(...)
Образ каждой цивилизации трехмерен, задаваясь тремя множествами признаков. Это 1) типологически контрастные традиции духовности и социальности, 2) охватывающие относительно отграниченные, тяготеющие к самозамкнутости ареалы в мировом географическом раскладе, таким образом, что 3) каждая такая традиция воплощена в специфической популяции-носительнице, этносе или группе этносов, с обособленной традицией государственного строительства и геополитической сюжетикой, лишь в экстремуме накладывающейся на геополитику иных синхронных цивилизаций. Иначе говоря, каждая цивилизация — это образ "особого человечества на отдельной земле". Существованием цивилизаций единство и непрерывность человеческого рода подвергаются испытанию на разрыв. Для конституирования цивилизации важны не просто религиозные или иные идеи и не этническое своеобразие как таковое, но географически мотивированное сочетание —этих характеристик в образы отдельных "человечеств". Значение марксизма в истории Евро-Атлантики несоизмеримо с его же историческими функциями в России, роль иберо-романской этничности в Европе вовсе не та, что в культуреи социогенезе Латинской Америки. Малые религиозные различия, наложившись на значительность геополитических и этно-социальных расхождений, могут твердо оформить цивилизационный раскол. Но даже великие культурные и вероисповедные сдвиги лишь увеличивают многообразие в единстве цивилизации, если носителями различий оказываются народы, представляющие для внешнего мира и для самих себя все то же, что и прежде, вычлененное в ойкумене культурное пространство. Конфессиональный разрыв протестантов с католицизмом был намного радикальнее догматических и обрядовых особенностей, некогда разведших Восточную и Западную церкви. Но первый лишь модифицировал цивилизацию Запада, вторые же, по словам Ф.И. Тютчева, санкционировали именно расхождение двух "человечеств".
С другой стороны, при географической промежуточности ареала именно культурным и государственническим самоопределением его народов может решаться его причисление к той или иной из больших геополитических и цивилизационных платформ: земли Пакистана, до 1947 г. входившие в индостанскую платформу, сегодня, при той роли, которую в этой стране играет арабское письмо и креолизованный, персо-арабизированный урду, — вписались в платформу Среднего Востока, примкнув к Афганистану и Ирану.
Легко видеть: ойкумена не членится на цивилизации без остатка. Помимо них, она включает вне-, околои межцивилизационные обитаемые пространства, причем "территории-проливы", как я их называю, пролегающие между платформами цивилизаций, могут быть по типу "расселин", "мозаик" — либо размытых переходных континуумов. Тип "расселины" могло бы при некоторых условиях представить обитание буддистских и исламских алтайских народов на стыке России и Китая, Кавказ тяготеет к мозаичности, а Восточная Европа являет континуум народов, сближающихся одними чертами с цивилизацией России, другими — с Евро-Атлантикой.
Хантингтон нигде не формулирует различия основных платформ цивилизаций и межцивилизационного "бульона", хотя в своем изложении наталкивается на это различие постоянно. Так, когда он пишет о "господствующих группах" каждой цивилизации, решающих — принять или отстранить просящуюся в нее страну, тут вполне видна разница между народами, неоспоримо входящими в геополитическое ядро цивилизации, и теми, что "кооптируются" в нее — часто условно или на время. Буквально в соседних строках наш автор может отождествлять исламский мир с "полумесяцем... между Северной Африкой и Средней Азией" и тут же, говоря о "залитых кровью" границах этого мира, приводить в пример события на Балканах, в Бирме и на Филиппинах. Надо ли проводить цивилизационный разлом везде, где окажется хоть какое-нибудь мусульманское вкрапление? Но тогда мы получим крайне дробную картину, в которой никак не проявятся предполагаемые Хантингтоном будущие фронты великих войн между цивилизациями.
Прямые соприкосновения цивилизационных платформ мы видим на востоке Евро-Азии, где их рубежи оформлены как государственные границы сильных в военном отношении держав — Китая, России, Индии и Пакистана. Но в этом регионе, где межгосударственные отношения наиболее сближены с межцивилизационными, мы вовсе не видим сегодня, если отвлечься от полувекового индо-пакистанского противостояния, того всплеска антагонизмов, которого следовало бы ожидать по логике модели "борьбы цивилизаций". Некоторые из застарелых противоречий этого края смягчаются как раз в последние годы. Нормализуются отношения Китая с Индией, российские и китайские лидеры договариваются о демаркации границ и мерах доверия, Пакистан и Китай, как отмечает и Хантингтон, при всей болезненности исламского вопроса для Пекина сотрудничают в области вооружений. Хотя сохраняются и проблема Тибета, и жесткое, с кровопролитиями, сдерживание тюрок-исламистов в Синьцзяне, и пребывание китайцев в российском Приморье, — но Хантингтон ничего не говорит насчет возможности созревания где—либо в этом ареале за пределами Индостана большой "войны цивилизаций". А постулирует он нечто совсем иное: образ неформального "исламско-конфуцианского" антизападного союза, — а в своем ответе оппонентам намекает, цитируя слова иранского президента, на возможность присоединения к подобному блоку также и Индии. Так что же это за "цивилизационная" парадигма в геополитике, которая легко допускает нейтрализацию всех контроверз между странами разных цивилизаций в пользу их совместного противодействия Евро-Атлантике?
Зато на евроазиатском западе, где Хантингтону видятся "разломы", мы скорее усмотрим разные формы межцивилизационных пространств. Так, для меня очень сомнительна вычленимость сегодня единой православной цивилизации, которая бы равно включала Россию, Румынию, Грецию, Грузию и т.д. Не естественнее ли трактовать православных восточноевропейцев, особенно славян, как народы промежуточного края, обнаруживающие частичное признаковое сходство с цивилизацией России, что, однако, не всегда сближает их с русскими в области реальной политики. Слова Хантингтона о "возрождении" (?) тюркской цивилизации во главе с не принимаемой в ЕС Турцией оставляют в неясности соотношение этой "цивилизации " с исламской, наличие между ними "разломов" и т.д. Я говорил бы скорее о формировании между исламской (арабо-иранской) и северными платформами — российской и евро-атлантической — промежуточного пояса. Он отмечен тюркоязычием, популярностью латиницы, при наличии у части здешних народов традиции кириллического письма; сочетанием бытового ислама со светской государственностью, превалированием национализма над исламизмом; сильным евро-атлантическим влиянием на одной части пояса, российским — на другой.
В геополитических процессах ближайших десятилетий на этих цивилизационно "междумирных" землях многие местные лидеры и группы будут пытаться в борьбе за престиж и ресурсы искать поддержку у той или иной цивилизации как словно бы "своего" мира, причем "свойство" может обосновываться разными доводами — от конфессии, языка и даже относительной близости государства к данной цивилизационной платформе (как иные украинские деятели географически доказывают большую причастность своей страны к Европе в сравнении с Россией). Один из жесточайших конфликтов последних лет на землях прежнего СССР, приднестровский, разыгрался между группами православных, где славянам Правобережья противостояли молдавские националисты, притязавшие, как все румыны, на принадлежность к "коренной" Европе по признаку романоязычия. Между тем венгры Трансильвании в столкновениях с румынами скорее склонны отделять Европу от не-Европы по религиозному критерию.
Легко усмотреть цивилизационные столкновения в осетино-ингушском конфликте и "мятеже" чеченцев против России, привлекшем исламских боевиков из разных стран. Но как быть с региональным контекстом этих событий: с выступлением в начале 90-х годов православных грузин против Москвы и гонениями на общины в Грузии, тяготевшие к России, а именно — на православных осетин, а также абхазов, среди которых есть и православные, и исламисты; с блокировкой между режимом 3. Гамсахурдиа и ингушами против осетин; с поддержкой, оказанной в Чечне Звиадом Гамсахурдиа, одновременно превозносившим Грузию как "Дом Божьей Матери" и развивавшим идею автохтонистского кавказского братства, без русских и ариев-осетин; с созданием под эгидой российского миротворчества независимой от Грузии республики абхазов, за которую против грузин воевали отряды, как русских казаков, так и мусульман-кавказцев, включая чеченцев? Риторика "столкновения цивилизаций" способна рационализировать, самое большее, отдельные звенья идущей на Кавказе геополитической игры. Кавказ — такое же цивилизационное междумирье, как и Восточная Европа, и тюркская Средняя Азия.
Разумеется, "сжатие" России-СССР в начале 90-х, оставив обширные зоны "территорий-проливов" вне контроля российской метрополии, создало для активистов из миров ислама и Евро-Атлантики стимул к проектам и попыткам расширения их платформ. И, тем не менее, при нас на западе Старого Света — условно принимая за линию разделения его запада и востока 70-й меридиан — гораздо более, по сравнению с сомнительными границами цивилизаций, актуальны переходы между геополитическими цивилизационными ядрами и "протоплазмой" их общих периферий. Сражения по афганско-таджикской границе идут вовсе не по разлому цивилизаций: здесь Россия пробует обороняться на дальних подступах, там, где арабо-иранская платформа вдается в среднеазиатскую часть тюркского пояса, в отличие от боев на Северном Кавказе — на ближних подступах соприкосновения собственно российской платформы с "территориями-проливами". Опыт воссоздания Великой Армении, вызвавший тревогу в Иране и Турции, развернулся на стыке Кавказа, тюркского пояса и "коренной" исламской платформы, а югославская драма — по шву Восточной (междумирной) и "коренной" Европы.
Вопреки тезису о "боях по разломам", мы на востоке Евро-Азии имеем разломы, где, однако, в новую эпоху не наметилось никаких "свежих" боев, а на западе — наблюдаем бои на землях между цивилизациями при неявности разломов. А самое главное, сложенная Хантингтоном мозаика современных этно-конфессиональных конфликтов не содержит ни одного случая, когда какой-либо "бой на разломе" представил бы угрозу Евро-Атлантике. И тем самым не обнаруживается смыслового перехода между картиной этих местных раздоров и глобальной конфигурацией "Запад против остального мира". Реакция лидеров Евро-Атлантики на боснийский кризис не показывает, чтобы они усмотрели какой-то вызов своим странам в акциях исламистов на земле Балкан. Рассуждения Хантингтона о том, как мусульманские страны помогали боснякам-единоверцам, а Запад — больше хорватам, т.е. как обе группы стран содействовали силам, невдолге образовавшим конфедерацию, — эти рассуждения, в общем-то, очень плохо работают на последующее патетическое изображение странного по цивилизационной онтологии "исламско-конфуцианского" комплота против "мирового цивилизованного". Тем более трудно полагать опасность Евро-Атлантике в непослушании ее воле некоторых групп сербов, одного из православных народов европейской периферии, имеющих весьма ограниченное влияние на жизнь этого субконтинента. Большинство прочих примеров Хантингтона таковы, что Фукуяма бы их с полным правом списал на "историческую" маету за пределами блаженного нагорья постистории.
А там, где Запад впрямь находит для себя некую угрозу, цивилизационная подоплека оказывается не так уж прозрачна, например, в кувейтском кризисе, когда "мировое цивилизованное" вмешалось в борьбу арабских режимов за нефтеносные площади, чтобы помешать созданию нефтяной империи Ирака. Ибо нельзя же линии цивилизационных разломов прочерчивать везде, где бы у стран Евро-Атлантики ни обнаружились за ее пределами какие-то стратегические интересы, будь то по границе Ирака с Кувейтом или по сугубо идеологически мотивированному рубежу Северной и Южной Кореи. Иначе "цивилизационными войнами" окажется большинство интервенций в XX в.!
Возникает впечатление, будто Хантингтон собрал перечень относительно свежих этно-конфессиональных схваток и репрессий, чтобы подвести под одну с ними рубрику три выделенные им контроверзы Запада с не-Западом: проблемы т.н. "вооруженных стран", а также иммиграции и прав человека. Представив эти "проклятые вопросы" как вид "цивилизационных столкновений", Хантингтон пугает тем, что отклонение такой интерпретации превратит картину нынешнего мира в "цветущую и жужжащую неразбериху". Так ли это? Является ли подобное представление этих проблем единственно оправданным, вместе с выводимыми из него рекомендациями? Мы видим, что с введением межцивилизационных пространств в описание ойкумены мнимые "бои по разломам" часто предстают конфликтами на этих пространствах — особенно на переходах их в платформы цивилизаций. Не может ли и в трех контроверзах "Запада с остальным миром" цивилизационный фактор быть задействованным не по-хантингтоновски? И впрямь, сама тойнбианская историософия, на которой основывается Хантингтон, открывает возможность генерализовать образ Антагониста Евро-Атлантики в этих тяжбах иначе, нежели расценивая его в виде воинствующей чужой цивилизации или союза цивилизаций.
Начну с иммиграции, т.к. ее особенно курьезно трактовать на правах узла межцивилизационных противоречий. По Хантингтону выходит — цивилизации, сбросившие опеку Запада и начавшие "сами двигать и творить историю", проявляют эту свою независимость тем, что полчища их носителей, махнув рукой на почву и традицию, откочевывают с родины в страны "мирового цивилизованного". Как угодно, но это движение людей вслед за ресурсами к мировым центрам влияния и богатств, хотя и может быть цивилизационной опасностью для Евро-Атлантики, но оно не является цивилизационной агрессией со стороны мигрантов. Последние приходят либо неофитами, искренне пытающимися встроиться в общества Севера с их нормами, либо просто варварами, оставившими ценности своих обществ у себя дома, но вместе с тем не испытывающими доверия и интереса к ценностям цивилизации, которая станет им служить питательной средой. Для Евро-Атлантики здесь опасность либо смены расового состава, либо варваризации, либо и того и другого вместе, но уж никак не распространения чужой цивилизации.
Хантингтон сам это выдает. Ведь когда в ответе оппонентам он рассуждает о возможности "цивилизационного раскола" США из-за их переполнения азиатами, неграми и латиноамериканцами, то вовсе не понимает под таким расколом приход на север Америки какой—то иной цивилизации с ее ценностями и верованиями. Он исключительно имеет в виду вероятный размыв западной идентичности северо-американского общества, зашлаковываемого духовно не интегрированными в него людьми. Но ведь это не только проблема США. По-своему, такое испытание встает перед Францией, которой еще Гитлер предрекал оказаться "африканским государством на европейской земле", по-своему — перед Германией... Речь идет не о расколе обществ между двумя цивилизационными идентичностями, а о "раздвоении" цивилизации между верностью себе и варварством.
Проблематика прав человека — тот международный фронт, где Запад еще пробует вести наступательные действия, зажимая незападные режимы между вестернизированными группами в их собственных странах и угрозами внешних санкций. В этой области цивилизационные мотивы со стороны поборников "культурного релятивизма" переплелись с иными, включающими, в частности, чисто прагматическое нежелание ставить себя под контроль проводников внешних воздействий. Между тем, по признанию самого Хантингтона, изживание Югом его традиционализма, становление здесь режимов с широкой социальной базой и таким атрибутом западных политий, как свободные выборы, все чаще оборачивается против интересов Евро-Атлантики (кстати, не исключено, что так же обернется дело и у нас на следующих всероссийских выборах). Но если собственные практики "мирового цивилизованного", будучи пересажены в окружающий его мир, начинают действовать цивилизации-лидеру в ущерб, надо ли в этом случае обличать мятеж инокультурных человечеств или лучше признать самодискредитацию попыток Запада строить мир "по себе"?
Проблема "вооруженных стран" заключила в себе наиболее "дамокловы" тенденции современности, которые, развившись, положили бы конец атакам Запада на фронте "прав человека" и загнали бы цивилизацию-лидера в глухую осаду. Ибо надо понять, что расползание ядерного оружия неизбежно и в этом смысле "естественно". Попытки замораживать этот процесс стимулируют предрекаемое Хантингтоном воз-, вышение "цивилизационных" международных организаций, чей "братский" консенсус мог бы узаконить владение этим средством уничтожения, — скажем, предоставляемым в пользование объединенных вооруженных сил соответствующей организации. Переговоры США с северокорейцами по ядерной проблематике и последующая складчина с Японией и Южной Кореей на реакторы для Ким Чен Ира показывают эволюцию отношения "мирового цивилизованного" к околоядерным выскочкам: от диктата к сделкам. Что дальше? Уже в начале 90-х претензии России, да и Украины на ядерную помощь во многом выглядели продажей Евро-Атлантике относительной стабильности на землях бывшей сверхдержавы. Для XXI в. вполне можно допустить, что самые продвинутые из "вооруженных стран" попробуют собирать с "золотого миллиарда" немалую дань, взамен отсрочивая повышенную вероятность осуществления ядерно-террористических кошмаров со страниц западных триллеров. Тут станет явно не до прав человека, и было бы любопытно взглянуть: какие люди при таком повороте окажутся у политических кормил в государствах Запада? Меня, однако, в данном случае занимает другое. Обязательно ли — рассматривать возможность такой политической динамики в будущем, как и отдаленные ее предпосылки в настоящем, именно в качестве "восстания цивилизаций"?
Вспомним историю. К началу европейского Нового времени великие цивилизации Азии — Индия, Китай, ислам — уже много веков пребывали в духовном декадансе и инерции, далеко позади оставив свои вершинные времена. В XVI — XVII вв. Азия противопоставила Западу лишь чисто материальную мощь Османской империи, а с ее деградацией оказалась вся перед европейским миром в таком же положении, как когда-то перед эллинистическим напором "зомбированные" цивилизации Египта и Месопотамии. Собственно духовный и социальный феномен западной модернизации азиатские человечества пассивно игнорировали, пока Евро-Атлантика их не подавила военным и хозяйственным превосходством. Дальнейшая их участь известна — долгая "объектность" в контексте игр Запада; разделение элит на прозападно-компрадорские и националистически-модернизаторские, попытки последних добиваться по образцу европейского национализма "процветания через самоопределение" в ходе т.н. антиимпериалистических революций; перерождение религий в идеологии, вестернизация массовой культуры, секуляристски-фундаменталистские напряжения и шараханья — все побуждает усомниться во взгляде на эти общества как на вдруг пробудившиеся в небывалой силе древние цивилизации, гордо отвергнувшие мироустроительные претензии Запада. Почему именно сейчас? И не поздновато ли уже для такого цивилизационного ренессанса? Стоит прислушаться к суждениям оппонентов Хантингтона, — таких, как Ф. Аджами, пишущий о западном воздействии, пронизывающем все эти общества, о мусульманском фундаментализме, выразившем панику ислама и его чувство вины перед своими принципами; или как Ли Биньян, с его словами о зияющем перед этими "человечествами" "моральном вакууме".