2016-2018 Статьи
25.04.2017 Победа духа над бытием - побег из матрицы красно-белого синтеза
Циничный материализм – вот, что сегодня является объединяющим стержнем народа – от городской бедноты, до небожителей, обеспечивая полную социальную взаимозаменяемость.
(Наиболее слабая и неубедительная работа, как если бы автора подменили. Вместо эрудиции, глубокого знания проблем и противоречий РИ мы находим ходячие штампы либеральной пропаганды. Количество детски-вздорных заявлений зашкаливает. И расползающийся общественный организм, и циничный материализм, который является стержнем общества, оба "системных фактора" работают в одной упряжке.. О связке ценностей, проекта, идеологии, программ подробно и внятно у Сулакшина С.С. Админ.)
04.04.2017 Крах великой империи - пример системной бифуркации
Исторический анализ специфики Великих Русских Трансформаций, систематизация и оценка их влияния на внутренние процессы, а также роль в общемировых тенденциях и перспективах глобального переустройства
16.03.2017 Сетецентрические структуры на рубежах вековых пульсаций
Особенности, закономерности и примеры развития сетецентрических форм геополитической среды, а также описание их удивительных свойств и механизмов внутренней регуляции с учетом склонности к мощным геополитическим трансформациям
01.03.2017 Новый взгляд на самоорганизацию геополитического пространства
Формирование адекватной модели геополитических процессов – вопрос непраздный, как минимум требующий серьезного внимания и учета последних научных наработок в смежных областях.
Мало кто не мечтает о счастливой жизни где-нибудь в тропическом климате в окружении близких людей в естественном комфорте без ненужных излишеств, пребывая в бесконечном счастливом спокойствии и созерцании прекрасной окружающей действительности. Но ведь именно так – малыми группами в гармонии с природой и жили люди в доисторический период, а эволюция общественных структур почему-то пошла по пути беспрецедентного укрупнения и уплотнения, превратив мир людей в ужасный «концлагерь» – пространство, охваченное конфликтами, войнами и взаимной неприязнью. Конечно, это постоянное наступление мрачных сил взаимной озлобленности, превратившее относительно добродушный мир обитателей древних пещер в современный конденсат отборного зла должно иметь какое-то практическое объяснение...
14.02.2017 Человек или тенденция... определяет вектор исторического процесса?
Никогда не теряла своей остроты и становится еще более актуальной сегодня, извечная тема значения роли личности в истории. Эта мировоззренческая дихотомия известна под условным названием «спора Толстого и Достоевского», хотя в действительности эти два великих современника никогда не встречались, не были знакомы и даже не написали друг другу ни строчки. Но сама тема, правда, раскрытая с полярно противоположных позиций, проходит красной нитью в творчестве каждого из них.
На первый взгляд, может показаться странным, что один и тот же универсальный механизм самоорганизации, преобразуя различные диссипативные структуры, действует по двум принципиально разным сценариям. Результат одного из них детерминирован и условно обратим (за счет подведения/отведения энергии, как, например, в цикле Карно). Другой – вероятностный и необратимый (как мутагенез). Очевидно, что решение этой дилеммы кроется где-то в особенностях начального состояния системы.
31.01.2017 Самоорганизация в основе глобальных трансформаций. Парадокс адаптации систем
Новые гегемоны, носители нового (более высокого) порядка постепенно захватывают все доступное пространство, обеспечивая системе принципиально новые качества, абсолютно необходимые в ситуации кризиса, когда потенциал приспособления уже давно исчерпан. Если этого достаточно, чтобы ответить на внешние вызовы, то система переходит в состояние нового динамического равновесия, если нет – то неизбежно погибает и цепь трансформаций («мутаций») пресекается. Этот принцип внутренней конкуренции обеспечивает максимальную вероятность повышения порядка (снижения энтропии) системы в результате самоорганизации.
Общеизвестно, что чувствительность обеспечивает высокие адаптивные свойства, то есть – ту же самую изменчивость. Но, дело в том, что – не ту же. Здесь необходимо четко разделять адаптивность в рамках существующих системных свойств (своего рода, встроенный приспособленческий механизм, жизненную гибкость) и трансформационную изменчивость, предполагающую приобретение принципиально новых качеств.
16.01.2017 Научный подход против либерального мифотворчества. Путь к возрождению Русского Мира
Безусловно, наибольшее число вопросов последнее время возникает по поводу идеологического постулата (возведенного уже на уровень аксиомы) о том, что либеральная экономическая модель – самая прогрессивная из всех на сегодняшний день существующих. Аргумент – текущие успехи Запада и высокий уровень жизни в странах с развитой экономикой либерального типа.
Но ошибка такого суждения в том, что оно поверхностно, так как построено на рассмотрении ситуации в статике – с позиции сегодняшнего дня. А существуют ли иное более универсальное понимание прогрессивности? Да, и оно связано со степенью порядка в контексте постоянного усложнения форм организации материи, что, как раз, очень пересекается с вышеупомянутыми моническими подходами А.А. Богданова
Возникает еще один резонный вопрос – почему, ступив, на ложный путь система не погибла, как исчезали с политической карты многие государственные образования, подвергаясь грубым разделам соседей. Можно допустить, что это – чистая случайность. А если нет..., если это – Божье провидение в виде наказания, еще допускающее исправление? И это вряд ли сможет поставить под сомнение тот, кто наблюдал вакханалию 90-х, когда ситуация выглядела уже летально предрешенной. Получается, что текущее, хоть и жалкое, но все-таки существование – не что иное, как шанс на чудесное спасение, подарок судьбы, путь исправления.
27.12.2016 Наукоемкая экономика будущего. Дорогу новым Королевым!
При том, что про инновации сегодня не говорит только ленивый, они, по мнению многочисленных политиканов и популистов – еще и панацея от всех экономических болезней. Эта «священная корова» современной цивилизации воспринимается как своего рода алтарь прогрессивной идеологии, требующий поклонения и «массовых жертвоприношений» (в смысле колоссальных экономических ресурсов). И на это, безусловно, имеются веские причины, в которых, безусловно, было бы неплохо разобраться.
Ведь, само слово «инновация» переводится просто как новшество. Нельзя же преклоняться перед любой новинкой, то есть нужно определиться – что именно следует отнести в эту самую «сакральную» категорию. Логично было бы предположить – только то, что очень срочно и жизненно необходимо, А с тем, что может подождать явно не следует излишне торопиться. Но где проходит эта тонкая грань? Сразу и не ответишь (без понимания сложившейся глобальной конъюнктуры).
К ярким историческим примерам управленцев-новаторов с уверенность можно отнести С.Н. Королева – отца русской ракетной программы. Многие, конечно вспомнят про его куратора – Л.П. Берию, но управлял ли последний процессами, принимал ли решения? Нет, он ставил задачу (как бы задавая вектор) и обеспечивал необходимыми ресурсами, а все остальное отдавалось не откуп самоуправления, по всем признакам очень напоминающего самоорганизацию (внутренней деятельности научно-производственного комплекса), как известно, запускающуюся при выведении системы из равновесия целеполагающим воздействием при определенной ресурсной подпитке, когда самопроизвольно выстраивается наиболее подходящий порядок для решения поставленной задачи.
Если выход на необходимый экономической рывок в ключевых отраслях невозможен до устранения диагонального эффекта (расхищение ресурсов и коррупция быстро разложат систему), то придется устранить основной источник возникновения этой проблемы – принцип материального стимулирования. При всей парадоксальности и противоречивости этот вывод крайне логичен, вытекая из понимания бессмысленности борьбы со следствиями. Другими словами, в вопросах управления сложнейшими, ресурсоемкими и сверхсекретными технологиями аспект материального стимулирования должен отсутствовать по определению. Но как это возможно?
04.04.2017 Крах великой империи - пример системной бифуркации
Как ни странно, несмотря на очевидную важность, вопросы общественных преобразований до сих пор обсуждаются на крайне поверхностном уровне. Одни полагают, что власть в состоянии, но не желает проводить необходимые реформы, для осуществления которых достаточно простой политической воли. Другие уверены, дело – в системных сбоях, то есть положительные перемены возможны только при полном демонтаже существующих неэффективных институтов и создании чего-то принципиально иного. При этом, к сожалению, обмениваясь взаимными упреками, оба лагеря даже не пытаются вникнуть в системную природу того, что они, собственно, собираются менять.
Считается, что бессмысленно разбираться в сложных аспектах общественных процессов, в основу которых заложены индивидуальные особенности поведения конкретных людей, которое априори непредсказуемо. Человек не молекула, он уникален и обладает свободной волей. Выводам и подходам точных наук нет места при изучении социальных объектов, а также особенностей приобретения ими новых системных качеств. Это чисто гуманитарная сфера – удел мечтателей и фантазеров. Но тогда реформаторам придется вечно натыкаться на одни и те же грабли из-за отсутствия более-менее непротиворечивой рабочей модели общественного дизайна.
Но что интересно, в бизнес-среде, где скорость и качество преобразований зачастую определяют рыночную позицию корпораций на продолжительных временных промежутках, к проблеме управления изменениями относятся значительно серьезнее. Получив огромную популярность, это направление успешно развивается, превратившись в целую индустрию обучающих программ, построенных пока, правда, на чистом популизме, эмоционально и безапелляционно провозглашающем: «Перемены или смерть!», в том смысле, что если кто-то не хочет меняться, то обязательно проиграет в конкурентной борьбе. Вопросы типа – «Зачем?» или «Что потом?» считаются неприличными и недостойными прогрессивного человека.
Но как можно проводить изменения, даже не понимая, обратимы они или нет? Ведь в реальной ситуации решение может зависеть от этого самым принципиальным образом. Насколько проще его будет принять, если знать, что в случае неудачи есть возможность все отыграть обратно? А если нет, то лучше крепко подумать. Более того, меняя что-то в системе, необходимо понимать, как это связано с другими важными свойствами. Иначе – неприятные сюрпризы просто неизбежны, превращая реформы вслепую в русскую рулетку.
Другими словами, теория управления изменениями не может оперировать исключительно броскими лозунгами, а нуждается в разработке модели структурной изменчивости, описывающей закономерности социального реинжиниринга и позволяющей учитывать риски. При этом очевидно, что для геополитического масштаба важны глобальные смещения, отвечающие трем основным критериям – радикальности (полноты, законченности и чистоты новизны), масштаба (габаритов и глубины отличий) и необратимости (устойчивости новых форм). Их выполнение говорит о свершившемся факте очередной системной трансформации – ключевом и неотъемлемом элементе исторического прогресса, формирующем его стратегическую линию. Остальные события, какими бы яркими и заметными они ни были, не способны определить будущее, играя лишь второстепенную тактическую роль.
Бывает, что наблюдаемая безудержная взрывная динамика в отдельных сферах, например, в экономике, сопровождается вековым застоем общественных форм. Взять хотя бы «эталонную» с точки зрения современных представлений о цивилизации американскую систему, которая не претерпела никаких изменений с момента своего образования, являя типичный пример продолжительной системной стагнации. В некоторых штатах за весь период существования даже не менялись законы, чем они очень гордятся, наивно полагая, что достигли системного совершенства, улучшить которое уже практически невозможно.
И в этой неспособности к системным трансформациям состоит, наверное, главная слабость и фатальная болезнь Западного Мира, прикрываемая мантрами об исключительности и совершенстве. Утратив способность приобретать новые качества, они для самоуспокоения развлекаются бесконечным самолюбованием и постоянной сменой декораций, которые называют политической жизнью, прикрывая реальную стагнацию.
Интересно, что такое состояние атрофии свойств системной изменчивости нисколько не мешает, а, похоже, наоборот, даже способствует развитию любых других социально-личностных аспектов – экономического, культурного, интеллектуального. И это понятно, не задействованная в процессах общественного созидания человеческая энергия направляется на собственное развитие, что затруднено в формате коллективистской (общественно ориентированной) идеологии, носители которой зачастую проигрывают по степени своей яркой индивидуальности, вызывая у оппонентов несколько пренебрежительно-снисходительное отношение.
Часто приходится сталкиваться с мнением, что общественная система только для того и нужна, чтобы разносторонне развивать человека, обеспечивать высокий уровень жизни, устраивать его частную жизнь. Но если спроецировать на себя, то это все равно, что посвятить жизнь заботе о своих органах (руках, ногах и т.д.). Такие чудаки, конечно, встречаются, оставляя смешанное впечатление, так как в норме считается – особенно не задумываться о бренном теле, пока, конечно, оно не заболит. Организм должен просто работать.
Что-то подобное происходит в общественной системе. Ей нужны рабочие лошадки, нацеленные на кропотливый труд, далеко не всегда творческий, но направленный на создание общественного блага. В этом масштабе частная жизнь и личные интересы теряют значимость. Важен совокупный результат. Поэтому принципиальное значение приобретает вопрос развития внутренних связей и структурной координации в смысле обеспечения максимальной согласованности коллективных взаимодействий. Именно эта способность определяет долгосрочное будущее системы, обеспечивая направленную синергию социальных трансформаций как неотъемлемого элемента цивилизационного движения.
Ярким примером такой площадки, ставшей в последнюю историческую эпоху ареной невероятных цивилизационных экспериментов, безусловно, является геополитическое образование, получившее название Русского Мира. Склонность к трансформациям стала ярко проявляться, когда устрашающая угроза недвусмысленно нависла со стороны западных границ. Недавние варвары, получившие подавляющее технологическое превосходство и, соответственно, значительные преимущества в геополитической борьбе в результате разразившейся промышленной революции, выстраивали отношения с иными народами достаточно однобоко – исключительно в форме хищнической и безжалостной колониальной экспансии.
Опасность оказалась столь ужасающе реальной, что явилась драйвером целой цепочки мощных общественных трансформаций, очевидно, имевших целью выработать механизмы противостояния резко усилившемуся давлению Запада. Колоссальное технологическое отставание породило градиент изменений такой силы, что консервативные социальные институты не могли угнаться за стремительной динамикой преобразований. Неравномерная динамика выливалась в уродливые формы внутренних искажений, которые обостряли социальные противоречия и ослабляли систему, очевидно, не приспособленную к непримиримому внутреннему противостоянию, а, наоборот, построенную на принципах соборности.
Опуская все сложные хитросплетения эпохи вынужденной европеизации, хотелось бы обратиться к трагическому финалу Романовской династии и попытаться несколько по-новому взглянуть на события, явившие миру, наверное, самую неоднозначную и в то же время судьбоносную русскую трансформацию, взорвавшую великую империю (а потом и весь мир) в семнадцатом году прошлого века.
Нельзя сказать, что революционный сценарий был заранее предсказуем и кем-то, вообще, всерьез рассматривался. Для фанатиков идеи мировой революции Россия казалась неподъемно консервативной и страшно инертной. Крестьянские общины жили своей жизнью от урожая до урожая, не имея возможности размышлять на такие отвлеченные темы. Самодержавие, заметно укрепившись после событий на Сенатской Площади и, освободив крестьян от крепостного рабства, пребывало в иллюзиях возрождения древней гармонии царя и верного православного народа.
Но реальность несколько отличалась от этой красивой конструкции, из которой как-то незаметно выпали две хоть и немногочисленные, но очень значимые социальные прослойки. В первую очередь, это дворянство, лишенное в результате отмены крепостного права экономической базы и быстро разорявшееся. Кроме того, в некоторой социальной изоляции оказалась буржуазия, только недавно образовавшаяся из купечества и лишенная доступа в круг власти предержащих, так как практика продажи титулов по западному образцу еще не прижилась.
Обе эти крайне влиятельные социальные группы оказались по-своему ущемлены, одни – экономически, другие – социально, внутренне закипая, не в состоянии разрешить сословный кризис. И как всегда, простые и понятные решения проникли в русское сознание с Запада, не без помощи европеизированной аристократической богемы, в виде либеральной идеи, предполагающей баланс интересов всех слоев общества. Простое очевидное решение – бери и внедряй! Одна помеха – самодержавие. И это при том, что еще свежа была память о бесконечных дворцовых переворотах, которые привели к полной десакрализации образа царственной особы в «просвещенных» кругах.
Получилось, что в обществе одновременно культивировались две взаимопротиворечащие концепции. На витрине – византийство – огромный православный народ во главе с солнцеподобным монархом. В то же время все царское окружение, люди, занимавшие ключевые посты и управлявшие всеми финансовыми потоками жили уже совсем другими либеральными ценностями. Они европейцы. Их не устраивает архаичный уклад страны. Им нужны новые возможности, путь к которым – только через перемены по западному образцу. При этом церковь, лишенная института патриаршества, поставленная в определенные административные рамки и тем самым ограниченная в реализации важнейшей функции рупора правды утратила былой авторитет и оказалась уже не способной обеспечивать социальную устойчивость.
Сложно кого-то обвинять, но так неблагоприятно и скомкано складывался исторический процесс, требовавший постоянной сверхмобилизации, не оставлявший времени на отдых и внутреннюю стабилизацию. Вынужденные преобразования, вызванные жесткими внешними вызовами, проводимые наспех, без должной подготовки, отличала общая незаконченность и неравномерность форм, в итоге разделившая общество на два непримиримых лагеря, живших в параллельных реальностях с различным образом будущего страны.
Если народ пребывал еще в своей первозданной наивной простоте в гармонии с природным ландшафтом, то просвещенная элита уже успела на заимствованной европейской базе создать собственную уникальную культуру и мировоззрение, явно сильно опередившее свое время. Идеи русского космизма, занимавшие умы просветленных европейским знанием интеллектуалов, уносили куда-то в неизведанные просторы вселенной, в манящую бесконечность, к всеобщему безраздельному счастью. А за окном, грубые мужики месили грязь и громко матерились, мешая думать о великом. Социальная пропасть оказалась непреодолимой...
Размышления о новой вселенской роли человечества слабо сочетались с ленивой патриархально-медлительной окружающей действительностью, виновником которой был назначен ненавистный царизм – историческое недоразумение, случайно сохранившийся реликт. Самодержавие, находясь в окружении враждебных сил, по сути, было обречено. Этот конфликт крайне ослаблял систему, но внешне слабо проявлялся, поддерживая иллюзию благополучия. Население страны мало интересовалось мировоззренческими разногласиями элит. Рос уровень жизни, что, в принципе, обеспечивало даже в военный период определенную стабильность, на фоне которой февральские события грянули как гром среди ясного неба, оставляя историкам вопрос, как такое, вообще, оказалось возможным?
Существуют разные версии. Одни здесь видят происки врагов (англосаксов, масонов и т.д), что не выдерживает критики, так как внешний фактор присутствовал и раньше, чего явно было недостаточно для развала всей имперской конструкции. Многие пеняют на слабость царя, что само по себе может быть и правдой, но вряд ли определило дальнейшие события. Ведь он благополучно правил почти четверть века до того, постоянно являясь объектом насмешек окружения, и ничего. Есть версия цепочки роковых случайностей, которая, наверное, ближе всех к истине, хотя и вступает в определенное противоречие с законом больших чисел, который в таких масштабах исключает любые случайности.
И здесь на помощь приходит теория самоорганизации, которая допускает отступления от закона больших чисел, но только на коротких временных промежутках, получивших название кризисов или бифуркаций, когда система испытывает сверхнапряженность, то есть поддерживать прежние формы жизнедеятельности уже не может. В такие моменты от нагрузки слабеют структурные основы, на которых зиждилась системная устойчивость. Любое сколь угодно малозначимое событие может определить последующий сценарий.
В самом деле, исторический разворот, ставший полной неожиданностью для современников, по сути, начался с банального мелкого вредительства, спровоцировавшего в относительно благополучном Петрограде (в котором даже карточки не вводили) хлебный бунт. Сложно, на первый взгляд, подобрать хоть сколько-нибудь рациональные объяснения последовавшей цепочке странных «недоразумений», но возникший хаос получает возможность нового концептуального переосмысления в терминах теории самоорганизации как закономерное следствие бифуркационной агонии. Царь, которому в своей долгой практике приходилось сталкиваться с проблемами и посерьезнее, похоже, просто до определенного момента не придавал всем этим «пустякам» особого значения. Но события по законам жанра приняли необратимый характер и стали стремительно развиваться совершенно не вероятным образом.
Но если все-таки признать, что одной нелюбви к царю недостаточно для появления критической сверхнапряженности, то придется искать какие-то более существенные и объективные причины кризиса. И они были. Это война, которая добила и без того ослабленную страну, раздираемую внутренними межсословными противоречиями. А непосредственным сигналом, отметившим прохождения определенного рубежа жизни и смерти, скорее всего, явилось достижение критической массы боевых потерь. К тому времени уже полтора миллиона русских солдат не вернулись с этой войны. А это на тот период – порядка пяти процентов всех мужчин активного возраста.
Опуская детали, хотелось бы отметить, что последовавшие события полностью вписывается в теоретическую канву постбифуркационного сценария. В результате внутренней конкуренции власть оказалась в руках наиболее организованной политической группировки, которая не обладала ни массовостью, ни серьезной поддержкой в обществе. Да, возможно, какая-то финансовая помощь со стороны иностранных спецслужб имела место быть, но вряд ли она могла оказать решающее влияние сама по себе. Определяющим преимуществом большевистской организации, несмотря на утопию самой идеологической доктрины, оказалась преданная фанатичность, внутренняя дисциплина и беспрекословное подчинение руководящей линии – безусловная заслуга партийных вождей как результат их кропотливой идеологической накачки и кадрового отбора.
И это – наверное, главный урок, который преподнес переломный семнадцатый год. Ни популизм, ни власть, ни массовость и даже ни деньги не могут сами по себе определить исход социальных потрясений в периоды крайней общественной волатильности. Лишь только внутренняя синергия является тем критерием, который предоставляет шансы на победу, позволяя формировать новый вектор будущего развития. И эта закономерность имеет универсальный характер, обеспечивая выдвижение наиболее эффективных претендентов (обладающих минимальным уровнем потерь) на доминирующие позиции в любых формах неравновесной материи – от волновых процессов до естественной среды.
Кроме того, явно прорисовывается природа великих трансформаций, по всей видимости, тесно связанная с загадочным феноменом большой войны – похоже, единственным действенным инструментом социально-исторического прогресса, способного вывести мощную инертную систему из состояния застойной релаксации через запуск механизма бифуркации. Мгновенный демонтаж базовых структурных связей призван предоставить возможности свежим силам побороться за свои проекты обновления системы.
До наступления сверхнапряженности даже при наличии серьезных структурных разломов паутина сетецентрических связей удерживает систему в относительно стабильном состоянии, пока не поступит сигнал «аварийной сигнализации», срабатывающий на большую потерю «крови» (важных жизненных сил системы). В болезненных конвульсиях начинается быстрая реакция запуска автоматических алгоритмов «мутагенеза».
Любые другие факторы социальной нестабильности, очень весомые в сознании «маленького человека» – экономические трудности, уровень преступности, безработица, похоже, никак не возбуждают грубые рецепторы гигантской системы, быстро локализующей вспышки недовольства. При этом вопросы жизненного комфорта оставлены на откуп начальства, чей моральный облик напрямую зависит от уровня культурного развития общества, но никак не от работы институтов внутреннего противостояния (балансов и противовесов), которых в центрично-интегрированных системах просто нет.
И что самое важное, в таких системах внутренний фактор, вообще, не участвует в механизме создания новых форм, что является краеугольным камнем построения модели структурной изменчивости и означает бессмысленность попыток запуска системных трансформации изнутри. Это совершенно бесперспективное занятие, что нисколько не мешает совершенствовать, улучшать и оптимизировать текущие процессы.
Но означает ли это, что можно расслабиться и, вообще, ничего не делать, так как от нас мало что зависит? Конечно, же, нет. В текущей перегретой геополитической обстановке стране, обладающей значительной долей планетарных богатств внешней агрессии ждать долго не придется. Вызовы будут и самые серьезные. Поэтому вопрос моделирования изменений, по большому счету, сводится к кропотливой подготовке к кризисным ситуациям и сценарному анализу.
Поучительная история идеологической деградации грандиозных своими масштабами идей русского косимзма и славных порывов красных героев, слившихся в едином экстазе красно-белого синтеза на ниве великих свершений, а также причины столь бесславного вырождения на пути духовного падения будут предложены вниманию уважаемого читателя в следующем выпуске...
16.03.2017 Сетецентрические структуры на рубежах вековых пульсаций
Наблюдая за происходящими событиями сквозь призму теории систем, то есть – через дихотомию порядка и хаоса, возникает ощущение, что коллективизм – явление вынужденное, всегда вызванное какими-то объективными суровыми обстоятельствами, в отсутствие которых люди быстро расслабляются, постепенно превращаясь в аморфную недееспособную толпу. Пики общей организованности обычно возникают в самых жестких и неблагоприятных условиях. Но что на свете может быть страшнее войны?
Да, говоря об уникальных свойствах самоорганизации, нельзя упустить из вида эту крайне мрачную, но тем не менее неотъемлемую составляющую человеческой жизнедеятельности, направленную исключительно на уничтожение себе подобных и сопряженную с невероятными рисками для жизни. Чья-то оплошность может обернуться тяжелыми жертвами для всех – групповой отбор в чистом виде, не прощающий ни малейшей расслабленности. И тогда в периоды наивысшего накала, когда требуется полная самоотдача, коллективный порядок достигает максимального уровня, превращая людей в боевые машины, «рыцарей без страха и упрека».
Война, без всяких сомнений, всегда обостряла общественную жизнь, ускоряя любые прорывные процессы. И управленческие технологии не исключение. Так, основы племенной аристократии сформировались из боевого порядка древних воинов, заложив фундамент последующего феодального устройства. Ранним прообразом формального администрирования также явился армейский устав. Интересно, сохранилась ли эта устойчивая тенденция?
Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обратиться к последним новинкам военной теории и практики. Безусловно, наиболее перспективной и популярной сегодня является концепция сетецентрических войн, теоретически оформленная предприимчивыми американцами на основе развертывания цифровых сетей с целью обеспечения как вертикальной, так и горизонтальной интеграции всех участников операции. Упор – на развитие тактики действий рассредоточенными боевыми порядками, упрощение процедур согласования и координации огневого поражения, а также повышение боевых возможностей вследствие улучшения информационного обмена.
Грубо говоря, воинское подразделение нового типа – боевая матрица, полученная наложением информационной сети на традиционную армейскую иерархическую структуру, за счет чего рождается новое качество рассредоточенного порядка. Каждому бойцу выделена конкретная административно-информационная ячейка, в которой он получает актуальную, соответствующую его компетенции общую информацию, а тактические детали поступают от непосредственного командира. Такой организационно-матричный подход ни в коем случае не отменяет принцип единоначалия, отличаясь от классической его формы только наличием общего информационного поля, лишая командира исключительного доступа к актуальным данным и не позволяя «играть втемную». Сетевая прозрачность обеспечивает эффективную защиту от «дурака».
Более того, сведение роли иерархической вертикали до уровня оперативно-тактического управления, позволяет практически реализовывать идею плавающего центра, что крайне важно в боевых условиях, когда гибель командного пункта не должна вносить замешательство в ряды. Функция принятия решений немедленно переводится на следующую наиболее компетентную боевую единицу. В сетецентрический алгоритм вшита автоматическая оценка боевой эффективности по результатам анализа огромного массива накопленной обратной связи, обеспечивая, таким образом, адекватность служебного роста командного состава.
Даже исходя из приведенных общеизвестных данных, можно утверждать, что уникальные синергетические свойства сетецентрических боевых подразделений обнаруживают переход на качественно новый уровень управленческого прогресса. Во многом напоминая уже устройство простейших живых организмов, сетецентрическая матрица регулирует деятельность бойцов подобно тому, как живая нервная система направляет клеточную активность. В обоих случаях сложность системных связей такова, что способна обеспечивать удивительную многофункциональность – передачу информации, распределения задач, доведение управляющих сигналов.
Но главное, что этот организующий пучок выступает носителем рассредоточенной в нем системной субъектности, что, априори снимает проблему дислокации центра управления как функционального инструмента принятия решений, легко перемещаемого в любое удобное место. Являясь источником интегральной целостности такой способ системообразования, по сути, напоминает нейронные сети, состоящие из колоссального количества нервных клеток, чья совокупная активность порождает вполне конкретную самоидентификацию всего множества как единого целого. Будучи в исправном состоянии, сетевое интегральное начало исключает «раздвоение личности», не позволяя одновременно преследовать противоречащие друг другу цели.
Но неужели эти удивительные системы, так похожие на организмы существуют только в американской армии? Ведь известно, что в области управления практика на три порядка опережает теорию. Значит, такие организационные формы наверняка уже давно существуют и в том числе в больших масштабах? Да, интуитивно можно предположить, что к ним можно отнести переход от примитивного биологического самовосприятия человека к более комплексному осознанию себя частью глобальных процессов и систем. Грубо говоря, речь – о возникновении особой категории общественных отношений – ментальных связей на так называемых «тонких энергетических уровнях души» как источника формирования феномена национального самосознания.
Эта сетецентрическая склонность к коллективной идентичности не позволяет сосуществовать (по крайней мере – долгое время) в рамках одной системы различных взаимоисключающих установок, что является, например, не просто нормой, а необходимым условием функционирования любых простых систем, иерархия которых выстраивается на принципах внутренней конкуренции, выливаясь в сложные социальные механизмы сдержек и противовесов. Такой баланс напоминает схватку двух борцов, которые сцепившись, лежат на татами, выкладываясь из последних сил, но будучи уже не в состоянии как-то заметно переломить ситуацию. Все это приводит к внутреннему закрепощению, но при этом очевидно, что любое внешнее усилие способно нарушить это неустойчивое равновесие.
Сетецетрические системы, благодаря своей сетевой управляемости, наоборот, очень внутренне податливы, но при этом устойчивы к внешним воздействиям, по причине определенной вязкости той же самой сетевой структуры. Это снижает адаптивные свойства и, в какой-то степени, мешает уворачиваться от внешних ударов, которые при определенной силе способны дробить структурный скелет и наносить несопоставимые с жизнью увечья. Следствием таких вызовов являются, как правило, самые неожиданные мобилизационные самосборки, способные демонстрировать новый уровень сопротивляемости, достаточный чтобы дать достойный отпор.
Важно, что в точке бифуркации возникает уникальная внутренняя неустойчивость, когда отдельный человек или организованная группа, оказавшись у штурвала, имеют возможность совершенно реально проводить в жизнь самые фантастические идеи и эксперименты, используя послушную сеть, как рабочий инструмент управления. В свою очередь, система также получает свои выгоды, передавая бразды на время кризисного управления самой продвинутой интеллектуальной машине – человеческому разуму. И этот симбиоз человека и системы, наверное, самое удивительное, сверхпотенциальное и многообещающее свойство сетецентрических образований.
Зачастую сильные ментальные связи выглядят даже несколько избыточными, когда, например, потомки эмигрантов через несколько поколений продолжают культивировать свою идентичность уже в ущерб собственной эффективной интеграции на новой родине. Сила этих связей вспыхивает особой мощью в критические для отчизны моменты, возбуждая порывы вполне осознанного самоотречения в стремлении к собственной полезной «утилизации» во имя общей цели. Важной особенностью такого коллективистского самосознания является неизбежный метафизический аспект восприятия себя как «инструмента» в руках «высших сил».
Представителям более примитивных эгоцентрических культур феномен этого духовного единения совершенно понятен и кажется, на первый взгляд, похожим по своей тоталитарной сущности на жестокую средневековую деспотию. Придуман даже специальный термин – «ментальное рабство». В самом деле, определенное подавление индивидуального начала имеет место в обоих случаях. Но есть и принципиальное отличие. Если древние тираны добивались этого эффекта за счет крайней степени насилия и физического подавления свободной воли, наполняя человеческую душу страхом, то на новом уровне происходит притупление самих эгоистических мотивов причем исподволь, посредством какого-то коллективного «гипноза» через сложные социально-психологические механизмы, прекрасно описанные в теории бихевиоризма.
И что интересно, такие геополитические формы стали заметно прорастать в суровом климате северных широт, быстро угасая в неге южного комфорта, вероятно, по причине атрофии сетевых связей из-за отсутствия в них явной необходимости. Эта участь постигла все великие Западные империи, которые начинали с мощных цивилизационных трансформаций, а заканчивали банальным эго-потребительским разложением. Вероятно, с этих позиций географического детерминизма, можно объяснить, удивительную стойкость коллективистской парадигмы на необъятных просторах нашей Родины, явившей миру уникальный исторический пример создания сельскохозяйственной культуры (причем достаточно успешной) в совершенно неблагоприятном климате.
Однозначно говорить о сетецентрических свойствах Московии можно, уже начиная со времени спасительного Нижегородского Ополчения, поставившего жирную точку в хаосе Смутного Времени и появления новой практики выбора царя. Ведь никто не заставлял его выбирать. Местные элиты могли разделиться на множество уделов и княжеств и наслаждаться полновластием и свободой, но какая-то внутренняя сила заставила их отказаться от мыслей о независимости в пользу иррационального желания кому-то подчиняться. Хотя еще, наверное, было бы безосновательно провозглашать возникновение национального государства, так как преобладала религиозная самоидентификация, но факт спасения столицы силами периферии исключает вассальный или колониальный характер отношений, подтверждая факт рождения какого-то метафизического единства.
Факт коллективного иррационального поведения – явная демонстрация мягкой силы системы, способной навязывать человеку свои цели на уровне таких глубинных социально-психологических архетипов, как долг, честь и совесть. Системные задачи по невидимым каналам плавно перетекают в идеологическую форму сильных убеждений. И смешно думать, что это касается только простых смертных, не затрагивая представителей власти предержащей, которые якобы лишь цинично пользуются простотой народа. Сетецентрические связи имеют горизонтальную природу и, потому, не делают никаких различий. Даже, наоборот, концентрация системных сил направлена в центральную точку, обременяя властью и превращая первых лиц в миссионеров-фанатиков.
Какую, например, пользу кроме массы хлопот принесла Алексею Михайловичу его знаменитая церковная реформа, проведенная, по большому счету, исключительно в интересах Западной Руси для смягчения долгожданного процесса воссоединения Русских земель? Грубо говоря, трагедия Великого Раскола – жертва, принесенная на алтарь Русского единства, как реакции разделенного глобального организма, когда жестокие притеснения в одной его части отозвались невероятным изломом и болью в другой. Вероятно, с тех же позиций объясняется такая резкая смена всей внутриполитической повестки во время циничного уничтожения наших соотечественников на Донбассе в сегодняшних реалиях.
Возвращаясь к Русской истории, стоит отметить, что сетецентрические свойства явно просматриваются в характерном феномене плавающего центра. С одной стороны, это постоянное перемещение столицы в зависимости от внешней или внутренней конъюнктуры, а, с другой – очень гибкое отношение к царственным особам, проявившееся в бесконечных дворцовых переворотах XVIII века. Сакральностью обладает сам трон как символ самодержавного единоначалия и структурный стержень, а лицо, на нем восседающее, имеет лишь символический взаимозаменяемый характер, «плавающий» в зависимости от чаяний аристократической верхушки и их понимания объективной целесообразности.
Кроме того, не вызывает сомнений очевидный трансформационный характер всех русских преобразований (расколы, жестокие реформы и революции), предоставляя в духе Достоевского полную свободу проявлениям великой воли, загоняя народ в состояние какого-то глубокого оцепенения и дозволяя властным тиранам проводить самый жестокий и фантастический социальный реинжиниринг. Ведь даже прослывший антихристом еще при жизни Петр I, умер собственной смертью, особенно не заботясь о безопасности.
Еще один очень важный трансформационный аспект сетецентрического устройства – радикальность и необратимость изменений. Если рубить окно в Европу, то – без оглядки на прошлое. Если строить коммунизм, то «выноси всех святых», а если – рынок, то самый безумный. И все в виде каких-то мгновенных перевоплощений, напоминающих мутации, что полностью исключает возможность эффективного социального компромисса, например, красно-белого синтеза или смешанной экономики. Дело в том, что сочетание противоречий, вполне приемлемое для систем, построенных на принципе сдержек и противовесов, совершенно неестественно и опасно для жизнедеятельности сетецентрических социальных организмов. Такие внутренние искажения крайне болезненны и сильно ослабляют системный потенциал, как бы разрывая единство и порождая тяжелые внутренние искажения.
Но интересно, что такие социальные нарывы, сами по себе не могут привести к очередной трансформации. Система способна достаточно долго терпеть уродства и патологии, если «потери крови» (по причине болезненной неэффективности) с лихвой компенсируются неисчерпаемыми потоками ресурсов. Так, в современной России углеводородный рог изобилия позволяет поддерживать ВВП на уровне, в разы превышающем голодный порог (1500 долларов США на душу населения), заглушая все внутренние противоречия.
Другими словами, майдан в таких условиях очень маловероятен. И это несколько расстраивает планы либеральных реформаторов, мечтающих довершить дело уничтожения системы, начатое еще в 90-х. Необратимость не позволяет развернуть исторический процесс обратно в, как никогда, востребованный сегодня Советский проект. Но и оптимистичные кейнсианские сценарии экономического чуда, построенные на примерах искусственного разогрева постколониальных азиатских стран также не выглядят применимыми в наших реалиях, так как силы сетецентрических связей мешают разжиганию алчного индивидуализма, заложенного в основу взрыва экономической активности. И эти системные «помехи» явно дали уже о себе знать, фактически провалив попытку рыночного переустройства 90-х.
И есть еще одна проблема сетецентрических связей – их инерционность, которая сдерживает слабые порывы малых усовершенствований, что временами производит обманчивое впечатление архаичной релаксации, так как механизм изменчивости запускается только в условиях сверхнапряженности. Другими словами, сложившаяся ситуация – безвыходный тупик, когда общество изнутри изнуряет жажда обновления, условием которого является его собственная маленькая «смерть» – системная мутация и полное перерождение. И как видно нет никаких действенных рецептов, что не оставляет особенных иллюзий по поводу будущих тяжелых испытаний. Но в наших силах, по крайней мере, оценить исторический контекст и спокойно нести свой крест в туманное суровое будущее...
Исторический анализ специфики Великих Русских Трансформаций, систематизация и оценка их влияния на внутренние процессы, а также роль в общемировых тенденциях и перспективах глобального переустройства будет предложена вниманию уважаемого читателя в следующем выпуске...
01.03.2017 Новый взгляд на самоорганизацию геополитического пространства
Не перестаешь удивляться, каким невероятным образом может распространяться информация в ноосфере. Наверное, каждый хоть раз ловил себя на мысли, что собственные вчерашние умозаключения, которыми и поделиться-то еще ни с кем не успел, уже благополучно «присвоены» и даже публично озвучиваются каким-нибудь известным спикером. Просто не укладывается в голове, по каким невидимым каналам блуждающая мысль находит дорогу к чужому сознанию?
В этой связи обращает внимание появление достаточно большого количества неожиданных и оригинальных суждений в разрезе нового осмысления процессов большой политики, еще совсем недавно сводившейся к очень простой схеме, в которой все зависит от глав государств, наделенных полнотой административной врасти. Ведь именно на этом принципе (аналогии с гражданским законодательством) построено Международное Право. Идея проста – если человек соблюдает формальные правила в обычной жизни, то почему он не станет им следовать, будучи президентом?
Эта система отношений еще хоть как-то худо-бедно работала в период Холодной Войны в условиях паритета враждующих сторон, но как только баланс оказался нарушен, эта идеалистическая конструкция просто развалилась, поставив в тупик весь многочисленный дипломатический цех, фактически сводя на нет все старые подходы, принципы и договоренности. Практическая дипломатия, конечно, не стоит на месте и де-факто, уже, сбросив старый ненужный балласт, жестко игнорирует формальности, ловко обходя бессмысленные и противоестественные постулаты, используя двойные стандарты.
Но новой модели пока не существует, а творческий поиск предполагает работу в условиях полной неопределенности по наитию, на ощупь, методом проб и ошибок, что не может не быть сопряжено с массой неизбежных тяжелых просчетов. Поэтому формирование адекватной модели геополитических процессов – вопрос непраздный, как минимум требующий серьезного внимания и учета последних научных наработок в смежных областях.
И такая интеллектуальная работа хоть и разрозненно, но все-таки уже ведется, правда, пока только в головах немногих энтузиастов, которые совершенно независимо друг от друга приходят к восприятию глобального пространства как какой-то особой активной среды – арены мирового геополитического противостояния с правилами, очень напоминающими законы природы. Здесь есть и свой отбор, и нескончаемая борьба за доминирование, и регулярный передел сфер влияния, что уже навскидку более сближает этот мир геополитических объектов с какими-то естественными формами природной среды, в которых действует «закон джунглей» (право сильного), а не формальный кодекс.
Да, сложно представить аллигатора, беспрекословно соблюдающего предписание: «не мешать водопою!» Конечно, он будет пожирать несчастных, замученных жаждой жертв, следуя зову своих инстинктов (или базовых поведенческих алгоритмов – в терминах теории систем). Так, подобно буйной тропической природе, будто подчиняясь какому-то единому закону, вся обитаемая поверхность планеты покрылась пестрой сеткой геополитических образований, представляющими собой гигантские организованные скопления людских масс.
Именно логика вынужденного объединения в целях совместного выживания наиболее убедительно объясняет причины такого стремления к интеграции, в результате которой возникли современные геополитические гиганты. В противном случае какой смысл в этой скученности огромного количества людей, бесконечно мешающих друг другу? Как иначе объяснить причины массового отказа от личного пространства, природного комфорта, свободной гармонии с окружающим миром, счастливого покоя в пользу душевных страданий, постоянных стрессов и непрекращающихся конфликтов, доводящих до полного изнеможения и потери жизненных сил.
Мало кто не мечтает о счастливой жизни где-нибудь в тропическом климате в окружении близких людей в естественном комфорте без ненужных излишеств, пребывая в бесконечном счастливом спокойствии и созерцании прекрасной окружающей действительности. Но ведь именно так – малыми группами в гармонии с природой и жили люди в доисторический период, а эволюция общественных структур почему-то пошла по пути беспрецедентного укрупнения и уплотнения, превратив мир людей в ужасный «концлагерь» – пространство, охваченное конфликтами, войнами и взаимной неприязнью.
Конечно, это постоянное наступление мрачных сил взаимной озлобленности, превратившее относительно добродушный мир обитателей древних пещер в современный конденсат отборного зла должно иметь какое-то практическое объяснение. Ведь уровень жизни постоянно растет, а отношения между людьми – только ухудшаются. Проливает свет на эту проблему теория пассионарности Л.Н. Гумилева, связывающая появление наблюдаемой сверхнапряженности в обществе с генерацией какой-то загадочной избыточной жизненной энергии, возникающей одновременно у большого количества людей.
Традиционный уклад, взрываемый страшной силой пассионарной энергии, быстро преобразуя архаичную популяционную модель (подобие большой семьи) в сложноорганизованную общественную среду, состоящую из уникальных этнокультурных форм, которые постепенно начинают обзаводиться собственными структурными особенностями, приобретая государственный статус. Но важно отметить, что, на поверку, моноэтнические территории далеко не всегда совпадают с административно-государственными границами, выступающими примерными ориентирами водораздела различных геополитических систем. Существует масса примеров полиэтнических государственных образований в результате завоеваний, династических браков, добровольных присоединений.
Но если в основе геополитической фрагментации – все-таки государственные границы, то получается, что к такого рода объектам необходимо отнести и Лихтенштейн, и Монако, и Эстонию, и все остальные карликовые государства, которые в принципе не в состоянии проводить самостоятельную политику? Да, здесь речь не может идти о полноценном международном влиянии, так как политический вес и возможность хоть сколько-нибудь заметного участия в глобальных (или хотя бы региональных) процессах определяется масштабами системы. Возникает соблазн оттолкнуться от численности населения, но исторический опыт подсказывает, что это – не совсем корректно с учетом сложных синергетических свойств различных геополитических объектов, обладающих различным научно-технологическим, интеллектуальным и организационным потенциалом.
Наверное, самый наглядный сравнительный критерий – соотношение потерь при непосредственном военном противостоянии, когда зачастую жертвы с обеих сторон рознятся на несколько порядков. Но нельзя же каждый раз в целях проведения адекватного анализа затевать международный конфликт. Нужен какой-то достаточно простой (пусть, даже грубый) подход к оценке масштаба системы. И он очевиден – сравнение совокупных экономических показателей, что позволяет навскидку сопоставлять возможности различных государственных образований. Наиболее подходящим для данной конкретной задачи выглядит страновой ВВП, позволяющий отсечь всю малозначимую микросреду где-то на уровне полтриллиона долларов США в год.
Таким образом, все обитаемое жизненное пространство поделено на сферы влияния различных геополитических систем, имеющих четкие границы и достаточно сил, чтобы сопротивляться агрессивным воздействиям друг друга, а при возможности даже претендовать на дополнительные планетарные ресурсы. По своей сути, они представляют собой открытые неравновесные диссипативные структуры, элементами которых выступают как индивиды, так и целые сообщества. Возникновение таких структур, безусловно, связано с процессами самоорганизации. Диссипативный характер их жизнедеятельности сопряжен с постоянными потерями и, соответственно, необходимостью их компенсации, что предполагает поддержание притока жизненных ресурсов на каком-то стабильном уровне.
Если одни решают эту задачу путем оптимизации процессов коллективной жизнедеятельности, выбора и оттачивания самых экономичных циклов (характерных для традиционных обществ), в том числе с помощью различных способов ограничения численности, то другие (более «продвинутые») – исключительно за счет агрессивной экспансии. Что же за внутреннее качество создает столь радикальное поведенческое отличие? И здесь на помощь снова приходит модель пассионарности как энергетической характеристики, но уже не отдельного индивида, а целой популяции.
Эта гипотеза очень наглядно объясняет наблюдаемые различия. В традиционном обществе, где уровень пассионарности низок, социальная структура, по сути, напоминает кристаллическую решетку твердого тела, в которой частицы движутся в очень ограниченных пределах по заранее известным траекториям, когда про степени свободы даже говорить не приходится. Все жизненные циклы жестко регламентированы. Нет места спонтанному самопроявлению в отрыве от привычных ролевых сценариев.
Зарождаясь вдруг, пассионарная энергия постепенно переполняет плоть и отклоняет мысль в сторону от установленной линии, подавляя страх неопределенности и толкая человека на открытый протест в поиске самореализации. Этот мощный внутренний генератор мотивации заставляет искать способы выхода этой избыточной энергии, претендовать на что-то большее, чем уготовано судьбой по праву рождения, даже отмахиваясь от вкрадчивого шепота базовых биологических инстинктов (выживания и продолжения рода).
Таким безумным мотивом может выступать любая идея – от вполне конкретного желания (власти, богатства, славы) до самых абстрактных категорий. Накапливаясь в общественном теле, эта энергия разогревает структурные связи и при достижении критических значений просто расплавляет их. Мириады осколков, обретая свободу, бешено мечутся по всему пространству системы в поисках возможностей самореализации, при случае жестоко расправляясь друг с другом в конкурентных столкновениях.
Так, вероятно, запускаются взрывные процессы бурной экспансии под воздействием напирающих мощных внутренних давлений, безжалостно поглощая попадающиеся на пути слабые застывшие формы. Но источник пассионарных сил не бесконечен, имея свой предел роста. Ведь любой, даже самый отчаянный и бешеный порыв, рано или поздно наталкивается на не менее ожесточенное сопротивление, что напоминает тектоническое столкновение, сопровождающееся вулканами взаимной агрессии, бурным выматывающим противостоянием с последующей обоюдной усталостью, уравновешиванием давлений и балансировкой границ.
Таким образом, поведение геополитической системы после пассионарной инъекции очень напоминает то, что происходит с физическим телом при подведении энергии. Растут внутренние параметры системы, возникающие напряжения при отсутствии сопротивления извне стремятся раздвигать границы системы, так как разность параметров внутри и снаружи задает направление градиента изменений (в четком соответствии со Вторым Началом Термодинамики), как, например, разность электрических потенциалов (напряжение) рождает силу тока. По аналогии – чем сильнее диспропорции между регионами, тем вероятнее возникновения геополитических смещений (в виде миграций или военных конфликтов) в направлении равновесия.
Кроме загадочных пассионарных сил, драйверами роста напряженности могут выступать вполне реальные факторы, имеющие исключительную значимость для региона – например, доступность жизненно важных ресурсов (воды, посевных площадей и других природных ресурсов). Зачастую сильные межрегиональные дифференциации в уровне жизни, плотности населения, климатических условиях, обеспеченности ресурсами, распространении современных технологий, уровне интеллектуального и культурного развития определяют направления долгосрочных геополитических движений.
Да, с виду простая модель геополитических градиентов, в действительности, помогает лучше понять происходящие глобальные процессы. Но добиться всеобъемлющего описания не удастся без рассмотрения экономических аспектов, которые начинают играть определяющую роль в общественной жизни именно с момента перехода в формат броуновского движения. В самом деле, экономика традиционного общества проста и мало, на что влияет. Прерогатива по всем ключевым решениям – за иерархией родовых отношений.
Но приобретая физическую независимость от системы (выраженную множеством степеней свободы), объекты вдруг начинают ощущать и свою уникальную индивидуальность, четко идентифицируя и преследуя уже собственные рациональные интересы (как правило, крайне эгоистичные), которые становятся руководством к действию. Появление в таких условиях денежного эквивалента сводит задачу манипулирования массовым поведением к простой закачке этих вожделенных символов личного счастья в систему, обеспечивая легко предсказуемый эффект разогрева деловой активности.
Да, важной особенностью броуновского движения является его подвижность, связанная с отсутствием жесткого скелета, что позволяет легко управлять такой средой, играя ключевыми параметрами. Этот эффект заложил фундаментальные основы финансового регулирования в условиях либерально-рыночной экономики, что значительно упрощает задачу государственного администрирования, сводя его до уровня простого поддержания ключевых экономических параметров на уровне «средних значений по больнице».
Финансовые потоки для таких систем, несмотря на некоторую виртуальность, работают совершенно идентичным образом, как и любой натуральный вид ресурсов – от материальных благ до пассионарной энергии (если допускать реальность ее существования), легко переходя из одной формы в другую и позволяя удовлетворять самые необычные потребности, важные для самореализации конкретного индивида.
В жестко регламентированном традиционном обществе, напротив, такие фокусы не проходят, так как полноценная индивидуальная самоидентификация еще отсутствует. Человек не видит себя отдельно от своего тесного мирка. В его рассуждениях, образах и поведении преобладает коллективное бессознательное начало. И это – неспроста, так как любое отступление от правил преследуется жестокостью древнего закона. Сложно вывести такую систему из анабиоза, даже развращая благами цивилизации, которые, конечно, будут с удовольствием употребляться, но не приведут к зарождению цивилизованной сознательности. Да, пока жива сама архаичная форма, эта задача выглядит нереальной. Например, многократные попытки социализации и ассимиляции Северного Кавказа, продолжающиеся с XVIII века, так и не увенчались успехом.
Пока все выглядит просто и понятно – сплошная термодинамика геополитических систем. Прямо, бери готовые формулы и применяй... и все бы так, наверное, и было, если бы не пресловутая эволюция, которой не живется спокойно – все время нужно придумывать что-то новое, постоянно удивляя своей изобретательностью, на этот раз породив новую генерацию геополитических систем, по своим свойствам уже приближенную к простейшим организмам. Они принципиальным образом отличаются от предыдущей версии (подобной физическим средам) главным образом механикой внутренней организации.
Этот новый вид геополитических систем представляет собой очень отлаженную киберконструкцию. Высокая эффективность обеспечивается, с одной стороны, отсутствием жесткой кристаллической структуры, открывая широкие возможности индивидуальной самореализации, а с другой – упорядоченной интеграцией индивидуальных действий за счет развития невидимой паутины связующих нитей, охватывающих все системное пространство, доводя до каждого управляющие системные сигналы.
Да, все дело – в какой-то волшебной «гипнотической» силе этих уникальных сигналов, обеспечивающих безо всякого насилия на каком-то подсознательном уровне беспрекословное исполнение системных задач, по крайней мере, в критические для системы моменты. Правда, непонятно, что же выступает этим организующим началом и как происходит доведение управляющей информации?
Как известно, источником внутреннего саморегулирования социального поведения является коллективный разум – набор бессознательных программных алгоритмов – обычаев, ролевых стереотипов, ценностных приоритетов, моральных установок – грубо говоря, концентрированный накопленный опыт – уникальный культурный код – неотъемлемое свойство любой геополитической системы, обычно называемый менталитетом.
В условиях традиционного общества имеющийся незатейливый цивилизационный багаж, выраженный множеством обрядов и традиций, утилизируется крайне тщательно (как говорится, «до последней крошки») за счет особого, можно сказать – сакрального отношения к деталям. Отсутствие смыслов с лихвой компенсируется не критичностью восприятия вечных неизменных правил и беспрекословностью их соблюдения.
Броуновская система, безусловно, тоже предлагает свой ценностный набор – смесь различных житейских рекомендаций, норм общественной морали и личностных ориентиров, но состояние постоянной внутренней конкуренции не позволяет всерьез руководствоваться ничем другим, кроме рациональных частных интересов (ничего личного – только бизнес). В такой среде культурное самосознание и реальное поведение очень противоречиво сосуществуют в полном отрыве друг от друга, практически никогда не пересекаясь, как бы находясь в параллельных измерениях и таким удивительным образом мирно уживаясь в сознании людей. Печальный результат – системные зависания в критические моменты как следствие эгоизма, дистанцирования и взаимного недоверия.
Яркий пример – появление «деревенских валют» на фоне кризисных явлений в Еврозоне. Но если задаться вопросом – зачем этим малым поселениям потребовались собственные валюты? Явно – не для объявления политического суверенитета. Тогда для чего людям, знающим друг друга всю жизнь (а многие, вообще, являются родственниками), так остро потребовались денежные эквиваленты для простых хозяйственных взаимодействий? Что они не могут просто так помогать друг другу? Да, не могут. И это серьезная проблема. Ведь суровая правда состоит в том, что один сосед не может помочь другому, с которым сидит каждый вечер в баре, не имея стопроцентных гарантий последующей равноценной компенсации своих усилий. О какой коллективной синергии может, вообще, идти речь в такой системе отношений?
Важно, что эта системная болезнь в новом глобальном формате лечится самым решительным образом за счет обвязки всех структурных элементов невидимыми «проводками», связывающими воедино весь организм, обеспечивая синхронную отработку общих задач. Устройство такой социальной машины очень напоминает автоматизированную систему. Только субъектом управления вместо программы является все тот же коллективный разум (ментальность), отсутствие непосредственного проводного контакта заменено доступными информационными каналами, а сигнальную функцию двоичного кода выполняют смысловые шифры, воспринимаемые только носителями оригинального ментального кода на уровне коллективного бессознательного.
Такая четкая координация коллективных взаимодействий позволяет максимально использовать синергию накопленного опыта, многократно наращивая организационный потенциал, не угнетая при этом созидательные порывы системного развития. Смысл – в жесткой постановке задачи при полной свободе творчества в ее реализации. Описанные преимущества создают такой гигантский задел и перспективы дальнейшего расширения ареала геополитических объектов нового типа, что говорить о серьезной конкуренции со стороны отмирающих броуновских систем (а тем более традиционных реликтов) даже не приходится.
Конечно, для того чтобы новым гибко (но крепко) структурированным системам набрать необходимую мощь, необходимую для заполнения всего геополитического пространства, еще потребуется какое-то историческое время. Ведь все принципиально новое (сырое и недоработанное) всегда поначалу явно уступает старому проверенному временем. Но рано или поздно прогресс берет свое, наступает переломный момент и расстановка сил кардинально меняется.
Например, та яркая центростремительная ментальность, которая зародилась еще в Древнем Риме, но погибла вместе со своими носителями под жестокими ударами варваров, все же, успела оставить после себя благодатные ростки по всему имперскому ареалу. Пробиваясь сквозь хаос, они на протяжении всего исторического периода пытались развиваться в государствообразующие сетецентрические монолиты, но, как правило, затягивались обратно в броуновское болото, не имея достаточно сил для борьбы. Но саму наметившуюся тенденцию уже нельзя игнорировать, а стоит рассмотреть самым внимательным образом...
Особенности, закономерности и примеры развития сетецентрических форм геополитической среды, а также описание их удивительных свойств и механизмов внутренней регуляции с учетом склонности к мощным геополитическим трансформациям будут предложены вниманию уважаемого читателя в следующем выпуске...
14.02.2017 Человек или тенденция... определяет вектор исторического процесса?
Никогда не теряла своей остроты и становится еще более актуальной сегодня, извечная тема значения роли личности в истории. Эта мировоззренческая дихотомия известна под условным названием «спора Толстого и Достоевского», хотя в действительности эти два великих современника никогда не встречались, не были знакомы и даже не написали друг другу ни строчки. Но сама тема, правда, раскрытая с полярно противоположных позиций, проходит красной нитью в творчестве каждого из них.
Л.Н. Толстой, как известно, считал, что даже выдающимся личностям не дано решающим образом влиять на ход исторических событий, который управляется высшим сверхразумным началом – Божьим промыслом. Кроме религиозной предопределенности, эту позицию в равной степени можно ассоциировать с различными формами научного детерминизма, тоже отказывающими человеку вправе творить историю.
Прекрасная своим человекоцентризмом и возвышенным отношением к духовной стороне жизни позиция Ф.М. Достоевского, напротив, воспевает свободную личность, способную устанавливать равноправные отношения с историей. Но как ни странно, столь глубокая философская концепция в практической плоскости получила довольно неожиданное (конспирологическое) развитие, связывая все без исключения важные глобальные события с проявлением скрытой воли конкретных людей, наделенных фантастической финансовой властью.
Кто же, в конце концов, человек – «тварь дрожащая или право имеет»? И сегодня это вопрос совсем не выглядит праздным, так как общество стоит на пороге серьезных перемен, а тягостное ожидание лишь нагнетает обстановку, оставляя без ответа главный вопрос – а кто, собственно, их будет проводить? Одно очевидно точно – не современные элиты, сами тотально ангажированные, погрязшие в финансовой непрозрачности, кумовстве, круговой поруке. И в самом деле, как можно что-то менять, «сидя на игле» современной порочной системы?
Но кто же запустит долгожданный маховик изменений, если не элиты? Народ, уж точно, не имеет такой возможности. Получается, что – никто. И это похоже на правду. Ведь, если обратиться к теории самоорганизации, ответ звучит так же – никто... точнее, никто конкретно... не в состоянии самостоятельно по своей воле сдвинуть с места тяжелый, хорошо укрепленный геополитический фундамент. Несвоевременные горе-реформаторы всегда сильно рискуют. И такие случаи нередки в истории.
Да, для запуска глобальных трансформаций требуются серьезные исторические предпосылки, что, на первый взгляд, оставляет победу в споре за Л.Н. Толстым, воспринимавшим, например, Наполеона человеком недалеким, случайно подхваченным водоворотом великих событий и вынесенным ими на пьедестал истории, как на гребень какой-то бешенной, но при этом закономерной волны, вырвавшейся из чрева мощных «тектонических» разломов (впоследствии оригинально обоснованных Л.Н. Гумилевым в теории этногенеза).
Сложно спорить с могуществом общественных сил, способных сподвигнуть человека к активному действию вопреки его собственным убеждениям и наперекор внутренним мотивам, превращая его в «раба лампы». И это – не редкость. Яркий пример А.Н. Косыгина (выдающегося и талантливейшего хозяйственника) изначально во времена НЭПа – успешного кооператора, затем во время Великой Отечественной Войны возглавившего по заданию Сталина уникальную эвакуацию за Урал порядка полторы тысячи предприятий, а после смерти вождя с удовольствием вернувшегося к рыночной идее, но уже в форме хозрасчета. С этих позиций получается, что человек – просто винтик в системе. Его личное мнение и убеждения ни на что не влияют. Все определяется конъюнктурой и логикой событий.
Звучит убедительно... И можно было вполне согласиться, если бы не целый ряд исторических примеров безусловного проявления человеческой воли, определивших будущее на гигантских временных промежутках. Вспомнить хотя бы, как 26 сентября 1922г. В.И. Ленин неожиданно кардинально изменил уже практически согласованную со всеми унитарную (без права выхода из РСФСР) концепцию создаваемого союзного государства, навязав равноправное вхождение республик (с возможностью выхода), что привело к известным трагическим событиям через много лет после его смерти.
И таких примеров немало, хотя они могут показаться неочевидными для удаленного во времени наблюдателя, уже знающего последовательную целесообразность фактов, но отнюдь не для современников. Вряд ли наступление Гитлера в 1941г. воспринималось, как нам сейчас кажется, очевидным самоубийством. А вот наглые претензии военной кампании Лжедмитрия с его разношерстным казацко-шляхетским воинством на первом этапе вполне могли показаться шутовством. Но поразительным образом результат в обоих случаях оказался прямо противоположным, что, наверное, можно объяснять множеством причин, среди которых роль личности лидера (Годунова и Сталина) никак не умалить.
Но самое интересное даже не в этом – еще более неожиданным выглядит то, что при столь разных (можно сказать – полярных) сценариях, окончательный результат удивительным образом оказался тождественным – победа с последующей мощной трансформацией. Довоенный Союз – недееспособный замес из тихого протеста «врагов народа» и бурного революционного дилетантизма после победы получил мощный организующий ресурс в виде фронтовиков – неформального боевого братства, скрепленного кровью и страданиями войны, заряженного на сверхрезультат. Страна, лежавшая в руинах, была восстановлена в нереально сжатые сроки.
Московия по результатам Смутного Времени – принципиально новая держава – агрессивная, динамичная, страшно противоречивая и уже совсем не самодержавная, так как источником власти теперь стала аристократическая верхушка, не позволившая долго сидеть на троне более ни одному неугодному монарху. Но если с Союзом ситуация понятна – столицу отстояли – развернули врага и погнали обратно, то феномену Нижегородского Ополчения вообще сложно подобрать рациональное объяснение, когда спасение центральной власти приходит из периферийного подчиненного региона. Что могло заставить недавних данников рисковать жизнью, спасая уже погибшую метрополию?
Что-то подсказывает, что поиск простых объяснений для такого рода парадоксальных событий – пустая трата времени, так как здесь – налицо действие каких-то встроенных защитных алгоритмов. Признаки системного поведения возвращают к теории самоорганизации, процесс которой грубо можно описать общей схемой: глубокая неравновесность (в результате мощного внешнего воздействия) – бифуркация (ломка структурных связей и внутренняя конкуренция) – новое динамическое равновесие или гибель (вероятностный характер).
Если внимательно рассмотреть приведенный алгоритм, то становится очевидным, что сама модель самоорганизации все-таки предусматривает возможность влияния на конечный результат путем выбора одного из альтернативных сценариев будущего в точке бифуркации. В этот момент состояние системы настолько неустойчиво, что даже самое малое воздействие, не сопоставимое с масштабами событий может определить последующее их развитие (эффект бабочки). И это великолепно объясняет, как на практике реализуются великие проявления человеческого духа, столь дорогие сердцу Ф.М. Достоевского.
Но все ли системы в процессе системообразования ведут себя таким неопределенным (вероятностным) образом? Ведь широко известны примеры самоорганизации объектов разной природы (химическая реакция Белоусова-Жаботинского, гидродинамические вихри Тейлора, термодинамические ячейки Бенара, да и, вообще, любые фазовые переходы), когда результат известен заранее и даже подлежит формальному описанию.
На первый взгляд, может показаться странным, что один и тот же универсальный механизм самоорганизации, преобразуя различные диссипативные структуры, действует по двум принципиально разным сценариям. Результат одного из них детерминирован и условно обратим (за счет подведения/отведения энергии, как, например, в цикле Карно). Другой – вероятностный и необратимый (как мутагенез). Очевидно, что решение этой дилеммы кроется где-то в особенностях начального состояния системы.
Что отличает термодинамическую систему, состоящую их огромного количества молекул? В первую очередь – простота и однообразие связей между ними. По сути, речь идет о бесчисленном множестве идентичных взаимодействий. Так как их характер одинаков (то есть – все они взаимозаменяемы), то на огромных масштабах результат самоорганизации всегда один и тот же, так как все отклонения взаимно компенсируются, приводя итоговые значения к уровню математического ожидания. Приток энергии определяет степень неравновесности, а также значения параметров состояния системы, что обеспечивает единообразие и гарантированную повторяемость результатов эксперимента, а также условную обратимость (цикличность) этих процессов.
Сразу можно оговориться, что принципиальным отличием таких систем является изначально низкий уровень порядка, то есть – когда новая структура появляется как бы из хаоса. Это очень напоминает классическую либерально-экономическую модель, в которой хозяйствующие субъекты во взаимных отношениях руководствуются одним простым принципом – максимизации прибыли (роста доходов над расходами). Но если где-то прибывает, значит где-то должно убывать. Законы баланса неумолимы.
Другими словами, чтобы все были счастливы совокупную гигантскую разницу (следствие этого дисбаланса) необходимо компенсировать откуда-то извне. Такой системе требуется колоссальная внешняя подпитка. А если она особенно велика, то – просто взрывает традиционные экономические отношения, внезапно преображая систему новыми фонтанирующими формами, для которых придуман специальный термин «экономическое чудо» – эффект, очень напоминающий вышеперечисленные примеры самоорганизации в неживой природе. Постоянная потребность в подпитке приводит к исключительной зависимости от внешних факторов, заставляя постоянно искать новые источники и заводя в тупик экстенсивного роста.
Участники рынка всей своей бесчисленной массой мгновенно и статистически предсказуемо реагируют на любые изменения, пытаясь их монетизировать, что обеспечивает очень высокую чувствительность, выраженную в системе сдержек и противовесов (фондовые рынки – ярчайший тому пример). Любые односторонние перегибы тут же встречают сопротивление, запуская внутренние колебания в виде противостояния различных центров сил. Так, в Штатах, где приход к власти Трампа, безусловно, является системной реакцией на провал внешней политики предыдущей администрации, теперь – новый приоритет – «наведение порядка». Интересно будет посмотреть, что из этого получиться в системе с выраженным «броуновским» внутренним устройством, не предполагающим вообще никакого порядка.
Но если речь о создании нового порядка, то его просто так взять и создать невозможно. Он всегда возникает самопроизвольно при выполнении двух условий – глубокой неравновесности и мощной подпитки. Но можно ли их создать изнутри? Если задачу притока ресурсов Трамп решит без труда (дополнительно повысив предел внешнего долга), то со вторым условием будет сложнее, так как резкие действия очень быстро приведут к серьезному сопротивлению и недовольству. Даже на первый взгляд, безобидные популистские порывы Трампа, направленные на возвращение «блудного» производства чреваты ростом потребительских цен и последующим гневом населения, в очередной раз сталкивая политические качели в обратную сторону. Так работает знаменитая американская система сдержек и противовесов.
И это, к сожалению – то, что происходит сегодня со всей мировой экономикой, которая неумолимо погружается в пучину тяжелейшего кризиса, приближая час расплаты, который удавалось так долго оттягивать, пока существовали внешние источники ресурсов – сначала в форме колониального грабежа, а затем – либерально-рыночной экспансии, разложившей и затянувшей в воронку консюмеризма все человечество. Но выйдя на естественный пространственный предел, эта паразитическая система, не имея больше никакой внешней подпитки, начинает себя пожирать и быстро деградировать, сама превращаясь в строительный материал и пищевую базу для новых прогрессивных структур, которые самопроизвольно проросли в этой благодатной почве.
Да, эти незаметно возмужавшие и очень динамичные социально-экономические системы за свой масштаб получили название транснациональных корпораций. Они выкристаллизовались из рыночного хаоса и тем самым являют собой наиболее яркий и характерный пример самоорганизации в области социально-экономических отношений в чистом виде. Их внутренние связи уже отличаются завидным функциональным разнообразием, а для обеспечения слаженности появились многоуровневые управленческие сети.
Такая сложная деятельность уже более напоминает поведение полноценного организма. И когда под сильным конкурентным давлением вдруг возникает очередной кризис управления, нередко происходит полное переформатирование структурных связей и управленческих подходов. Мотивы очевидны – выжить, избежать банкротства или поглощения. Сложность и разнообразие связей не позволяют предвидеть, каким будет новый профиль отношений и их эффективность, так как это во многом зависит от воли людей, оказавшихся в этот момент у руля. Вероятность повторения одного и того сценария практически равна нулю, что обеспечивает необратимость и неопределенность результатов трансформации.
Корпорации – своего рода социально-экономические «организмы», являющие собой скачок в развитии общественных форм, подобный удивительному переходу природы к биологическому этапу своей эволюции. Новые признаки – наличие четкой функциональной дифференциации связей со сквозной всепроникающей системой управления ими (обеспечения согласованности всех без исключения взаимодействий). Возникая в такой системе, самоорганизация неизбежно формирует новый порядок, так как вероятность повторения структурного «узора» в условиях тотального разнообразия связей, как в калейдоскопе, близка к нулю. Предвидеть результат невозможно.
Особенность же рыночной системы, своего рода экономической «среды», наоборот – серое однообразие огромной массы малых участников рынка (гигантский базар). Пытаться здесь что-то изменить – все равно, что перемешивать какую-то однородную жидкость, по сути, просто переставляя идентичные молекулы. Совокупные свойства не меняются. Но если поменять местами два хромосома живой клетки, то появится принципиально новое неповторимое существо.
Но неужели корпорации заменят собой все – государство, родину, главные и важные общественные смыслы? Да, такая теория существует и имеет право на жизнь. Но насколько она убедительна? Ведь у бизнес-структур есть один серьезный недостаток – они функционируют в довольно узком (чисто экономическом) поле и, соответственно, способны обеспечивать только круг жизненных потребностей, ограниченный вопросами экономической безопасности, по крайне мере пока...
Но ведь существует еще огромная масса проблем – от здоровья и образования, до непосредственной (физической) защиты. А что делать с теми, кто окажется за бортом корпоративного золотого дождя? Похоже, без государственного функционала все равно не обойтись. А это значит, что аналогичные эволюционные процессы неизбежно должны запуститься и в геополитическом пространстве (а, возможно, уже происходят). По крайней мере, признаки неожиданных трансформаций и необъяснимого коллективного поведения наблюдаются уже давно по всей территории Европы. Это – и Ренессанс, и Реформация, и Промышленная Революция, и, конечно, Великая Французская Революция... Но все эти вспышки уже давно угасли, оставив после себя лишь яркие воспоминания и однородную серую массу обмельчавших потомком – типичных социальных молекул.
Но все же сохранился, по крайне мере, один огонек нового системообразования, где толчки самоорганизации не затихли, а лишь набирают обороты, с завидной регулярностью приводя в шок все «цивилизованное человечество» своими неожиданными формами. И эти удивительные метаморфозы происходят в текущем историческом периоде – прямо на глазах у современников: Российская Империя – Советский Союз – либеральная Россия – что дальше?
Да, все это говорит о мощном прогрессивном потенциале, скрытом в границах Русского Мира, возможно – единственного выжившего на геополитическом поле плодоносного колоска, зерна которого опутаны сеткой невидимых метафизических связей. Конечно, живя своей обычной жизнью, люди их просто не замечают, но, только услышав набат, встают стеной за свои идеалы, подобно боевым муравьям, действуя слаженно, четко и совершенно не задумываясь о последствиях, отрабатывая встроенные системные алгоритмы, впитанные с молоком матери. Так было всегда – и в Смутное Время, и в Великую Отечественную, и даже сегодня, когда пылающий Донбасс взмолил о помощи. И все повторилось, хотя никто и не ожидал.
Но это только начало пути, так как старые организационные формы, полностью вписываясь в модель исторической предопределенности Л.Н. Толстого, быстро увядают, оставляя после себя вакуум, который неизбежно должен заполняться какими-то новыми перспективными общественными конструкциями. Очень похоже, что это переформатирование будет происходить с опорой именно на духовные силы человека, реализуя замысел великого Ф.М. Достоевского, так как в механику новой глобальной трансформационной модели встроена самая продвинутая и уникальная субстанция из всех известных на сегодняшний день – человеческий разум. И это, безусловно, должно крайне положительно сказаться на динамике и качестве планетарного прогресса.
Оригинальный взгляд на геополитическое пространство (с высоты птичьего полета), открывающий новую глобальную реальность как среду обитания загадочных геополитических субстанций – жителей этого особого мира гигантских систем с их особенностями, жизненными алгоритмами и функциональными установками будет предложен вниманию уважаемого читателя в следующем выпуске...
31.01.2017 Самоорганизация в основе глобальных трансформаций. Парадокс адаптации систем
Не секрет, что массовое преклонение перед Западом как общественное течение зародилось не вчера и имеет глубокие исторические корни. По сей день считается, что либерально-рыночная модель – единственно верная с точки зрения перспектив развития научно-технического прогресса, даже не смотря на очевидную внутреннюю убогость. Духовное оскудение этого общества – неизбежное следствие непрерывной эксплуатации самых примитивных человеческих качеств – эгоизма, алчности и беспринципности. Без всякого стеснения эти «достижения гуманизма» выставляются напоказ, являясь предметом гордости, и навязываются остальным, на том основании, что они и есть – источник мирового прогресса.
Ведь, именно в этой цивилизационной исключительности, собственно, и состоит основной посыл и «глубинный» смысл идеи Европоцентризма, в которой Русскому Миру отводится роль варварской третьесортной периферии. И с этой грубой логикой сложно спорить. В самом деле, общество, способное развиваться быстрее других априори становится технологически мощнее и по праву сильного получает особые права при распределении мировых богатств. На этом собственно строилась вся колониальная (а затем – и постколониальная) политика Запада по отношению к остальному миру.
Но принципиальное заблуждение этой идеи – в аберрационной субъективности и поверхностности суждений, не учитывающих недавнее собственное варварское прошлое нынешних мировых лидеров. Нельзя, конечно, умалять значимости мощного технологического бума, грянувшего, словно гром среди ясного неба, в результате промышленной революции в Западной Европе и захлестнувшего как цунами все аспекты человеческого бытия, но это – лишь звено в длинной цепи событий. Ведь, что такое несколько столетий в масштабе глобальной цивилизации? Миг. Непростительная ошибка – делать такие кардинальные выводы на основе спорадических локальных всплесков активности, динамика которой явно падает, видимо, не имея уже достаточной подпитки, чтобы поддерживать первоначальные темпы.
Интересно, что слово «прогресс» дословно переводится с латыни как движение вперед, явно предполагая какую-то направленность развития. В самом общем понимании это – переход от простого к сложному. Другими словами, речь идет о закономерной изменчивости форм в определенном направлении (снижения энтропии), то есть в полном противоречии Второму Началу Термодинамики.
На первый взгляд может показаться несколько вызывающим, что какие-то процессы протекают в нарушения главного вселенского закона. Но происходит это настолько регулярно и настойчиво, что эта тенденция уже обратила на себя внимание, получив название Закона необратимости эволюции (большие системы эволюционируют только в одном направлении – от простого к сложному).
Попытки объяснить этот парадокс в терминах классического естествознания, как правило, наталкиваются на определенные трудности, связанные с отсутствием подходящего модельного описания. Но успехи теории самоорганизации, бурно развивающейся последние десятилетия, позволили подойти вплотную к разгадке этого удивительного парадокса.
Дело в том, что рассматривать феномен развития (снижения энтропии) как комплекс каких-то внутренних процессов не совсем правильно. Как известно, в реальном мире все системы являются открытым, то есть – находятся в постоянном взаимодействии с другими системами, которое, как правило, имеет характер конкуренции по причине ограниченности жизненно необходимых ресурсов. Поэтому, правильнее феномен направленной изменчивости как закономерного явления рассматривать как последовательную цепь трансформаций («мутаций»). Эти перерождения сопровождаются приобретением качественно новых свойств.
Дискретная модель самоорганизации, описывающая цепочку всплесков нового системообразования, снимает пресловутое противоречие со Вторым Началом Термодинамики, так как каждый последующий скачок развития, по сути, представляет собой рождение новой системы с уникальным набором параметров (включая основной показатель состояния системы – энтропию).
При этом, главное отличие самоорганизации от предмета классического знания является вероятностный характер ее результатов. Другими словами, невозможно заведомо знать, чем завершится процесс самопроизвольного системообразования, что не мешает рассчитать вероятности различных альтернативных сценариев. Важно, что неопределенность результатов в данном случае ни в коем случае не является следствием нехватки информации об объекте, а в ее основу заложена сама стохастическая природа этого феномена.
Для того чтобы понять, что же вдруг ни с того, ни с сего заставляет систему трансформироваться в новые неповторимые формы, необходимо вернуться к теоретическим азам – понятию равновесия. Не нужно никого убеждать в том, что реальный мир всегда динамичен, даже если с виду ничего не меняется, так как во всех процессах незримо присутствует время. Исходя из этого понимания, построена (И. Пригожиным) модель реальных открытых неравновесных систем или так называемых диссипативных структур.
Находясь в состоянии динамического равновесия (баланса всех внутренних и внешних процессов) реальная система самопроизвольно выбирает наиболее экономичный режим жизнедеятельности (Теорема о минимуме производства энтропии И. Пригожина) с наименьшим уровнем диссипации (рассеяния) ресурсов, которые непрерывным потоком поступают «топку» системообразования, являясь необходимым условием его поддержания, так как компенсируют неизбежную диссипативную составляющую. В такой гармонии система может пребывать бесконечно долго, пока поддерживается необходимая подпитка.
Но все меняется, когда по каким-то причинам (как правило, при мощным внешнем воздействии) система выводится из этого унылого однообразия в состояние, сильно удаленное от точки равновесия, в котором уже невозможно просто воспроизводить привычные внутренние циклы, поддерживая обычный способ жизнедеятельности, так как это уже становится равносильно гибели. Такое состояние получило название критического или точки бифуркации, когда запускаются механизмы демонтажа прежних структурных связей, перераспределение ресурсонесущих потоков и запутывание внутрисистемной дифференциации.
Система оказывается перед суровым выбором – либо погибнуть, либо меняться самым кардинальным образом. То, что происходит далее, наилучшим образом описано с помощью модели конкуренции (селекции) мод (волн) в лазере, обусловленной различием времени жизни различных фотонов в резонаторе. В течение времени формирования светового импульса в условиях глубокой неравновесности моды, которые имеют более высокое усиление (или меньшие потери), возрастают по амплитуде быстрее, чем остальные, постепенно угасающие.
Характерно, что различие по амплитудам между модами становится тем больше, чем больше число полных проходов в резонаторе, так как транзакционные диссипативные издержки нарастают неравномерно, давая все больше преимуществ модам, обладающими наименьшими потерями. Другими словами, критерием конкурентоспособности выступает функциональная эффективность – способность минимизировать диссипативные потери, то есть – аналогичная пониманию величины порядка в структурной организации объекта.
Эти новые гегемоны, носители нового (более высокого) порядка постепенно захватывают все доступное пространство, обеспечивая системе принципиально новые качества, абсолютно необходимые в ситуации кризиса, когда потенциал приспособления уже давно исчерпан. Если этого достаточно, чтобы ответить на внешние вызовы, то система переходит в состояние нового динамического равновесия, если нет – то неизбежно погибает и цепь трансформаций («мутаций») пресекается. Этот принцип внутренней конкуренции обеспечивает максимальную вероятность повышения порядка (снижения энтропии) системы в результате самоорганизации.
Таким образом, принцип отбора (неизбежное следствие ограниченности материальных ресурсов) является универсальным инструментом эволюции. Из внешней среды он обеспечивает нагнетание кризисных напряжений, а на внутрисистемном уровне – выступает своего рода обратным клапаном прогресса, который не допускает разворота процессов развития в противоположную сторону, не исключая, конечно, отдельные локальные случаи деградации, которые, как правило, являются тупиковыми.
Характерный (хоть и банальный) пример – биологическая эволюция или изменчивость генетических признаков живых организмов посредством мутагенеза, когда некоторая непредсказуемость результата сохраняется лишь на индивидуальном уровне, а в целом в эволюции видов наблюдаются очень заметные направленные тенденции (подмеченные Дарвином), регулируемые принципом естественного отбора.
По аналогии можно предположить, что вектор научно-технического прогресса тоже предопределен неизбежностью глобальных столкновений в результате постоянного усиления международной напряженности, перенаселения и катастрофической нехватки мировых ресурсов. А вот его локальная динамика зависит от того, насколько те или иные глобальные игроки склонны к структурной изменчивости и кардинальному обновлению, к сожалению, предполагающему погружение в глубокий кризис и прохождение сквозь горнило самоорганизации.
Продолжая данную логику, стоит задаться вопросом – какое системное свойство повышает вероятность возникновения кризиса (точки бифуркации)? Ответ, на первый взгляд, не совсем очевиден. Ведь, как принято говорить, все зависит от обстоятельств. Но все же, если гипотетически допустить идентичность внешних факторов, должны же быть какие-то внутренние качества, которые будут повышать вероятность возникновения кризиса, а значит – и усиливать склонность к трансформации?
Да, и этим критическим параметром является чувствительность системы, понимаемая, конечно, не в смысле банальной способности улавливать и воспринимать какие-то изменения во внешней среде, а как невозможность их переносить (терпеть) – своего рода, болевой порог. Чем раньше объект начинает реагировать на внешние угрозы, тем больше остается времени, чтобы приспособиться к новым обстоятельствам, например, избежать опасности. Низкий уровень чувствительности (или высокий болевой порог) задерживает реакцию на интенсивное воздействие, что приводит к появлению высоких напряжений (глубокой неравновесности) – триггеру самоорганизации.
Получается, что чувствительность является помехой изменчивости? Звучит, мягко говоря, непривычно. Ведь, общеизвестно, что чувствительность обеспечивает высокие адаптивные свойства, то есть – ту же самую изменчивость. Но, дело в том, что – не ту же. Здесь необходимо четко разделять адаптивность в рамках существующих системных свойств (своего рода, встроенный приспособленческий механизм, жизненную гибкость) и трансформационную изменчивость, предполагающую приобретение принципиально новых качеств.
В конце концов, это логично – любое, даже самое неоспоримое благо имеет оборотную сторону. Если организм от рождения наделен значительными адаптивными способностями, позволяющими легко подстраиваться под внешнюю конъюнктуру, то у него отсутствуют какие-либо стимулы приобретать новые качества (то есть трансформироваться).
Описанный парадокс можно легко продемонстрировать, сравнив, например, двух бизнес-конкурентов. Первый – обладает уникальным талантом выходить из различных затруднительных ситуаций (покупает подержанные запчасти, сам ремонтирует и обслуживает оборудование), что позволяет избегать значительных инвестиций и уверенно вести бизнес, при том, что станки уже давно превратились в груду металлолома. Не обладая такой же смекалкой, его конкурент вынужден постоянно обращаться за сервисом на сторону, отдавая все большую часть своих доходов по мере износа техники. В итоге, не выдержав, он продает все по остаточной стоимости, берет кредит и покупает новые станки, уже обладающее принципиально новыми характеристиками, позволяющими сократить персонал, снизить потребление энергии и затраты на обслуживание (пока оно новое). Если повезет быстро выплатить кредит, то он приобретает очевидное рыночное преимущество, если нет – велика вероятность банкротства.
Но речь, конечно, не о судьбе этого предпринимателя, а о двух принципиально разных стратегиях – приспособлении и трансформации. Важно, что адаптивный стиль поведения, не смотря на свою живучесть, мало интересен для эволюции, а вот второй – менее гибкий, наоборот, обладает повышенной склонностью к скачкообразному развитию, то есть прогрессивным потенциалом системообразования.
Причем, низкая адаптивность, отнюдь не всегда означает отсутствие самой способности, как таковой. Объект, например, может просто не иметь такого желания и не только по причине глупой лености или жизненного безразличия, а из принципа, протестуя или, наконец, следуя какой-то иной внутренней мотивации – сохраняя в себе что-то важное, ценное, что может быть проявлением грубого упрямства, равно как и благородного упорства или героической стойкости. Ведь смелость тоже в каком-то смысле безрассудна, с чисто рациональных позиций являясь проявлением глупости. Всегда же можно спрятаться, отсидеться, выжить, а потом как-то приспосабливаться к новым реалиям.
Просматривается интересная положительная корреляция, совсем не очевидная на первый взгляд, между болевым порогом (неким предельно терпимым уровнем внешнего воздействия) и прогрессивным потенциалом системы, что навевает исторические образы тяжелейших испытаний, выпавших на долю разных народов, среди которых, наибольшей выносливостью и стойкостью всегда отличался Русский Мир, что признавали даже самые непримиримые враги.
Да, сложно представить народ, более терпеливый и неприхотливый. И даже сегодня, в век всеобщего потребления, по статистике аналитиков, уровень жалоб в сфере продаж в России составляет примерно 1 на 800 инцидентов, в то время как на Западе – 1 на 90, то есть в 10 раз больше, что, конечно, можно было бы, как всегда, списать на недостаточное развитие потребительской культуры, если бы не одно «но».
Никому более не удавалось выдерживать такие суровые испытания, сохраняя суверенитет и, всегда, в итоге, побеждая. И эти, безусловно, системные качества являются следствием каких-то уникальных ментальных особенностей, позволяющих сохранять привычное спокойствие духа, не поддаваясь панике, а только укрепляя волю в тяжелейшие времена.
Русский Дух еще жив, хотя и дремлет в безмятежном спокойствии, когда грозные тучи уже собираются над головой. Но стоит ему проснуться под тяжелыми вражескими ударами, тут же снова произойдет синергетическая сборка – удивительное сплочение, многократно умножающее народную мощь, уже не раз проявлявшееся в неравном противостоянии в разные исторические периоды (от Наполеона, до Холодной Войны XX века).
Эти мощные всплески и волевые подъемы, безусловно, организационной нелинейной природы (синергия прогрессивного потенциала), с завидной регулярностью наблюдаются, как ни странно, не в хваленых развитых странах, а, наоборот – со стороны «отсталой лапотной» России, что выглядит странно и необъяснимо. Но таким же неуклюжим и смешным, наверное, казался современникам первый автомобиль, который ни в какое сравнение не входил с возможностями лошади. Вряд ли они могли даже представить его реальный потенциал.
Доживая свой век, идеи Европоцентризма освобождают пространство для новых перспективных геополитических конструкций, и это уже становиться очевидным для многих. Пальма первенства в цивилизационном движении неизбежно должна перейти в руки Русского Мира, обладающего мощным прорывным потенциалом и необходимой стойкостью для победы в грядущем жестком глобальном противостоянии в преддверии какой-то очень важной цивилизационной трансформации, призванной в очередной раз подарить человечеству какие-то новые цивилизационные формы.
Роль самоорганизации в геополитическом системообразовании, ее принципы, типы, структура в контексте влияния роли личности на ход истории и характер событий как основополагающей философской дихотомии (спора Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского), будут предложены вниманию уважаемого читателя в следующем выпуске...
16.01.2017 Научный подход против либерального мифотворчества. Путь к возрождению Русского Мира
Социально-экономическое знание является, наверное, одним из самых мифологизированных после академической истории. И причины очевидны. Крайняя политизация этих направлений приводит к тому, что у властей постоянно возникают соблазны подправить что-нибудь в угоду сиюминутным интересам. Ни для кого не секрет, что амбициозные политические режимы, не задумываясь, идут на самые разные сомнительные уловки и фальсификации для того, чтобы добиваться каких-то своих практических целей. И это – сегодня в порядке вещей.
Накапливаясь, эти искажения перерастают в канонические формы общепринятых заблуждений, превращаясь в итоге в ложную мифологию, крайне опасную ересь – благодатную почву для манипуляций общественным сознанием. Развенчание этих мифов является необходимым условием преодоления идеологических барьеров, выстроенных на пути цивилизационного движения. Скептики возразят, ссылаясь на крайнюю размытость в современном понимании абсолютных истин и неоднозначность современных идеологических течений, разобраться в которых уже, наверное, не представляется возможным, так как просто не на что опереться. У каждого, как говорится, своя правда.
Но, в действительности, это – не так, что становится очевидным, если рассматривать происходящие глобальные процессы с позиции теории организации, в той ее части, которая выявляет общие (то есть – монические, в терминологии А.А. Богданова) закономерности поведения и развития совершенно различных по своему составу систем.
Безусловно, наибольшее число вопросов последнее время возникает по поводу идеологического постулата (возведенного уже на уровень аксиомы) о том, что либеральная экономическая модель – самая прогрессивная из всех на сегодняшний день существующих. Аргумент – текущие успехи Запада и высокий уровень жизни в странах с развитой экономикой либерального типа.
Но ошибка такого суждения в том, что оно поверхностно, так как построено на рассмотрении ситуации в статике – с позиции сегодняшнего дня. А существуют ли иное более универсальное понимание прогрессивности? Да, и оно связано со степенью порядка в контексте постоянного усложнения форм организации материи, что, как раз, очень пересекается с вышеупомянутыми моническими подходами А.А. Богданова.
Другими словами, если существуют аналогичные процессы, не подвергнутые таким же колоссальным ретроспективным искажениям восприятия, то такой косвенный анализ вполне может вывести на какие-то общеприменимые закономерности. Это значит, что если существует не политизированное «чистое» знание об общественном движении и, при этом, очень органически близкое по своей сути, то задача уже не выглядит совсем уж тупиковой. И самое интересное, что появилось целое научное направление, изучающее изменчивость организационных форм на основе исследования бизнес-структур. Это – научный менеджмент – дисциплина в достаточной степени уже проникшая в глубинную сущность социально-экономических процессов.
Исторически появление новых экономических форм современного типа в виде частного предпринимательства явилось следствием промышленной революции в Западной Европе. Безусловное отличие новых владельцев коммерческих мануфактур от их древних предшественников – представителей торгового и ростовщического сословий было принципиальным. Новые социально-экономические формы, базируясь на той же индивидуально-частнической платформе, отличались выраженной склонностью к созидательной деятельности, воплощая с целью личного обогащения самые продвинутые и прогрессивные человеческие изобретения своего времени.
Важно отметить, что начавшись как какое-то хаотичное безумное бурление огромного количества алчущих искателей легкой наживы (броуновское движение в чистом виде), уже к началу XX века, это варево выбродило, отстоялось и превратилось в целую гамму удивительных самоуправляемых организационных структур – крупных частных промышленных корпораций. Появились искусные практики (Г. Форд) и научные теоретики (Ф. Тейлор) в области корпоративного управления.
Принципы научного менеджмента первоначально сводились к набору простых административных практик, очень напоминающих армейский устав (единоначалие, подчинение, обязанности, полномочия, трудовая дисциплина). В такой иерархической структуре приветствовался выраженный авторитарный стиль управления. По сути, она представляла собой простой механизм, состоящий из последовательно соединенных рычажков (исполнителей).
Результаты II Мировой Войны и крах колониального мира предоставили корпорациям беспрецедентные шансы безграничного расширения рыночного пространства, а значит – и экстенсивного роста. Разбухание и превращение в гигантские транснациональные корпорации, распоряжающихся средствами, сопоставимыми с бюджетами крупных государств, привело к образованию коммерческих структур таких масштабов, что многоуровневые рычажные механизмы оказались просто не пригодны.
В условиях кризиса властной вертикали происходил активный поиск и быстрая самопроизвольная трансформация управленческой вертикали в сложные матричные формы. На смену механистичному управлению пришел новый способ организационных взаимодействий – на базе мощного генератора корпоративной культуры – информационного поля в виде бесчисленных политик и процедур с опорой на какую-нибудь декларируемую высокоморальную и общественно полезную платформу (так называемые корпоративные ценности).
Современные практики управления более не предполагают обязательного непосредственного контакта, так как задача решается через наведение мощного корпоративного (а по сути, идеологического) поля, призванного «заряжать» персонал (напоминающий в данной схеме элементарные частицы) с помощью всевозможных манипулятивных методик («промывки мозгов»). Так создается необходимый порядок. Классический управленческий цикл прямой и обратной связи, безусловно, сохранился, но перешел на более высокий иерархический уровень, так как объектом корпоративного управления теперь выступает не индивид, а их объединение (команда).
Таким образом, отказ от персональной ответственности в пользу коллективистского мышления на уровне бизнес-команды с передачей последующей координации на откуп внутренней самоорганизации ознаменовал переход бизнес-структур от авторитарного механистичного менеджмента к тоталитарным институциональным методам управления.
В сухом остатке выявилась интересная закономерность – цепочка самопроизвольных превращений – броуновское движение – механистичная структура (наподобие кристаллической решетки) – корпоративное поле (напоминающее электромагнитные явления). И эта наблюдаемая последовательность переходов от одних организационных форм к другим явно отражает какую-то закономерность, так как полностью соответствует закону необратимости эволюции Л. Долло (большие системы эволюционируют только в одном направлении – от простого к сложному).
Вероятно, у пытливого читателя возникнет резонный вопрос – откуда такая уверенность в простоте или сложности тех или иных экономических форм? За ответом опять же стоит обратиться к теории организации, так как понятия сложности и простоты являются базой данного учения и определяются степенью порядка системы, мерой которого (а точнее – беспорядка), как известно, является энтропия. Это – в свою очередь, функция состояния, отражающая диссипативные свойства материи в терминах Второго Начала Термодинамики (закон возрастания энтропии), то есть – склонности к бесполезному рассеянию, превращению более организованных ее форм в менее организованные аналоги.
Яркий пример из техники – разные типы двигателей, представляющих собой устройства по преобразованию уже достаточно организованной химически связанной энергии в еще более высокую форму – механическую работу с превращением какой-то ее части в самое беспорядочное состояние – тепло. Очевидно, что тот из них имеет более высокую степень порядка (низкую энтропию), КПД которого выше, так как меньше доля бесполезного расхода энергии на компенсацию потерь.
Исходя из этого, возникает однозначное понимание повышения степени порядка (уровня сложности) как функции снижения рассеяния какой-то полезной субстанции, например, энергии, что возможно только за счет сокращения транзакционных издержек процесса – производимых действий, которые не вносят непосредственного вклада в окончательную ценность сами по себе. Причем, это могут быть даже совершенно объективные ограничения – отсутствие локальных материалов с нужными свойствами или необходимых технологий, но с точки зрения конечного результата это не критично, так как важны конкретные выходные характеристики, например, КПД и стоимость двигателя.
Получается, что чем меньше этих самых транзакционных издержек, то есть чем меньше диссипативных потерь (бесполезного рассеяния), тем ниже энтропия и, соответственно, выше степень порядка системы. Устранение транзакционных издержек возможно или путем снижения масштаба системы (что ограничивает возможности), или за счет проявления свойств дальнодействия – способности элементов системы упорядоченно взаимодействовать в масштабах, существенно превышающих собственный размер.
Для иллюстрации можно сравнить бытовавший в древности способ передачи сообщения о нападении посредством последовательного поджигания костров по всей длине засечной линии с современными возможностями мгновенной передачи информации на любые расстояния, что показывает, насколько в принципе вырос уровень организации человеческого общества.
Становится очевидным, что именно бурное развитие средств коммуникации послужило мощным толчком (а возможно, наоборот, было вызвано сильной потребностью) к последнему превращению национальных корпораций в международных монстров, которыми они сейчас являются. Именно рост свойств дальнодействия прослеживаемый в цепочке последовательных трансформаций бизнес-структур, очевидно, является важнейшим показателем уровня порядка системы.
И это совершенно логично, исходя из понимания сущности феномена частного предпринимательства, безусловным критерием успеха которого является абсолютный размер прибыли. Иначе – степень организованности бизнес структуры тем выше, чем большую прибыль она способна генерировать. В том числе и поэтому (с целью максимизации прибыли) происходит постоянное разрастание (слияния/поглощения) транснациональных корпораций.
По всей видимости, выявленная закономерность развития организационных структур универсальна, так как она обнаружена в процессах, протекавших в максимально либерализованных экономических условиях, то есть практически свободных от каких-либо ограничений и помех. Но, если это так, то полученные результаты в равной степени применимы и к любым аналогичным процессам, в том числе – связанным с изменчивостью глобальных общественно-политических образований.
Парадоксальность данного тезиса заключается в том, что ставится под сомнение незыблемость самой идеи превосходства хваленой либерально-рыночной модели, в фундаментальную основу которой заложены принципы фрагментарного разнообразия и конкурентной борьбы, совершенно необходимые для работы огромного количества всевозможных механизмов сдержек и противовесов. Здесь учет конкретного интереса требует непосредственного участия в процессах подготовки и принятия решений. Вся система управления – запутанный клубок из бесконечного количества транзакционных издержек – усилий огромного количества лоббистов на всех уровнях, представляющих бесчисленное множество разнонаправленных интересов, в итоге уравновешивающих друг друга.
Но это же – пресловутое броуновское движение – низшая организационная форма. Да, но именно она навязывается сегодня как идеал и панацея от всех проблем. Получается, что даже Советская административная система имела более высокий уровень порядка и, получается, что была уничтожена, чтобы на ее костях появилась примитивная, можно сказать, архаичная общественная структура. Но это же – прямая деградация, грубое нарушение закона необратимости и, безусловно, очередное насилие над многострадальным Русским Миром.
Признаки деградации проявляются во всем – общественной жизни, массовом стяжательстве, падении нравов, развале института семьи, отношению к труду и, что самое страшное – выхолащивании Русского образа мысли (в частности инженерной) через грубое уничтожение системы образования и науки.
Что же могло послужить причиной развития именно этого, мягко говоря, неудачного сценария? Возможно, в глубине души горе-реформаторы были людьми честными, но не далекими, полагая, что упрощение системы управления приведет к оптимизации экономических процессов и росту эффективности народного хозяйства. Но, погрузив общественные структуры в хаос, понизив тем самым уровень порядка системы, получили обратный эффект – тотальную деградацию всех институтов. Численность чиновничьего аппарата, например, с Советских времен выросла на 20% (с 80 до 100 чиновников на 10 тысяч человек). Но, возможно, эти разрушительные действия имели преднамеренный и плановый характер.
Но все равно остается вопрос – как, вообще, такое могло произойти, чтобы полноценная общественная система вдруг так сильно пала, неважно самопроизвольно ли или под действием внешней диверсии, опустившись на низовой организационный уровень? И ответ существует.
Виною всему – кривая ценностная парадигма, построенная на базе примитивного материализма, которая просто не могла не трансформироваться в потребительскую идеологию, естественно не способствующую интеллектуально-духовному росту, а наоборот, развивающую самые низменные и меркантильные качества. Воинствующий материализм оказался непреодолимым барьером на пути дальнейшего цивилизационного движения, не позволив перейти на качественно новый уровень, отбросив Русский Мир далеко назад в своем развитии.
Но возникает еще один резонный вопрос – почему, ступив, на ложный путь система не погибла, как исчезали с политической карты многие государственные образования, подвергаясь грубым разделам соседей. Можно допустить, что это – чистая случайность. А если нет..., если это – Божье провидение в виде наказания, еще допускающее исправление? И это вряд ли сможет поставить под сомнение тот, кто наблюдал вакханалию 90-х, когда ситуация выглядела уже летально предрешенной. Получается, что текущее, хоть и жалкое, но все-таки существование – не что иное, как шанс на чудесное спасение, подарок судьбы, путь исправления.
Другими словами, скорейшее возвращение в лоно родных и понятных идеалов общественной полезности через отказ от чуждой алчной суеты, эгоистичного паразитического потребительства, искусственной взаимной враждебности и полное институциональное обновление является сегодня наиболее приоритетной и первоочередной задачей для полноценного становления Русского Мира. И в этой связи еще предстоит немалая созидательная работа.
Причины рождения особого духа мессианства, определившего уникальные ментальные черты Русского Мира, запускающего на своем пути беспрецедентные по своему историческому значению мощнейшие общественные трансформации, еще больше выгибая экспоненциальную кривую цивилизационного движения, будут предложены вниманию уважаемого читателя в следующем выпуске...
27.12.2016 Наукоемкая экономика будущего. Дорогу новым Королевым!
При том, что про инновации сегодня не говорит только ленивый, они, по мнению многочисленных политиканов и популистов – еще и панацея от всех экономических болезней. Эта «священная корова» современной цивилизации воспринимается как своего рода алтарь прогрессивной идеологии, требующий поклонения и «массовых жертвоприношений» (в смысле колоссальных экономических ресурсов). И на это, безусловно, имеются веские причины, в которых, безусловно, было бы неплохо разобраться.
Ведь, само слово «инновация» переводится просто как новшество. Нельзя же преклоняться перед любой новинкой, то есть нужно определиться – что именно следует отнести в эту самую «сакральную» категорию. Логично было бы предположить – только то, что очень срочно и жизненно необходимо, А с тем, что может подождать явно не следует излишне торопиться. Но где проходит эта тонкая грань? Сразу и не ответишь (без понимания сложившейся глобальной конъюнктуры).
Исходя из контекста, напрашивается очень простая, но функциональная классификация – по критерию исторической значимости (в разрезе цивилизационного развития), то есть, исходя из влияния на геополитические процессы, из которых, собственно, состоит история. Очевидно, что важные эпохальные трансформации, своего рода, мейнстрим, должны включать кардинальные инновационные направления, определяющие будущее планеты (динамику и вектор научно-технического прогресса, численность и состав, населения и т.д.). Критерий научной новизны, кричащий здесь в каждом слове, определяет и основной недостаток этого подхода – беспрецедентные инвестиции в НИОКР.
Вторая категория – приятные, в меру оригинальные, но очень удобные и полезные не только в повседневной жизни, но и в работе изменения, направленные на создание комфорта, повышение эргономичности и эстетики бытия, которые грубо можно назвать малыми улучшениями. Они, безусловно, облегчают жизнь и повышают производительность труда, тем самым, конечно, оказывая определенное влияние на глобальные процессы накопительным итогом, но это происходит очень медленно, когда все эти мелкие шажки выстраиваются в длинные последовательные цепочки и, в конце концов, все-таки создают совокупный эффект, смещая технологический баланс.
Это – как правило, простые, но оригинальные идеи (где-то на уровне банальной смекалки), позволяющие незначительно, но функционально и ярко улучшить какое-то качество – главный источник предпринимательской деятельности (стартапов), когда, немного видоизменив конструкцию (не касаясь сути) получаешь существенное рыночное преимущество, но на очень непродолжительный период. Главный недостаток – даже не низкие темпы реальной изменчивости, а ограниченность рамками установившегося технологического уклада, преодолеть которые можно только с помощью трансформационных изменений.
Ну, уже в общих чертах понятно, о чем идет речь. К мейнстриму сразу можно отнести, например, космос, а к мелким улучшениям – новые линейки фирменной одежды. Да, здесь все просто и очевидно. Но ситуация становиться не такой однозначной, если сравнить, паритетные по объему годового оборота направления – консервативную энергетику и бурно развивающийся рынок информационных технологий (примерно по три триллиона долларов США в год), так как не совсем понятно, что здесь является мейнстримом. Обычно в своих предпочтениях обыватели склонны превозносить прогрессивные ИТ-технологии. Но насколько это справедливо с точки зрения критерия влияния на будущее планеты?
Если, конечно, не рассматривать перспективы создания искусственного разума, которые выглядят весьма туманными и маловероятными, то всю ИТ-индустрию придется, исходя из контекста, отнести в категорию мелких улучшений, так как кроме повышения качества жизни и комфорта, никаких серьезных цивилизационных сдвигов в этом секторе ожидать не приходится, в отличие от энергетики (да и любого другого направления, связанного с ресурсообеспечением). В самом деле, гаджетами от голода и холода не спасешься. Программные продукты никак не помогут ответить на глобальные катастрофические вызовы, если они вдруг возникнут.
Но почему эти мрачные прогнозы должны оправдаться? Откуда стоит ждать роковых ударов и страшных испытаний? Ведь, пока с виду все выглядит очень даже благополучно. Растет достаток, продолжительность жизни и... численность населения – невиданными доселе, просто невероятными темпами – по какому-то бешенному экспоненциальному закону. Темпы прироста антропологической массы достигли такого уровня, что уже никакой научно-технический прогресс просто не в состоянии их покрывать.
Да, а ко всему еще добавились климатические изменения необъяснимой природы, как будто специально нацеленные на обезвоживание наиболее густонаселенных регионов. Одни считают, что это – результат хозяйственной деятельности человека, другие, что – новый климатический цикл. Но, тем не менее, какие бы фантастические версии не выдвигали ученые, факт остается фактом – обе тенденции накладываясь, только усугубляют общий негативный эффект, создавая крайне опасный колоссальный разрыв жизненных условий в северных и южных широтах планеты.
Общее потепление в развитых северных регионах способствует их еще большему процветанию, благоприятствуя, например, заметному росту в сфере сельского хозяйства и туризма, да и просто повышая жизненный комфорт, вытесняя промозглые жесткие ветра легкими теплыми бризами. Низкая рождаемость приводит к еще большему снижения плотности населения и росту удельной ресурсообеспеченности, что порождает необычные социальные явления как, например, введение своего рода пожизненной ренты, выплачиваемой государством своим гражданам просто за сам факт их существования. При этом, на Юге, бурлящем от перенаселенности, наблюдается полностью обратная картина, когда при постоянном увеличении численности (1,5% в год – в Азии и 3% в год – в Африке), снижается (в абсолютных величинах) доступность основных жизненно важных природных ресурсов (питьевой воды, качественных продуктов питания и т.д.).
Темпы снижения доступности воды даже превышают темпы роста населения в 2 раза. Если сегодня 2 миллиарда населения уже страдают от нехватки воды в Африке и Азии, то к 2025 году в этих регионах вода питьевого качества станет прерогативой избранных, совершенно недоступной для обычного обывателя. В дополнение ко всему опустынивание мировых площадей (превращение пахотных территорий в пустыни) приобрело катастрофические масштабы. За последние 20 лет среднемировая обеспеченность пахотными землями упала с 0,45 до 0,35 Га на душу населения. Но, более того, имея общую отрицательную динамику (в размере порядка 2% в год), в густонаселенных районах Азии и Африки, где, собственно, эта грозная тенденция преобладает, эти темпы значительно выше средних (350 тысяч квадратных километров в год).
Другими словами, суммируя все вышеперечисленные негативные факторы, получается, что будущие перспективы жителей южных регионов планеты выглядят совсем безрадужными и необнадеживающими. Совокупное ухудшение базовых условий жизни, которое никак нельзя компенсировать побочными приятными бонусами прогресса (гаджетами, бытовой техникой, модными новинками) в этих широтах приобрело невообразимые темпы (5-10% в год), что означает, что в ближайшие 10 лет уровень жизни там упадет вдвое, оставляя безрадостный выбор – тихо покидать этот мир или неистово бороться за ресурсы, перемещаясь туда, где они еще остались. Все это создает условия высокой социальной напряженности, которые, повсеместно возникая, все более усиливаются, приводя к наблюдаемым вспышками бурного роста насилия, как в форме эскалации локальных конфликтов, так и роста динамики террористической деятельности.
Нельзя не отметить, что такая вопиющая несправедливость, без всякого сомнения, не может не отражаться на взаимных отношениях Севера и Юга, когда представители последнего уже испытывают на прочность своих более удачливых глобальных оппонентов, выстраиваясь бесчисленным миграционным потоком в надежде получить свою долю жизненных благ. Не сложно представить, как скоро терпению северян придет конец и наступит час «X», когда правые режимы возьмут верх в большинстве развитых стран и миграцию остановят физически. И тогда у человечества возникает неизбежная альтернатива – либо заниматься бесконечным самоуничтожением, силой перехватывая друг у друга доступ к ресурсам, либо научиться рачительно использовать имеющуюся базу.
Исторический опыт, а также понимание человеческой сущности, не оставляя особых иллюзий, подсказывают, что ситуация будет развиваться поэтапно – сначала – проба силы, а после достижения статус-кво – возврат к мирному созиданию. В долгосрочной перспективе в условиях жестоких ресурсных ограничений, выживание будет зависеть от способности эффективно распоряжаться энергоресурсами, запасами воды, полезными ископаемыми и посевными площадями. Другими словами, стратегической глобальной задачей человечества, безусловно, является – освоение технологий интенсификации вышеперечисленных направлений.
Но это – в отдаленном будущем, а что же будет формировать актуальную повестку в ближайшее время? Очевидно – особенности глобальной диспозиции. В Азиатском регионе, априори вынужденном рано или поздно выступить с претензиями по переделу Северной ресурсной базы две быстрорастущие ядерные супердержавы уже определились – Индия и Китай. Параллельно прямо на глазах зарождается в тяжелых муках будущий Ближневосточный монстр, который с большой вероятностью, в итоге, окажется реинкарнацией старой доброй Порты. И если сегодня гордые арабы воротят нос от предложений Эрдогана о создании совместной Неооттоманской Империи под турецким протекторатом, то через какое-то время, оказавшись на грани исчезновения, будут вынуждены склонить голову, покорно подчиняясь приказам новых гегемонов Суннитского Мира в целях совместного захвата и заселения территорий беззащитной Европы.
В условиях непреодолимых идеологических противоречий Восточной и Западной ветвей Европейской цивилизации любые надежды на их объединение (даже перед лицом фатальных угроз) тщетны, так как взаимная неприязнь и недоверие столь сильны (по причине ментальной несовместимости), что заставляют прямо или косвенно содействовать любым агрессивным действиям со стороны третьих сил. И это – главная причина уверенности, в том, что исламский фундаментализм непобедим и рано или поздно реализуется в какую-то грозную и мощную государственную форму.
Не секрет, что быстрое увядание мирового гегемона (Штатов) только обостряет вопросы распределения планетарных ресурсов, выдвигая на первый план первоочередную задачу для их счастливых обладателей – обороноспособность. А это – в первую очередь, развитие военных технологий, к которым можно отнести все – от новых видов вооружений и кибернетических систем, до военной медицины и космоса. Постановка такой сверхзадачи будет предъявлять особые требования к будущим формам общественного устройства, заставляя перестраиваться на новый лад (точнее, уже хорошо забытый старый) – рельсы жестко интегрированной (мобилизационной) экономики, что уже достаточно скоро станет определять особенности формирования новых экономических структур, обязанных отвечать на устрашающие внешние угрозы. Речь, безусловно, идет о каких-то концентрированных инновационных процессах. Но каких именно?
Сможет ли экономическая система, построенная на постулатах коммерческого индивидуализма даже всем своим множеством разрозненных интересов дать адекватный ответ? Вряд ли..., сводя саму идейную концепцию коммерческих стартапов к логическому финалу, открывающему гигантские возможности для грядущих инновационных трансформаций, направленных на кардинальные изменения технологического уклада.
Да, задача нетривиальна. И уже никак не обойтись без направленной мощи фундаментальной науки, что неизбежно сводит на нет доминирующую пока концепцию самозанятости так называемого «прогрессивного» класса, основанную на принципах коммерциализации интеллектуальной деятельности на основе патентного права, так как заложенная в ее основу разнонаправленность усилий никогда не позволит достичь консолидированного эффекта. Ведь, суть стартапа – в поиске простых решений, позволяющих с минимальными затратами быстро приносить прибыль, что полностью соответствует действующим сегодня экономическим императивам, в которых нет и намека на общественные интересы и социальную ответственность.
Другими словами, доминирующая на сегодняшний день либерально-рыночная модель совершенно не подходит для создания по-настоящему инновационной экономики, нацеленной на смену технологического уклада, достижимую только на базе прорывных фундаментальных научных исследований и бурного развития передовых технологий, на первом этапе вероятно нацеленных на повышение потенциала обороноспособности.
Предвосхищая каверзные вопросы, сразу хотелось бы исключить излишнюю полемику на тему якобы изменившейся природы инноваций, поток которых ранее был направлен из оборонных отраслей в гражданские, а теперь (ввиду каких-то непонятных «качественных» сдвигов) повернулся в обратную сторону. С самим фактом такого рода заимствований, конечно, никто не спорит, но вопрос, как всегда – в интерпретации, так как речь идет все о тех же мелких улучшениях в области автоматизации, связи, телекоммуникаций, снаряжения. Что-то пока не доводилось слышать о создании новых видов вооружений на базе гражданских разработок. Более того, это лишь подтверждает тезис о замершем НТП в период последних десятилетий, охарактеризовавшихся доминированием либерально-рыночной парадигмы.
На первый взгляд может показаться, что предложенная тема уже настолько избита, что никаким полезным выводам ее развитие не способствует в принципе. Но это – не так. Наблюдаемая действительность настолько сложна, нелогична и противоречива, что ее фундаментальный анализ (выделение так называемого «сухого остатка») всегда позволяет находить новизну, переходя в практически полезную плоскость и формулируя какие-то важные выводы.
Причем, важнейшие и основополагающие выводы, как правило, лежат где-то на поверхности. Яркий пример – выпукло проступающий во всем вышесказанном тезис о том, что грядущая экономическая модель не будет либерально-рыночной, по крайней мере, в течение какого-то продолжительного периода, необходимого, чтобы прокрутить моховик цивилизации на новый качественный уровень, потому что никакая другая просто не в состоянии справиться с этой задачей, которая сегодня уже встала ребром.
Ну, допустим, с этим очень общим заявлением как-то еще можно согласиться, но как все это будет работать? Ведь государственное управление признано самым неэффективным. А ему родимому придется уже не просто занимать абстрактную ведущую роль, а кроме привычной инфраструктурной составляющей непосредственно развивать все важнейшие инновационные научно-производственные направления.
И здесь, безусловно, скрыта определенная ловушка для любителей не усложнять, для которых ситуация выглядит до безобразия очевидной и в качестве решения невольно напрашивается простая логическая конструкция – для мобилизации, нужна вертикаль, в которую следует встроить надежных людей (силовики вполне подойдут), поставить перед ними очень амбициозные задачи, наделить определенными репрессивными полномочиями, а они уже добьются от трудоспособного населения необходимых результатов.
Но проблема заключатся в том, что преображаясь новыми красками и формами, экономка будущего полностью изменит требования, предъявляемые к управлению инновациями, в которых привычные категории администрирования будут уходить на второй план, оставляя место координации сложнейших процессов творческого созидания. Избитый типаж «надежного» администратора, предпочитаемый в современных системах менеджмента никак не вписывается в структурные принципы будущей наукоемкой экономической модели. Невозможно управлять сложными нелинейными динамичными процессами, будучи не в состоянии просто понять, о чем идет речь, осмыслить происходящее.
Таким образом, необходимым (но не исчерпывающим) условием эффективной работы наукоемких направлений, где ожидаемый результат, в отличие привычной деятельности, заранее не известен (что вытекает из самой эвристической сути творческих озарений) – не просто формальная смена методологических подходов, а самой онтологической природы управления. От канонического шаблонного администрирования, заточенного на какие-то универсальные клише и шаблоны придется полностью отказаться в пользу статистических методов, аналитических инструментов и модельного подхода, так как каждый инновационных процесс совершенно уникален и требует полного погружения, а значит – серьезной теоретической подготовки и детальной проработки решений. Другими словами, новый управленец – если не ученый в чистом виде, то по крайне мере, человек, близкий к науке, обладающий мощным теоретическим багажом, управленческим талантом и творческим потенциалом, необходимым, чтобы эффективно координировать процессы инновационного созидания и принимать важные решения.
И это – второй важный тезис, который, при всей очевидности, вряд ли встретит понимание в широких кругах разношерстного цеха управленцев. Но таким уж новым является изложенный подход? На самом деле – нет. К ярким историческим примерам управленцев-новаторов с уверенность можно отнести С.Н. Королева – отца русской ракетной программы. Многие, конечно вспомнят про его куратора – Л.П. Берию, но управлял ли последний процессами, принимал ли решения? Нет, он ставил задачу (как бы задавая вектор) и обеспечивал необходимыми ресурсами, а все остальное отдавалось не откуп самоуправления, по всем признакам очень напоминающего самоорганизацию (внутренней деятельности научно-производственного комплекса), как известно, запускающуюся при выведении системы из равновесия целеполагающим воздействием при определенной ресурсной подпитке, когда самопроизвольно выстраивается наиболее подходящий порядок для решения поставленной задачи.
Почему же ничего подобного не случилось в «Сколково»? Ведь средства выделялись сполна, основные направления тоже были очерчены, но результат оказался, мягко говоря, нулевым. В чем же причина? Она очевидна – никакого реального целеустанавливающего воздействия создано не было – задача не была поставлена. Сохраняя состояние равновесия, система не могла сгенерировать новый продуктивный порядок. При этом, безусловно, происходила самоорганизация на каких-то локальных уровнях с целью банального расхищения ресурсов, описанная феноменом диагонального эффекта, открытым Л.Н. Никулиным, когда в результате диссипации (рассеяния) ресурсов (в случае «Сколково» речь идет о расхищении колоссальных государственных средств) происходит значительное отклонение от запланированного результата.
И это – похоже, главный вызов мобилизационному пути развития. Вероятно, успехи в борьбе с диагональным эффектом будут определять перспективы ожидаемого цивилизационного прорыва. Если задача централизации легко решается через интегральные способы управления, то устранить коррупционный поток в текущих условиях просто невозможно, так как подавляющее большинство людей слабы духом и не могут устоять перед окружающими их соблазнами. Поэтому, надеяться, на массовую сознательность или страх перед наказанием не приходится, что недвусмысленно подтверждает китайский опыт, где, кстати, до сих пор вовсю действует смертная казнь.
Если выход на необходимый экономической рывок в ключевых отраслях невозможен до устранения диагонального эффекта (расхищение ресурсов и коррупция быстро разложат систему), то придется устранить основной источник возникновения этой проблемы – принцип материального стимулирования. При всей парадоксальности и противоречивости этот вывод крайне логичен, вытекая из понимания бессмысленности борьбы со следствиями. Другими словами, в вопросах управления сложнейшими, ресурсоемкими и сверхсекретными технологиями аспект материального стимулирования должен отсутствовать по определению.
Но как это возможно? Что будет побуждать людей к высокоэффективному труду? Опять насилие в форме тюремных шарашек? Ни в коем случае. Формирование столь сложных высокоинтеллектуальных структур возможно только на добровольных началах, вероятно – на основе самопосвящения великим целям и самоотречения от бессмысленности потребительского хаоса. Речь, конечно, не может идти о массовом перевоплощении. Да этот и не требуется, так как речь идет об очень специфических процессах, в которых задействуется относительно небольшое количество людей – наверное, тысячи, ну, может – десятки тысяч – то есть сотые доли процента населения. И не смотря на всю фантастичность описанного сценария альтернатива ему пока не просматривается...
Качественный духовный скачек самосознания, необходимый для формирования новой интеллектуальной элиты – движителя будущей экономической повестки опережающего развития, воплощенной в невиданные доселе организационные формы, описание которых будет предложено вниманию уважаемого читателя в следующем выпуске...