"Коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности" ("Манифест Коммунистической партии"). Странно, что Маркс ненавидел Россию; он должен был любить ее всею душой как живое воплощение коммунистических идей. Именно над Россией, а не над Европой всегда витал призрак коммунизма. Именно в России ненавистные коммунистам частнособственнические отношения всегда в большей или меньшей степени подавлялись и даже в самые либеральные времена были лишь тем, что ДОПУСКАЛОСЬ правительством, но никак не основой государственной и общественной жизни, как на Западе. Русский помещик имел очень мало общего с французским сеньором или английским лордом. Изначально он был слугой правительства, а его поместье - государственной собственностью, данной ему во временное владение в качестве вознаграждения за службу. Даже позже, когда поместье мало-помалу обрело черты частной собственности помещика, собственность эта не стала основой экономических отношений, но лишь привилегией правящего класса. Далее, капитализм в России строился государством, и это строительство кое в чем подозрительно напоминает и преобразования Петра Великого, с одной стороны, и индустриализацию коммунистов, - с другой. Частная собственность и собственнические интересы и здесь функционировали лишь как вторичные по отношению к государству факторы экономического развития. - Вообще, какой бы период нашей истории мы не взяли - везде мы видим примат государственного над частным. Этим можно было бы умиляться, как это и делают нынешние коммунисты, усиленно прославляющие общинный характер русского народа, если бы всему этому не было в высшей степени прозаичного объяснения. Неблагоприятная (для развития частнособственнических отношений) среда обитания, тяжелые внешнеполитические обстоятельства на протяжении всех средних веков, проистекающие отсюда скудость и недоразвитость хозяйственной жизни, объективная невозможность свободного экономического развития и т.д., - вот действительные причины "коммунистических" качеств "русской души".
История Советской России есть продолжение всей предыдущей российской истории. То, что реализовалось в октябре 17-ого года и в последующее время бродило в глубинах русской жизни задолго до коммунистов. Ничтожество большевистских вождей, кстати сказать, состоит вовсе не в том, что они казнили и сажали, - хотя их достижения в этой области трудно оспорить, - но в том, что они, ненавидя Россию и воображая себя созидателями нового общества, в действительности оказались лишь щепками в водовороте российской истории и вместо дороги к коммунизму открыли путь и выход наиболее темным потенциям русской действительности, - в том, следовательно, что их учение, их идеалы, планы, деяния имели, мягко говоря, совсем иной смысл, нежели им самим мерещилось. Это как раз тот случай, когда между великим и смешным не остается даже и одного шага, когда роль вождей в истории оказывается не более значительной, чем роль каких-нибудь недоучившихся семинаристов или посредственных адвокатов, - оттого-то эти последние в подобных случаях и становятся вождями.
Но кое-что, все же, коммунистам удалось. Именно: если царизм отрицание частной собственности никогда не ставил себе сознательной целью, но вынужден был бессознательно следовать этому принципу в силу обстоятельств и природы своей собственной власти, то коммунисты подняли этот принцип на знамя, сознательно направили на его осуществление все свои силы и довели до конца, до последней нелепости, до абсурда. Призрак коммунизма обрел плоть и кровь и явил миру свое истинное лицо. Частнособственнические отношения после многовековых гонений были окончательно подавлены, все классы общества и раньше не бывшие вполне свободными, окончательно стали рабами государства. Ты можешь стать большим начальником, но никогда не станешь подлинным хозяином даже и своей собственной жизни, не говоря о прочем, - вот вся социальная философия коммунизма. Система насилия восторжествовала как таковая, просто сама по себе, отделившись не только от общества, не только от государства, не только от партии, которой была выпестована, но и от самих вождей. Никто не имеет никаких гарантий, включая и право на жизнь. Любой вождь или большой чиновник, любой вершитель судеб сегодня - завтра наверняка будет низвергнут во прах. Впрочем, вожди имеют здесь одну маленькую привилегию: их подвергают "репрессиям" как правило, после смерти, однако и это не гарантируется. Система подавления отделилась от всех классов и отдельных лиц и стала существовать сама по себе просто как некий объективный механизм. Но именно поэтому она утратила опору в обществе, во всех без исключения его слоях. В силу своего ненормального, сверхчеловеческого, точнее античеловеческого характера она могла нормально функционировать лишь до тех пор, пока у власти находился какой-нибудь ненормальный вождь: монстр, фанатик, вернее, титан, который может не просто «брякнуть» «государство – это я», но РЕАЛЬНО СТАТЬ И БЫТЬ государством. Поэтому смерть такого вождя - колоссальное потрясение. Поэтому с приходом к власти первого же "нормального" человека, "обыкновенного мужика", все устои пошатнулись. Система перестала работать. И не потому, что в палачах проснулась совесть, или обнаружили в чем-то какую-то ошибку, но единственно потому, что все эти бесконечные жертвы и казни своих и чужих, победы и свершения оказались никому не нужными. Не мужество диссидентов, не борцы за демократию, не застрельщики перестройки, но обыкновенное человеческое желание жить относительно сыто и спокойно сломали хребет коммунистической диктатуре. Произошел переворот внешне неприметный, но внутренне глубоко радикальный - общество развернулось от самоотверженного служения коммунистическим идеалам – к обслуживанию собственных интересов и потребностей. Перелом произошел стихийно, на уровне неосознанной инстинктивной потребности жить, просто по-человечески жить. Однако даже и эта малость оказалась несовместимой с социализмом.
Социалистическая система по своей сути могла лишь бесконечно требовать от человека бесконечного служения, самопожертвования, а тут вдруг решили, что она может и должна служить человеку, стать основой его благополучия; узрели в ее собачьем лике какое-то "человеческое лицо"; захотели жить счастливо, вместо того, чтоб, презрев все блага земные, строить светлое будущее; выдумали какой-то "человеческий фактор" и т.п. Система изначально была предназначена для того, чтоб убивать, а тут вдруг убийствам ужаснулись, устыдились, как будто даже раскаялись, и впредь, вместо того, чтоб восхвалять подобные деяния как подвиги, стали их скрывать как преступления. Общество перестало служить системе, потому, что последняя перестала устраивать всех до одного. Общество стало «антисистемным» потому что система была антиобщественной. Это не было сознательным протестом, - ничего подобного, - это было бессознательной изменой, началом не революционных преобразований, но стихийного разложения. Произошел переворот незаметный, но настолько серьезный, что даже те отдельные чудаки, которые продолжали верить в святость коммунистических идеалов, оказались белыми воронами, не встречали более сочувствия ни у власти, ни у общества и не знали, куда приткнуться в коммунистическом обществе со своими коммунистическими идеалами.
Но система оставалась и оставалась такой, какой и была, т.е. несовместимой ни с какой нормальной жизнью. Под ее тяжестью все самые элементарные потребности и желания людей, неизменно получали извращенный, преступный характер. Выстроить дачу на полметра выше, чем решили в ЦК КПСС – нельзя; вскопать пустошь с целью вырастить на ней лишний мешок картошки – нельзя; подвезти человека и взять за это деньги – нельзя; выступить с какой ни будь производственной инициативой… можно, но не нужно… А вот пьянствовать на рабочем месте или воровать (в меру) – нельзя… но можно; втирать очки начальству – едва ли не святое дело и т.д. Простая и понятная потребность человека в росте его материального благосостояния приводила не к строительству, но к расхищению "социалистической собственности", т.е. не к созиданию, но к разрушению. Между государством и обществом произошел гибельный для обоих разрыв, в котором беспомощно барахтались и тонули все здоровые общественные силы. Любая ложь сверху порождала лишь ответную ложь снизу; все планы "развития", "ускорения", "перестройки" и т.п., все требования очередных побед и достижений, спускаемые сверху, в недрах общества неизменно встречали одну реакцию - в виде кукиша в кармане, - и это всех устраивало. Этот период нашей истории - от Хрущева до Горбачева, - все эти "оттепели", "застои", "перестройки", - по своему уникален. Слепое и беспомощное прекраснодушие; "правильные слова" вслух - и дурачества на деле; мнимо острый критицизм, "бескомпромиссность" – и полная неспособность взглянуть трезво на вещи; глухое пробуждение собственнических инстинктов - и тотальная бесхозяйственность; вселенский размах на словах - и неумение, а главное, объективная невозможность навести элементарный порядок хотя бы у себя под носом и т.д. и
т.п., - вот "движущие силы" и характерные черты нашей истории и общества в этот период. Общество сломалось, утратило способность как к добру, так и ко злу. Это было существование по инерции. Система деспотизма вступила в полосу смертельного кризиса, точнее сказать, естественного затухания, и в одно прекрасное утро августа 91- ого прекратила свое существование. Это была не революция: не было настоящей борьбы, не было так же никакого ниспровержения; это была естественная смерть.
Приход коммунистов к власти в 17-ом году многим казался покушением на самые святые основы человеческого бытия, да так оно и было на самом деле. Отдельные купец, капиталист или помещик теряли не только свою собственность, которую у них экспроприировали, они утрачивали сам принцип частной собственности, самое священное право собственности, на которое никто до этого не покушался столь открыто и столь нагло. Это обстоятельство сплачивало их, смыкало их ряды в борьбе с коммунистами, придавало этой борьбе ореол чистоты и святости, ибо эта была уже не борьба за утраченное имущество, но борьба за принцип, за идею. Поэтому приход к власти коммунистов не мог не привести к гражданской войне. Ничего подобного не могло быть в 91-ом году. Правда, с крушением КПСС многие теряли многое, но ведь и раньше коммунистическая система ничего никому не гарантировала, - в этом и была ее суть. Царизм никогда не покушался на собственность как таковую, но лишь на собственность отдельных, оказавшихся в опале, подданных. Коммунисты наоборот, лишь отдельных "больших людей" наделяли некоторыми правами собственности – и то иллюзорными и коммунистически-извращенными, - собственность же как таковая безусловно изгонялась. Все привилегии, все блага земные не были собственностью чиновника, сколь бы высокого ранга он ни был, но давались государством в качестве приложения к чиновничьему креслу, которое в любой момент можно было потерять. Поэтому подобная потеря воспринималась чиновником как личная утрата, а не как общественная, классовая трагедия. Коммунистическая система ничего не гарантировала ни одному классу, поэтому ни один класс ничего не гарантировал системе, - сначала "про себя", а потом и на деле. Поэтому-то власть КПСС со временем и стала столь уязвимой, несмотря на видимое могущество. Поэтому в критический час никто не поднялся на ее защиту, никто не посмел произнести даже и слова в ее оправдание, хотя сочувствующих, конечно, было много. Партийный чиновник мог выброситься из окна, но он не смел открыто возвысить голос против происходящего, тем более - ринуться куда-нибудь на баррикады. Никто не пожелал пальцем шевельнуть ради сохранения системы, и она испустила дух под свист и улюлюканье толпы.